Начало: в середине, чуть после середины, готово почти на три четверти, скоро уже и конец. Подумать только, и все это время одна и та же дрянь: бесстрастность, голые абстракции, pro, dis. А будет еще того хуже. Имеет ли смысл продолжать?

Сюжет и тема: понятия и представления, еще не успевшие проявиться в полной мере, но уже искаженные. Конфликт, перипетии, кульминации нет. Худшее впереди. Все на свете ведет в никуда: будущее время; прошедшее время; настоящее время. Превосходная степень сравнения. Вот последний вопрос: неужто ничто нельзя осмыслить? Разве этот вопрос не последний? Если нет, то конец близок. То есть в буквальном смысле. Просто больше так нельзя, и все.

Кажется, она идет сюда. История нашей жизни. Последнее испытание. Попытайтесь заполнить пустые места. Единственная надежда — попробовать заполнить пустоту. Сотри с лица земли то, чего не можешь встретить лицом к лицу, или заполняй пустоты. Словами или, еще того, большим количеством слов, иначе я его заполню этим существительным в творительном падеже. Дада, это она уже говорила. Я думаю. И что теперь. Все на свете уже было когда-то сказано, и повторяется вновь и вновь; мне все это надоело не меньше твоего; нечего сказать. Скажи: нечего.

Что нового? Ничего. Стандартная фраза в начале художественного текста. Интригует и берет за живое. Прости, если я помешала Литературному Процессу, сказала она, и тон ее придаточного предложения имел означать не злую, добродушную иронию, однако в действительности здесь звучала плохо прикрытая — и оттого еще более агрессивная — стервозина. Конфликт задан, хотя детали еще прорабатывать и прорабатывать. Конфликт стандартный. Давайте опустим ненужные подробности. Чего тебе от меня нужно? О чем будет история — на сей раз? Все та же старая история. Просто подумала, дай загляну, вдруг ты все еще здесь. Чуть раньше. Что? Я сказал, хватит. Слишком поздно. Может, начнем сначала? Что прошло, то прошло. Да нет, совсем наоборот, то, что ушло навсегда, всегда с нами. В настоящем. А будущее? Пустота. А это все — всего лишь наполнитель. Не вешайте трубку.

Все еще. В каком это смысле? Среди герундиев. И что сие имеет означать? Ты что, всерьез вообразила, что я намерен заполнять пустые места? С какой стати? А с другой стороны, почему бы и нет? С чего это ты решила, что я не стану вместо этого заполнять пустые места? Беседа, так сказать. Будем продолжать или закончим прямо здесь и сейчас, а, как тебе кажется? Неопределенность. Мне-то плевать, и на это в том числе. В любом случае скоро все кончится. Вот только становится все хуже и хуже. Что бы ни случилось, кончится все отвратительно. Давай по крайней мере хоть раз поговорим по- настоящему. Диалог или монолог? А с самого начала — что это было такое? А почему ты меня об этом спрашиваешь? Ну что теперь на это скажешь, когда уже столько времени прошло? Дай-ка подумать; я просто хочу подумать. Все та же история. Или. Или? Молчание.

А что, не так глупо. Молчание. Бывают вещи и похуже. Назови три. Это, то, другое. Еще что-нибудь на выбор. А кто тебе сказал, что есть выбор?

Давай попробуем еще раз. А я именно этим и занимался; думал, покуда у тебя сплошная пустота. История Нашей Жизни. Во всяком случае, это может оказаться последним поворотом сюжета. Финал может быть отчаянно жесткий. Это уже говорилось. А кому какое дело? Пусть финал будет — пустота, пустое место; все что угодно, только не это.

