«“Делать было нечего, пришлось все делать так, как мне сказала Эйдотея,”» — говорю я сам себе, сказал я Телемаку, выдохнул я на ухо Елене.

«“Эйдотея?”»

«“Дочь Морского Старца, по крайней мере она мне так представилась, — сказал я. — Я взял с собой троих матросов, и мы закопались в песок на пляже; а она обернула нас шкурами молодых тюленей. «И постарайтесь даже носа не высовывать», — сказала нам Эйдотея. «Кто же станет ластиться к вонючей морской твари?» — спросил я. Она ответила: «Отец. Попробуйте амбросию, чтобы не так воняло; он раньше полудня тут не появится».

Она сунула нам под нос по щепотке и исчезла, как обычно, в набежавшей волне; прошло совсем немного времени, а мы уже были просто никакие; «А что, тюлени, они тоже люди, — согласились между собой мои матросы, — чем дольше лежишь тут на пляже, тем они на вид приятнее». Потом они устроились поудобнее и отправились блуждать по царству снов; я бы тоже последовал за ними, но когда она принялась раздавать амбросию, я, помимо благодарности, почувствовал здесь какой-то подвох. Пообщаешься с мое с Одиссеем, вообще перестанешь доверять кому бы то ни было. Я брал понюшку, а потом откладывал эту радость в сторону, пока не начинало вонять тюленем, потом еще одну понюшку, и так далее. И даже при таком осторожном обращении едва не потерял контакта с реальностью. Я что, опять в конском брюхе? Елена сидит на моем вдовом троне — или это мне приснилось?”»

«“«Проснись», — сказала придавленная к палубе Елена; я пришел в себя и понял, что плачу; «Я пришел в себя, и понял, что я на пляже острова Фарос. Настал безоблачный полдень, если только мне это не приснилось, целый гарем морских коров вынырнул из пучины, чтобы погреться-поваляться на бережку, женщина — она в любом обличье женщина. За ними выплыл и старик Протей, о вкусах не спорят, пересчитал их, и нас заодно с ними, возраст, он, конечно, и на зрении сказывается тоже; потом он растянулся у входа в пещеру — и, едва услышав первый храп, я прыгнул на него»”».

«“«Попался!» — крикнул я”,— крикнул я», — кричу я спросонок. «“«Товарищи мои, едва заслышав мой вопль, тоже проснулись и вцепились в старика; один ухватил его за бороду, другой за руки, а третий за длинные седые космы; мне достались ноги, и я держал их что есть мочи. Сперва он обернулся львом, сожрал бородового, какая незадача; потом змеем, укусил волосяного, которому теперь не за что было ухватиться»”».

«“Как, собственно, и ручному”,— заметил Писистрат, сей неусыпный критик, коему, а заодно и Телемаку, я объяснил, что в то время как ручник, который чуть позже стал лапником, подвергался несомненной опасности как подо львом, так и под змеем, а волосяной, он же гривный, был сверху и в относительной безопасности, первый ускользнул от первой благодаря посредничеству нижеследующего, бородового, счастливому в отношении нижеследующего, лапника; последний же пал жертвой последнего по причине выраженной наклонности последнего, несчастливой в отношении вышеследующего гривного, жалить все то, что окажется перед глазами — то есть, строго говоря, в предыдущих фазах, руколапника, однако, строго говоря, теперь, то есть позже, гривного-волосяного, благодаря, так сказать, круговому вращению змея вокруг своей собственной оси».

«“Ага, понятно”».

«“«Отчего так трудно было ухватить леопарда, в которого Протей превратился следом, когда остались только я и лишенный точки опоры на теле Протея ручник, то есть теперь снова лапник, только на сей раз его не прикрыли ни бородовой, ни волосяной, а потому его мигом и схрумкали, какая незадача. До меня бы тоже добрались, леопарды народ гибкий, но, плотно пообедав моими товарищами, он теперь превратился в вепря…»”»

«“«Ага»”».

«“«Который, как ни вертись он волчком, так и не смог достать до своего хвоста, в который я вцепился мертвой хваткой»”».

