Мы взглянули на смех и юмор с разных сторон. В первой главе, обсудив философские, психологические и семиотические аспекты этих явлений, мы обнаружили, что юмор в широком смысле слова противостоит всем прочим человеческим чувствам. Это единственное чувство, которое не реляционно, а целиком субъективно. У юмора нет никаких объектов во внешнем мире, следовательно, нет и семантики. То, что именуется «семантикой юмора», насквозь недоброкачественно и не заслуживает серьезного изучения. Если подходить к семантике юмористических текстов с серьезными мерками, как это обычно делают лингвисты, то специфика таких текстов по сравнению с «доброкачественными» текстами исчезает, а потому главная цель анализа не достигается. В частности, «оппозиции скриптов» и «смены фреймов» не специфичны для юмора и не составляют его сути. Суть юмора –  в одной-единственной оппозиции: серьезность/несерьезность; все прочие оппозиции нейтрализуются юмором.

В отличие от красоты и всех прочих качеств, которые лишь частично заключены в субъекте оценки, а частично в ее объекте, «смешное» –  психологическая и языковая фикция, лишенная какого-либо объективного содержания. Объект дает субъекту лишь внешний, формальный повод для отключения серьезного отношения. В основе комического –  нейтрализующее метаотношение субъекта к собственной серьезности. Подлинные объекты комического –  мысли, чувства и слова самого субъекта, а единственный механизм комизма состоит в уничтожении их содержательной связи с реальностью и в игре с пустыми представлениями, освобожденными от бремени смысла.

«Чистый комический образ» примитивен и бессодержателен. Это не альтернативный образ объекта, не следствие изменения отношения субъекта к объекту, а всего лишь результат временного «поглупения» субъекта, который начинает смотреть на мир с точки зрения низшего Другого, одновременно рефлектируя над своей мнимой регрессией. Базовая для юмора оппозиция «ум/глупость» нейтрализуется на метауровне подобно всем другим оппозициям, лежащим в основе культуры. В архаических смеховых «обрядах перехода» этому соответствует оппозиция «культура/природа» («космос/хаос»). «Подражание худшим людям» и взгляд на это подражание с метауровня отличают смеховое поведение от серьезного и объединяют юмористический смех с ритуальным.

Комическое –  это субъективная диалектика, игровое самоотрицание, рефлексия субъекта о своем собственном мировосприятии, воспринимаемом в динамике, с разных уровней развития. Главное противоречие, лежащее в основе комического, целиком субъективно. Оно состоит в невозможности примирить две точки зрения, соответствующие разным этапам психического (интеллектуального, морального, эстетического) развития субъекта –  развития не только индивидуального, но и эволюционного и культурного. Поэтому полная субъективность юмора нисколько не противоречит громадной коллективности и объединяющей силе этого чувства, ведь и субъект, и объект юмора –  Homo sapiens, двойственное биокультурное существо.

Во второй главе мы прощаемся с субъективностью. Рефлектирующий субъект рассматривается здесь как часть объективной реальности. Он сам оказывается объектом онтогенеза, эволюции и истории. Естественно-научные (этологические и нейрофизиологические) факты позволяют реконструировать филогенез смеха. Спонтанный смех развился из метакоммуникативного сигнала несерьезности игровой борьбы. Гомологичный сигнал имеется в поведенческом репертуаре различных видов высших млекопитающих (не только приматов). Древность смеха подтверждается тем, что механизм его контроля локализован в подкорке и не подчиняется воле. Напротив, роль эволюционно новой лобной коры состоит в торможении непроизвольного смеха.

Человеческий смех несравненно интенсивнее обезьяньего протосмеха. На физиологическом уровне это вызвано необходимостью прорываться через корковый барьер, а на поведенческом уровне –  тем, что смех у человека приобрел несравненно более широкое значение, чем у прочих приматов, превратившись в метакоммуникативный знак несерьезности «игрового вызова» (Дж. Салли) –  притворного нарушения любой усвоенной субъектом культурной нормы. Теперь, наконец, становится понятной связь между юмором и смехом. То и другое –  проявления самоотрицания. Самоотрицание на уровне личности, т. е. на уровне мысли и чувства –  это юмор (метаотношение); самоотрицание на межличностном уровне, т. е. на уровне передачи мыслей и чувств –  это смех (метасообщение).