Нет, все-таки настолько худо еще не бывало. Было как-то полегче. Даже не без своих маленьких радостей. Для кого? Для нас обоих. Чтобы что? Осложнить конфликт. Мне это надоело. И что тогда? Закончить эту фразу, если мне будет позволено затронуть больную тему. Да никаких проблем. И никогда не было. А теперь уже не выйдет; мы не можем себе этого позволить. Ты не можешь заполнить пустоту; я не могу заполнить пустоту. Или не стану. Мы что, об этом намеревались поговорить, о наших совершенно непристойных проблемах сугубо вербального характера? Это будет наш с тобой последний разговор. Да о чем вообще говорить? Ты вообще меня замечаешь? Только попробуй, уйди! Никогда не провоцируй отчаявшегося человека. Давай-ка, потихоньку, спокойно, предложение за предложением, как старый рецидивист. Кто-кто? Имя нарицательное. Или еще какое-нибудь нарицательное имя. Держи себя в руках. Или, скажем, фальсификатор-хроник; прикован к перу на пожизненное. То есть до самого посмертного. К делу, ради всего святого, к делу! Не время. Валяй, ври дальше.

Как я уже отметил в самом начале, мы уже успели отмахать больше половины: юношеский пыл, невиннейшая экспозиция, поступательное развитие сюжета — это все уже позади. Какие мы стали искушенные. Я не стану обращать на нее внимания, клятвенно пообещал он, и продолжил. В этот нечеловеческий, бессильный, последний грамматически зависимый час, когда мы воочию убедились в несостоятельности гуманистических ценностей, всех до одной, и не только любовь, достоинство и красота, но даже сострадание и доступность являются не более чем двумя-тремя прямыми дополнениями, необходимыми только лишь для того, чтобы изящно закруглить фразу…

Это история? Да, это история, спокойно ответил он, или будет таковой, если автор сможет довести ее до конца. То есть ты, я полагаю, имеешь в виду, без отступлений и перебивов? — перебила она. Я ничего не могу довести до конца; это мое последнее слово. Но что делает историю историей, как не отступления и перебивы? Перипетии. Способствуют эскалации конфликта. Пожалуйста, дай мне начать сначала.

Когда-то много лет назад тебя вполне удовлетворяли случайные радости и красоты писательской техники: неожиданный образ, свежий и вместе с тем точный выбор слова, незабываемое сравнение, которое по размышлении обрастает все более глубокими и тонкими смыслами, совсем как незабываемое сравнение. Кто-нибудь, пожалуйста, остановите меня. Или захватывающий диалог, так сказать. Например?

С чего это ты взял, спросила она, употребив длинный деепричастный оборот, какого никак не произнесешь на одном дыхании, столь характерный для авторских фраз, сопровождающих реплики персонажей в прозе девятнадцатого столетия, что образованные люди вроде нас с тобой изъясняются, как персонажи в какой-нибудь выдуманной истории? Даже авторские реплики к диалогам присобачил, добавила она с видимой неприязнью. Не вкладывай слов в ее уста. Все та же старая история, да еще к тому же и старомодная. Даже если я впишу в пустое место кончиком моего застоявшегося пера? Что ж, ничего нового здесь нет, если за цифрами увидеть факт. Хоть на что-нибудь сгодится. Любая история пишется красными чернилами, чтобы из фактов сделать цифры. Сама идея безумна изначально.

Следовательно, с нее бы можно и начать.

Нет, назад дороги нет, мы слишком далеко зашли. Всему на свете пришел конец. Назови восемь. Истории, роману, литературе, искусству, гуманизму, гуманности, личности самой по себе. Погоди: наша история еще не закончена. А как же ты и я, и Ховард? — прошептала Марта, пытаясь за деланно саркастическим тоном скрыть промелькнувшие тревогу и неуверенность: ее глаза помимо воли скользнули по заполняющему пустоту инструменту в его руке. Деланно и впрямь; убери эту штуку подальше! И к чему отнести это промелькнувшие? Где промелькнувшие? Человек, который не в состоянии обнаречить глагол, должен по крайней мере уметь говорить на правильном литературном языке.