«“«А не в задние ноги? Я думала, ты был заднелап…»”»

«“Я как раз собирался спросить об этом же са…”»

«“Протей во льва, ноги в задние лапы, — ответил я, — ответил я. — Лев в змея, лапы в хвост. Змей в леопарда, хвост разом в хвост и в задние лапы; на свое счастье, я перешел с хвоста на хвост”».

«“Леопард в кабана?”»

«“Длинный хвост в короткий, слишком короткий, чтобы он достал меня клыками. Вот тут-то и начались проблемы”». (»)

«Я ответил им: “Зверюга есть зверюга, — ответил я ей. — Если тебе удалось ухватиться как следует, главное — не разжимать рук…”»

«“А действительно попотеть мне пришлось, когда Морской Старец обратился в соленую воду. Попробуй удержать в объятьях океан! Я старался как мог, тискал лужу на песке, но значительная часть воды тут же впиталась, еще того большая убежала к морю, а в море я увидел тебя, ты вышла искупаться, нечего сказать, нашла время, и ничуть не догадывалась при этом…”»

«“Это я рассказываю Елене, покуда мы, сцепившись на кормовом люке в любовном объятии, мчимся по волнам на север. «Мне нужно было искупаться», — сказала она; «А мне выпить, — сказал я, — ибо, насколько знаю, ты можешь вся, с ног до головы, быть сейчас в Протее, в грязном морском старикашке. Даже когда моя лужа превратилась в толстое, обильное листвой дерево, мне все-таки было не по себе; кто сказал, что он не может превратиться в две разные вещи одновременно? И буду я лежать, несчастный древофил, час за часом, а у меня над головой, в развесистых, как рога, ветвях, будет куковать кукушка…»”»

Вот в чем всегда была моя проблема: слишком богатое для настоящего героя воображение. «“«Вот в чем всегда была моя проблема: слишком много времени, и в голову лезут мысли. Мое время смертно, а у Протея — бес-; что, если он подревесничает тут годок-другой, пока я сам не отцеплюсь? И что я на самом деле сжимаю в объятьях? Если однажды Протей был Морским Старцем, а теперь стал деревом, тогда Протей и не был ни тем, ни другим, а был он исключительно Протеем; в объятьях я сжимал некую грезу. Но если настоящему Морскому Старцу пришла на смену настоящая вода, и так далее, тогда эта греза — Протей. И Менелай! Потому что и я ведь менялся по ходу этого долгого н жаркого дня: менял свое мнение, местоположение, незаметно старел. Как добиться того, чтобы «старый» (то есть, молодой) Менелай снова стал самим собой? Эйдотея забыла мне сказать об этом! Откуда мне знать, что нимфа не была в действительности Протеем в очередном своем обличии, а ее совет — уловкой, чтобы связать меня на веки вечные, пока он сам станет тешиться с Еленой?»”»

«“А что это все-таки был за совет, точь-в-точь?”»

«“Писистрат, это ты? Именно этот вопрос и задала мне Елена, точь-в-точь: «А что это все-таки был за совет, точь-в-точь?» И: «Как ты ее заставил обманывать собственного отца?» — «Всему свое место», — сказал я», — сказал я. «“Твой вопрос — точь-в-точь вопрос Протея; так я ему и ответил, когда он спросил, отвечу, когда ты спросишь”».

«“«Не просто уследить за этакой историей», — заявила моя припалубленная супруга». Одиссеид и Несторид согласились». Согласился я. Но возможен ли странствующий герой, который просто прошелся бы коротенькой прямой дистанцией, начал бы свою историю с ее началом и закончил бы в конце? «“«Еще труднее было удержать Протея. Я, должно быть, задремал, задумавшись, погрузившись в разрешение неразрешимых проблем, и увидел себя все в том же старом сне, в конском брюхе или в супружеской спальне, а когда проснулся — руки мои обнимали пустоту. Дело шло к вечеру. Я был выжат до последней капли. Я цеплялся за». («») «За?» — «Ничто. Ты снова была на корабле, день догорал, я слышал гогот моряков, клекот морских птиц, солнце, ухмыляясь, село в винноцветное море, а я все цеплялся и говорил: и вслух, и сам себе: «Дурак ты, Менелай, ты — смертный, обнимающий бессмертное. Люди смеются, боги насмешничают, он же химера, рогатая чайка. Во что он там вцепился? Почему не хочет отпустить? Какую злую шутку ты с ним сыграла, Эйдотея, с чужаком в твоей родной стране?» Я мог бы отпустить, разжать руки, но проклятая моя фантазия шепнула мне на ухо: «Протей превратился в воздух. Или, вот еще…”»”»

Держись, Менелай.