Огромная заразительность смеха создает иллюзию «объективности смешного». Мы говорим о «семантике юмора», считая смех всего лишь реакцией, отзвуком, не имеющим самостоятельного значения. Это двойная ошибка, возникшая вследствие профессионализации юмора, а также из-за нашей привычки считать речь более надежным средством общения, чем доречевые бессознательные знаки. На самом деле все наоборот: у юмора нет семантики, у смеха она есть. Несерьезное сообщение не значит ничего, тогда как метасообщение (смех) имеет совершенно определенный смысл: «не принимайте всерьез!».

В третьей главе были рассмотрены два типа игры –  игра в порядок и игра в беспорядок. Это два разные явления, различающиеся и по происхождению, и по функции. Игра в порядок (ролевая игра) в широком смысле синонимична культуре. Эта игра –  прерогатива человека, атрибут его «искусственности». Она не имеет биологических корней. Игра же в беспорядок –  наследие социальной игры приматов, но, в отличие от последней, у человека это чаще всего метаигра, рефлексия по поводу культуры и культурных ролей. Сюда относятся архаические праздничные обряды обновления мира путем временной отмены всех значений, мифы трикстерского цикла и юмор. Предпосылка обоих типов игры –  игровой фрейм. Но если фрейм игры в порядок проницаем, вследствие чего эта игра основана на полноценных знаках, то фрейм игры в беспорядок герметичен. Знаки, попадающие внутрь него, перестают быть знаками. Значение фрейма игры в беспорядок таково: «Что бы мы сейчас ни делали и ни говорили –  неправильно, но это лишь игра, не принимайте ее всерьез».

В дополнение к шести функциям языка, выделенным Р. Якобсоном, целесообразно выделить еще одну –  антиреферентивную. Подобно поэтической функции, она направлена на сообщение, но, в отличие от поэтической функции, не усложняет референцию, а уничтожает ее. Антиреферентивная функция, реализующаяся во всех несерьезных текстах от трикстерских мифов до современных анекдотов, показывает, что человек способен смотреть на язык в широком смысле (не конкретный код, а способность пользоваться кодами) с метауровня. Антиреферентивная функция в сущности является не языковой, а антиязыковой. Она противостоит прочим функциям языка и обслуживается особым физиологическим механизмом (смехом), приводящим к временному прерыванию речи. Смех –  метакоммуникативный знак, направленный против обычных знаков –  «контрзнак», по М. В. Бороденко. Смех не просто говорит, а кричит: «Это не знаки, не придавайте им значения!». Представляется, что именно контрзнаковый смысл смеха был и остается основным, если не единственным. Прочие его смыслы –  побочные, второстепенные.

Далее было показано, что объединение двух типов языковой игры –  иронии и юмора –  в рамках одного родового понятия (комического) ошибочно. Ирония –  разновидность игры в порядок. Подобно серьезной фантазии и лжи, она основана на полноценных знаках. Ирония изменяет модус высказывания, оставляя в неприкосновенности референцию и пропозицию. Юмор же –  разновидность игры в беспорядок. Он уничтожает референцию, вследствие чего пропозиция становится недоброкачественной, а модус –  нерелевантным. Таким образом, суть юмора при взгляде с метауровня –  отмена коммуникации, основанной на символах.

Можно предположить, что юмор и смех –  в первую очередь не индивидуальная и не групповая реакция, а видовая. Это проявление конфликта очень глубокого уровня –  между общеприматными когнитивно-коммуникативными предрасположенностями и языком, возникновение которого было «революцией в эволюции» и, вполне вероятно, привело к некоторой нейропсихологической дисгармонии. Человек –  говорящий примат –  время от времени бунтует против семиозиса, основанного на символах. На уровне языка бунт проявляется в форме юмора, на уровне речи –  в форме смеха. Не довольствуясь психологической функцией «отменителя» языковых знаков, смех их физически разрушает. Он так же антагонистичен по отношению к речи, как юмор –  по отношению к языку. Появлением новой эволюционной функции (временное прерывание речи) наряду с расширением старой (метасообщение о несерьезности нарушения нормы) объясняется огромная интенсивность человеческого смеха, столь контрастирующая с несерьезностью поводов, его вызывающих.

Подлинная причина смеха –  человеческое состояние как таковое, не больше и не меньше. Сотрясая наше тело, смех освобождает нас не только от слов, но и от мыслей и чувств, приводя нас в блаженное временное безмыслие и бесчувствие, лишая способности к действию. Это «перетряхивание души» –  краткий и целительный отдых от того бремени, которое человек взвалил на свои плечи в процессе антропогенеза и культурогенеза. Природа временно берет реванш в соперничестве с культурой.

Четвертая глава посвящена семантике смеха в культуре. Смех –  наследие доречевой системы коммуникации. В процессе эволюции мозга и подчинения подкорковых функций корковыми, в частности, языковыми, смысл смеха был оттеснен в глубь «родового бессознательного». Однако попытки языка превратить смех в конвенциональный знак терпят неудачу, поскольку языковые знаки должны подчиняться волевому контролю, тогда как смех непроизволен. Возникнув у наших далеких предков в качестве метакоммуникативного «контрзнака», он продолжает оставаться самим собою, жить своей жизнью и быть антагонистом речи. Смех не возвращает человека из культуры в природу, но напоминает ему об искусственности его культурного статуса.

Вследствие глубокой бессознательности, непроизвольности и «непрозрачности» смеха культура пытается заменить исконный смысл этого метакоммуникативного сигнала дружелюбия различными фиктивными смыслами. Однако и эмоции, и врожденные поведенческие комплексы, которые прежде называли «инстинктами», и непроизвольные выразительные движения обладают значительным запасом эволюционной прочности. Ни одно из этих проявлений нашей природы не было изменено культурой до неузнаваемости. Смех, при всей его непонятности, –   не исключение. Благодаря расширению своей роли и приобретению эволюционно новой антиречевой функции он стал гораздо сильнее, чем у обезьян, но не превратился в нечто качественно иное.

Наиболее чужда сущности смеха распространенная идея, что он по природе якобы связан со злом, насилием, осуждением и враждой. Эта идея глубоко укоренена и в обыденном сознании (отсюда понятия «насмешка», «осмеяние», «посмешище»), и в теориях смеха. Развивая мысль Бахтина, можно сказать, что конфликт между внешней и внутренней формой смеха достигает в сатире предельной остроты.

Смех действительно был частью кровавых ритуалов, однако ничто не указывает на то, что эти ритуалы отражают его природу. Напротив, сопоставление данных о наиболее архаичных из известных этнографам праздничных обрядов (австралийских) и фактов, относящихся к игровому поведению высших приматов, демонстрирует отчетливую преемственность, проявляющуюся в миролюбии, невозможности спутать игровую агрессию с подлинной, отмене социальной иерархии и смехе. Судя по всему, противоестественное и не имеющее параллелей у животных перерастание шутливой агрессии в настоящую (я обозначил это явление термином «декарнавализация») возникает лишь на сравнительно поздних –  в масштабе антропогенеза –  этапах существования вида Homo sapiens, на долю которых приходится не более четверти, а скорее всего менее 10 % истории нашего вида.

Одно из самых типичных проявлений декарнавализации –  сатира. Мы касались ее в каждой главе, под разными углами, и обнаружили ее глубокую внутреннюю противоречивость. Сатирик пытается достичь двух противоположных целей одновременно. На сознательном уровне он убежден, что нападает на объект с полным правом, однако своим смехом он бессознательно сигнализирует, что считает свои нападки неправильными и просит не принимать их всерьез. Сатира –  типичный пример рассогласования между коммуникацией и метакоммуникацией, между внешней и внутренней формой смеха. В сущности, сатирик борется не столько со злом, сколько с самим собою, что рано или поздно приводит его к внутреннему кризису.

Смех продолжает сопротивляться попыткам людей использовать его в качестве орудия борьбы и разобщения. Несмотря на все свои аберрации, в которых повинна культура, смех, по словам Гоголя, светел и несет примирение в душу. Понимание его генезиса помогает увидеть его главную функцию в настоящем –  сближать людей, заставляя их чувствовать свою принадлежность к одному виду.