Напряженный момент в становлении нашей истории. А знаете ли вы о том, заявил рассказчик, нет, вы не знаете, об этом никто даже и не догадывается, особенно в наши дни, сколь близок может быть конец, да и когда он наконец наступит, кто вам сказал, что вы об этом узнаете? Кто может сказать, как близко вселенная подошла к концу гарантийного срока действия. Или взять, к примеру, двух людей, из истории, типа тех, что, возможно, было некогда рассказывать. Любовные интриги, литературные жанры, третий том в типичном романе-хронике, четвертый — все цветет и приходит в упадок, разве не так, от примитивно-классицистических форм, через манерно-барочные к абстрактным, стилизованным, дегуманизированным, герметическим, пустым. А как же ты и я, и Розмари? Эдвард. Заснято! Терпение. Рассказчик понимает, что аудитория больше не холит его и не лелеет. И наоборот. Он, однако, даже и не подозревает о некоем вполне заурядном существительном, которое вот уже несколько месяцев таится в ней, сам его и назови, под ее ночной сорочкой с глазком на интимном месте. Вот уж ляпнул. Смысл-то от этого не изменился. А по ночам, мне кажется, когда я сплю и вижу сны, она вынимает его наружу. Так что никаких ляпов. И смотрит на него, и вздыхает, может быть, всякую ночь чуть более мрачно. Это что, шутка такая? Мир может кончиться раньше, чем это предложение или просто чем чья-либо жизнь. И/или чья-либо другая. Это я метафорически. А предложение кончилось? Почти. Нельзя сказать, сколь длинным выйдет предложение, пока не доберешься до точки. Такое впечатление, что кто-то здесь собрался заполнять пустоты. О чем вся эта чушь?

А может, и не чушь. В любом случае скоро все кончится. Как уже говорил наш рассказчик, всему на свете уже давно пришел капут, и пусть даже нам простительно наше страшное нежелание замечать подобные вещи, по правде говоря, наше блядское столетие, к примеру, приближается к трехчетвертной отметке, да и персонажи в этой истории, к примеру, тоже далеко не первой свежести, как, собственно, и сюжет. Считай, что выдохся. Тогда, так его растак, какого черта нам не дать занавес. Погоди-погоди. У нас остались нижеследующие три возможности, по крайней мере теоретически. Чушь собачья. Возьми себя в руки, слишком рано заполнять бланк. Надеюсь, рассказ будет краток.

Короче, чем кажется. Он кажется бесконечным. Скажи спасибо, что это не роман. Роман есть сказуемое прилагательное, как и невинный анекдот из тех далеких времен, когда жизнь имела подобие смысла, а подлежащее соединялось с дополнением простой человеческой связкой. Нет, эти вещи больше не в ходу, как ты уже, вне всякого сомнения, соизволил заметить. Тут кто-то, насколько я понимаю, говорил о каких-то возможностях, числом три. Первая — омоложение: став изможденной пародией на себя самое, может быть, форма. — Форма чего? Чего угодно — может этак по-неопримитивистски восстать из собственного пепла. Утомительная перспектива. Другая, более привлекательная, но едва ли более вероятная в наши продвинутые времена, состоит в том, что нечто новое и энергичное вытеснит наше нынешнее бог знает что и встанет на его место: в кончине романа и рассказа, продолжал вещать он, не стоит, в этом случае, видеть смерть повествовательного искусства в целом, как и необходимость заполнять пустоту останками использованной и разложившейся на составные части пустоты. Конец одного пути вполне может стать началом другого. Лично мне это пойдет только на пользу. Хотя революция может оказаться не такой уж и бескровной, как то представляется вам в настоящий момент. Ну что, попробуем? Никогда не провоцируй человека, который сыт по горло.

Последняя возможность носит, грубо говоря, временно уместный характер, признал чуть погодя рассказчик, как всегда, в своем репертуаре, этой так называемой истории, не обращая внимание на растущее нетерпение и даже откровенно враждебную нетерпимость аудитории, но чем черт не шутит, а ведь каждое дописанное до конца предложение есть шаг по направлению к этому самому концу. То есть, короче говоря, день да ночь, сутки прочь. Все, как мне кажется, зависит от точки зрения. Продолжай. А я что делаю. Есть кому-то до этого дело или нет. Последняя возможность заключается в том, чтобы обернуть чувство конца, истощенность, парализующее знание себя и собственной природы и суперкарго накапливающейся с каждым днем, давящей истории… Продолжай. Продолжай. Обратить чувство конца против него же самого, чтобы сделать что-то новое и действительно стоящее, сутью и смыслом коего будет невозможность сделать что-то новое. Что за тошнотворная идея. Ну, и как это повлияет на господствующие в человеческом мышлении аналогические структуры? Мы даже и досюда добрались, а? Гляньте-ка, как далеко мы забрались все вместе. Может, выйдет и так далее, до самого конца? Не думаю. Еще одной фразы — и то будет многовато. Только в том случае, если ты считаешь, что конец не за горами, в любой момент; меня поражает, как он до сих пор еще не наступил. Если чего нарочно ждешь, ни в жисть не дождешься.

Молчание. Вот как мне кажется. Четвертая возможность. Молчание. Общая анестезия. Самоугасание. Молчание.

Историчность мышления и уверенность в своих силах, торжественно заявил он, будучи неизбежны, мало того, их даже следует всячески приветствовать; они, однако, — неотвратимый смертный приговор невинности и непосредственности. Возможно развернутое определение в качестве придаточного. Будь то в людях, в искусстве или о делах любовных, стоит вам только ввести четвертую составляющую, и третья покажется не такой уж и роковой. Именем страдающего человечества, прекрати эти разглагольствования. Уже прекратил. А история? Есть тут вообще какой-нибудь сюжет? К чему все это нас выводит?

Кульминации нет. Есть история. Законченная? Не вполне. История наших жизней. Последнее слово прозы, если без ложной скромности. Я избрал манеру повествования от первого лица единственного числа, чтобы сместить интерес с чисто технических особенностей (таких как непереносимая в обычной ситуации саморефлексия текста, высокий уровень абстракции или пустота) в область природы и ситуативной обусловленности повествователя и его визави, невзирая на вполне очевидную вероятность того, что повествователя и его визави могут спутать с повествователем и его визави. Профессиональный риск. Техника, как вы понимаете, носит довольно продвинутый характер, но сама ситуация и система персонажей характер имеют привычно-драматический. В таком случае, может быть, один из них, тот единственный, которого можно принять за одного из них, произнесет этакую развернутую речь в этакой старомодной манере, огруженную этакими допотопными чувствами. Да сколько угодно.

Я начинаю совершенно спокойно, хотя по ходу дела могу и поднять тон. Иногда кажется, что в единый миг все может стать иначе и — много лучше. Проклятые времена, мужчину все еще хотят видеть решительным, уверенным в себе, смелым, находчивым, прилагательное и прилагательное. Женщина до сих пор нравится людям: одухотворенная, сердечная, верная, мягкая, прилагательное, прилагательное. Подобный мужчина и подобная женщина столь же возможны, сколь и выведенная в данной истории пара, и даже куда более реальны, чем они. Такое впечатление, будто они живут в некой комнате, в том же доме, что и мы, вот только мы никак не можем отыскать дверь в эту комнату, хотя она и расположена так близко, что до нас доносится эхо их голосов. Опыт не ожесточил их, но сделал мудрее; познание не сделало их души черствыми, но, напротив, смягчило их; в свои сорок и пятьдесят, и даже в свои шестьдесят, они сильнее и жизнерадостней, они стали куда более цельными личностями, чем были в двадцать; они взирают на двадцатилетних с сочувствием и симпатией. Ну? И почему же пара в этой истории — не эти самые мужчина и женщина, которых так легко себе представить? Господи, как меня достало всяческое умничанье! Меня тошнит от всей этой тошнотины! Параллельные конструкции, для того чтоб подчеркнуть смысловой параллелизм! Эта идея, за которую ты хватаешься как за соломинку, она же мертворожденная, простите мне подобную фигуру речи. Ложная, так сказать, беременность, простите за фигуру. Разрази меня гром в том случае, если вина лежит исключительно на мне. Признайте свое соучастие. Сами видите, я пытаюсь хоть что-то сделать с имеющимся в наличии бардаком; только ради этого и сел писать эту историю. Тавтология! Не теряй самообладания. Ты говоришь, что говорить об этом, вместо того чтобы просто взять и сделать, — значит, заранее обречь себя на поражение; но в том-то все и дело, чтобы признать и осознать то, что я делаю, в то время, как я это делаю. Поражение, оно ведь подразумевает некоего победителя, не так ли, а кто еще способен сыграть эту роль, кроме пустоты? Только над ней мы и можем одержать нашу последнюю победу? Я прав? Так вперед! С открытыми глазами.

Нет. Единственный способ выбраться из зеркального лабиринта — это закрыть глаза и вытянуть перед собой руки. И дать себя увлечь некой героической метафоре, я думаю, что-нибудь вроде сравнения.

Чтобы хоть что-то понять, нужно двигаться в одном и том же направлении. Уфф. Мы должны из ничего вылепить нечто. Невозможно. А у мистиков получается. Не только обращают противоречие в парадокс, но и задействуют его, чтобы продолжать жить и работать. Я бы не стал ставить на это деньги. Я ставлю на это свои клише, и твои тоже. Интересно, что ты имеешь в виду? Давай, валяй, опровергай; всякое отрицание — очередной вздох, всякое слово приближает нас к концу.

Что ж, прекрасно: написание этой истории, вроде как последней из последних, само по себе есть форма художественного заполнения пустот, или художественная форма того же самого, если тебе так больше нравится. Мне — нет. Что я имею в виду? То же самое, но иными словами. У повествователя, насколько я понимаю, всего лишь два выбора: либо бесконечная последовательность последних слов, и тогда он становится чем-то вроде стареющей актрисы, которая дает одно прощальное представление за другим, — либо действительная пустота. И я действительно, в прямом смысле слова намерен заполнять пустоту. Это что, проверка? Но первая из них презренна сама по себе, вторая же непременно сделается таковой, когда весь остальной мир пожмет плечами и отправится по своим привычным делам. Так же, как сделает на его месте всякий свободный человек, в том случае, если придаточное предложение, откровенно аналогическое по конструкции. По правде говоря, рассказчик сам загнал себя рассказом в угол, положение дел скорее уссышься, чем конец всему, его положение абсурдно, и поэтому он обзывает абсурдным весь мир. Оттого, что у некоторых писателей в карандашах не хватает стержня, письмо в тираж не выходит. Тут они, не сговариваясь, улыбнулись, помимо собственной воли. Тут они, не сговариваясь, с ненавистью посмотрели друг на друга, помимо собственной воли. У каждой женщины где-то в районе подвязки спрятан надежный стилет. Чтобы ее разоружить, нужно, так сказать, не дать себя охолостить. Тут они, не сговариваясь, помимо собственной воли. Ну что, добрались мы наконец до сути? Не вполне. Там, где есть жизнь, есть надежда.

Да нет никакой надежды. Не работает. Однако альтернатива состоит в том, чтобы придумать альтернативу. Да никакая это не альтернатива. Покуда я ее таковой не сделаю. Только попробуй, и вообще, прекрати об этом всяческие разговоры, прекрати об этом, прекрати! Никогда не провоцируй отчаявшегося человека. К женщинам тоже относится. Это единственное, что может довести даже первый член обычной метафоры до ее второго члена. Слова, слова, слова. Да-да, продолжай, я думаю, литература никогда не сможет подняться до адекватной передачи абстрактного, как, например, скульптура, докажи, ну и нашел ты время говорить на подобные темы, антиклимакс, вот в чем все дело, попробуй-ка сформулировать в достаточной степени изящную причину. Ну что ж, поскольку дереву и металлу от природы свойственна некая естественная притягательность и они обладают свойствами реальности первого, так сказать, порядка, слова же — начать с того, что они искусственны и придуманы специально для того, чтобы представлять нечто отличное от самих себя. Продолжай, пожалуйста, двигай дальше. Я и сам собирался. Вот только попробуй. Ладно, ладно: попробуйте сами, сварите из железных прутьев несколько абстрактных композиций, и на выходе вы все равно получите настоящее железо; но если вы составите несколько абстрактных композиций из слов, вы получите бессмыслицу. А что плохого в бессмыслице. Например. О, Господи, черт тебя побери; возьми линейный сюжет, возьми разрешение конфликта, возьми третье по счету прямое дополнение, со всеми делами, может быть, это все понятия и устаревшие, да, собственно, такие они и есть, без сомнения, совершенно несостоятельные в наши нынешние времена, безо всякого сомнения, но ведь живем же мы до сих пор в согласии с часами и календарем, это я просто ради примера, и, пусть времена года возвращаются снова и снова, наши годы к нам, несчастным смертным, не вернутся; мы устаем и стареем, мы начинаем думать о том, как все было раньше, или могло быть, и как теперь фактически обстоят дела, и фактически мы впадаем в раздраженность и в отчаяние, а средств осуществить что-либо у нас становится все меньше, и слов тоже.

Двигай дальше. Это невозможно. Да-да, и впрямь пора двигать, уже поздно, еще один шаг и привет, нам обоим. Неопределенность. По правде говоря, ты сама меня вынуждаешь, по правде говоря, люди ведь до сих пор как-то живут, каждый своей жизнью, какой бы ничтожной, безрадостной и краткой она ни была, короче, чем ты думаешь, и у людей есть характеры, а у их поступков есть мотивы, которые мы с большей или меньшей долей невероятности угадываем по чисто внешним признакам, как то: внешность, речь, поведение и так далее, ты меня не слушаешь, да брось ты, продолжай, чем еще я, по-твоему, занимаюсь, люди по-прежнему влюбляются, и расстаются, ага, туда-обратно, туда-обратно, и они доставляют друг другу радость и причиняют боль, разве не так, и делают они все это на все тот же более или менее привычно-драматический манер, вышел он из моды или нет, двигай-двигай, а я и двигаю, и то, что между ними происходит, есть не только самое интересное, но и самое наиважнейшее из всего, что только есть в этом сраном, на смерти построенном мире, пардон за прилагательные. И не чем иным, как именно этим, моя дорогая, именно поисками способов выразить все это писатели и занимаются в сей прилагательное, прилагательное час столь же то же самое то же самое того же самого существительного, что и раньше, иначе их, то есть, собственно, наша проклятая привычка к самокопанию приведет их, то есть, собственно говоря, нас, к, ну вот, начинается, говори уже прямо, а я и собираюсь, сделай милость, хоть раз в жизни, скажи просто и прямо, по-английски, а я именно к этому и веду, себя и свое гребаное антиклимактерическое существительное, мы сами друг друга толкаем на то, чтобы заполнить пустоту.

Доброй ночи. Что, уже все? Ты что, не в состоянии читать между строк? Еще один шаг. Доброй ночи, неопределенность, доброй ночи.

О, Господи запятая как я ненавижу всяческое самокопание. Я презираю то, до чего мы дошли; наша отвратительная отвратность вызывает во мне отвращение, наше место наше время наше положение вещей, наше отвратительное искусство, эта в равной мере необходимая история. Пустоты наших жизней. Уже почти все. Пусть dénouement наступит поскорей и — неожиданно, по возможности безболезненно, по крайней мере быстро, главным образом поскорей бы. Ну, живо, живо! Господи, да разве это когда-нибудь…