«“«Я еще долго так стоял, изображая сведенными судорогой руками омикрон. Пришел прилив и залепил мне водорослями ноги; рыбешки целовали меня в пятки; крачки обосрали меня с головы до ног; весь в пене и в ракушках, обделанный, блохастый, я мог и вправду быть тем самым, что теперь, в последнем свете сумерек, увидел у себя в объятьях, морским стариком, таким же, только цветом потемнее»”».

«“«“Ты поймал меня, Атрид», — сказал он, если только не я сам себе это сказал»”».

«(«((«Меня тоже».))»)»

«“«“И не отпущу, — сказал я, — пока нс получу того, что мне нужно». — Он спросил меня, что, собственно, мне нужно», — как и Елена», — как и Телемак. «“«Сам(а) знаешь, зачем я буду говорить»”», — ответил я им всем. «“Затем он предложил мне отпустить его, а он мне все расскажет, а я — рассказать мне все как есть, и тогда я его отпущу. «Глупый смертный! — сказал он, вот такая у них манера выражаться. — С чего ты взял, что ты — Менелай, который держит Морского Старца? Почему бы Протею не обернуться Менелаем, или даже Менелаем, который держит Протея? А ну-ка пусти…”»”» Никогда в жизни. «“«“Мы, ясновидящие, видим будущее и прошедшее, но не видим того, что посередке. Я знаю, кем ты был и кем будешь; но как ты здесь-то оказался? Который это бог стал обучать смертных боголовству”»”».

«“«“Это долгая история”,— честно предупредил его я»”».

«“Не понимаю, зачем нужно было ему ее рассказывать, — проклюнулся Писистрат, — Если ясновидящий видит прошлое и будущее, значит, он видит и настоящее, каковое само по себе лишено протяженности, и так далее. Или же, если его ясновидение носит относительный характер, погружаясь во тьму с приближением к Теперь от далекого и прозрачного Прежде и такого же далекого и ясно видимого После, даже и в этом случае ему не было необходимости что бы то ни было у тебя вызнавать”.— “Да или ты?” — “Ну, скажем, сегодня он видит вчера и завтра; следовательно, вчера он видел сегодня, поскольку для него оно было завтра. Знать прошлое — то же самое, что знать все то, что ты когда-то знал, знать будущее — знать то, что ты когда-нибудь узнаешь. Но в случае с ясновидящими, то, что ты когда-то знал, включает в себя твое тогдашнее будущее, то есть нынешнее настоящее; а то, что ты узнаешь, — твое тогдашнее прошлое, то есть то же самое настоящее. Из всего вышеизложенного вытекает, как будущее из прошлого, один простой вывод: от того, кому ведомы грядущее и прошедшее, укрыться не может ничто, в том числе и настоящее. Нет, это не ты обманул Протея, а Протей — тебя”».

Я рассказываю все, как оно было на самом деле. «Мы еще долго сидели в темной и сонной зале: Менелай с полой плаща в руках, бессонный Несторид и, может быть, Телемак. Когда повеса Орион задрал свою ногу над Лакедемоном, я отставил церемонии и кубок и сказал: «Я рассказываю все, как оно было на самом деле. Я долго размышлял над тем, кто кого одурачил, чьи новости и для кого были на самом деле новости; не отпуская Елену, по-прежнему прижав ее к смолистой решетке кормового люка, я сказал: «Когда хитроумный Протей поклялся, что готов меня слушать сколь угодно долго, я с тяжелым сердцем крикнул: “Когда я доберусь до цели, сквозь все покровы истории? И сколько покрывал мне придется откинуть, чтобы найти наконец Елену обнаженную?”»

«“«“Я знаю, что мы сделаем, — сказал Протей. — Ты расскажешь мне то, что я хочу знать; потом я скажу, что тебе делать». Ничего не оставалось делать, кроме как пересказать историю про меня и про скользкую Эйдотею: