Джулиус Роберт Оппенгеймер – плоть от плоти своего бурного века, достижения, надежды и трагедии которого вошли в его жизнь и пропитали ее.

При этом он также вписан в легендарную историю американской нации, выстроенной людьми, которые лишились корней и отправились на поиски лучшей доли. Семейное происхождение, детство и годы обучения во многом проливают свет на его решения во взрослом возрасте, включая выбор направлений будущей деятельности и те испытания, с которыми он столкнется, а также проясняют его сильные и слабые стороны.

Община еврейских иммигрантов из Германии в США: надежды и разочарования

Статуя Свободы – монументальная конструкция почти стометровой высоты (46 м – сама статуя, и столько же – пьедестал) – возвышается с 1886 года посреди Нью-Йоркской гавани над маленьким островом Бедлоу, переименованным с тех пор в остров Свободы. В 1903 году к подножию статуи была добавлена мемориальная табличка. На бронзовой пластине выгравированы стихи. Это последние строки сонета, написанного в 1883 году поэтессой Эммой Лазарус (1849–1887) и названного ею «Новый Колосс» (в наши дни иной раз говорят в женском роде – «Новая Колосс»). Речь идет о Леди Либерти, которую автор сравнивает с Колоссом Родосским: «Тот дерзкий исполин эллинской славы / Поправший земли, что завоевал». Сонет был написан для благотворительной акции по сбору средств на строительство пьедестала для статуи. Автор – потомок сефардских евреев, которые, спасаясь от жестоких преследований и инквизиции в Испании и Португалии, обосновались в Америке задолго до Войны за независимость, – прославляла в нем «Мать всех изгнанных», эту «могучую женщину» с «факелом, в чьем пламени / Закована молния». Но в памяти потомков остался прежде всего финал, увековеченный на той памятной пластине, что вмонтирована в пьедестал:

Эти несколько строк возвели могучую зеленую даму (что поделаешь: коррозия от океанских брызг быстро лишила ее медные плашки изначального блеска) в статус символа: от имени Соединенных Штатов Америки, настоящего Нового мира, она обещала принять всех тех, кого старый мир отбросил. Год спустя в нескольких километрах от этого символа, в семье, которая чудесным образом подтверждала состоятельность таких обещаний, на свет появился ребенок. Всю свою жизнь он будет одержим страстным желанием – служить этой стране, его единственной родине, добрая фея которой осветила его жизнь своим знаменитым факелом, пока он был еще в колыбели. Со временем, однако, он обнаружит, что свет этот – свет свободы и свет знания – может также ослеплять и уничтожать, стоит лишь дать волю той самой молнии, что «закована» в пламени факела.

Джулиус Роберт Оппенгеймер, первенец еврейской пары, приехавшей в США из Германии, родился 22 апреля 1904 года в Нью-Йорке. Фамилия указывает на то, что его предки – родом из Германии, из исторической области Гессен, а точнее – из городка Оппенгейм, который сегодня находится в федеральной земле Рейнланд-Пфальц. Это родовое имя выбрали многие евреи, проживавшие в окрестностях Оппенгейма, когда Наполеон своим указом от 1808 года обязал их иметь постоянную фамилию: под действие этого законодательства подпадали тогда многие немецкие территории, завоеванные императором.

Его отец, Джулиус Селигман Оппенгеймер, родился в 1871 году в Ханау, близ Франкфурта, эмигрировал в Соединенные Штаты в 1888-м, в 17 лет. Упорный и работящий, он добился успеха в компании, основанной двумя его дядями по материнской линии – Соломоном и Зигмундом Ротфилдами. Сол и Зиг, как их называли в семье, были первыми эмигрантами в США из этого рода. В Америке они основали собственную фирму по импорту тканей из Германии и Великобритании. Текстиль тогда шел на ура: рынок тканей раскручивал спрос на прет-а-порте[5], представители средних классов стремились выглядеть элегантно и охотно покупали готовую одежду по привлекательным ценам. Джулиус начал с самых низших ступеней карьерной лестницы: его приняли на работу грузчиком. Однако его честолюбие, предприимчивость и знание рынка помогли ему сделать карьеру, а затем и состояние после того как он возглавил уже собственное предприятие по импорту тканей.

Соломон и Зигмунд попали в одну из поздних волн еврейской эмиграции из Германии, пик которой пришелся на период между 1840-м и 1880-м. Эта община была привержена Хаскале (на иврите – «образование») – концепции иудаизма, проникнутой духом Просвещения. Ее связывают прежде всего с именем философа Мозеса Мендельсона (деда знаменитого композитора Феликса Мендельсона-Бартольди), который позднее вдохновил движение реформистского иудаизма. Увы, надежды участников этого движения на интеграцию были подорваны дискриминационными законами, действовавшими на территории Германии и большинства европейских стран. В Соединенных Штатах в ту пору они увидели единственную страну, в которой могли бы рассматриваться как полноправные граждане наравне с христианами. Уже вышедшие из-под чрезмерно строгого контроля за соблюдением религиозных обрядов и жаждавшие вырваться из гетто, в которых Европа изолировала их предков, многие из этих еврейских эмигрантов преуспели в новой стране. Они успешно интегрировались в высшее американское общество – часто через банковскую сферу или торговлю. Это был золотой век общины немецких евреев в США: его символами стали имена Гуггенхайма[6], Селигмана[7], Лемана[8], Голдмана и Сакса[9].

Утопия об обретении истинной земли обетованной, где евреи наконец-то могли бы жить, не подвергаясь гонениям, оказалась непродолжительной. Гражданская война, разразившаяся в США в 1861 году, стала рубежом: проявились первые признаки узаконенного антисемитизма, от которого еврейские эмигранты как раз и надеялись спастись, обосновавшись в Соединенных Штатах. Во время Гражданской войны всё началось с тех мер, которые принял великий полководец северян и будущий президент Улисс С. Грант. Генерал сначала ограничил доступ евреям в штаты Конфедерации, а затем приказал выслать из военного округа, которым командовал (штаты Миссисипи, Кентукки и Теннесси) на том основании, что заподозрил их в спекуляциях на черном рынке хлопка.

Эти распоряжения после бурных протестов были, само собой, быстро отменены президентом Авраамом Линкольном. В 1868 году сам Грант выразил сожаление по поводу того, что отдал такие приказы, и после избрания президентом никаких гонений на граждан еврейского происхождения не предпринимал. Однако за тем скандальным эпизодом последовали – уже после войны – дискриминационные меры со стороны частных предпринимателей, что ясно показывало: евреям больше не рады в высших слоях американского общества.

Всё началось с истории Джозефа Селигмана. Скандал разразился в 1877 году, когда Селигмана, ставшего символом успеха еврейских эмигрантов немецкого происхождения, не пустили в роскошный отель «Гранд Юнион» в Саратога-Спрингс, штат Нью-Йорк, откровенно заявив, что заведение впредь закрыто для иудеев. Причиной, вероятнее всего, была месть, вызванная завистью и давним соперничеством между Селигманом и Александром Стюартом, бывшим владельцем этого заведения. Но сделано это было уже при его преемнике, судье Генри Хилтоне, который управлял имуществом Стюарта, скончавшегося годом ранее. Похоже, Стюарт завидовал прежде всего тем особым отношениям, которые установились у Селигмана с президентом Грантом. Последний, как следует из всей этой коллизии, вовсе не был фанатичным антисемитом и даже предлагал своему приятелю-банкиру пост секретаря казначейства (то есть министра финансов). Селигман, однако, отказался от такой чести, что официально было объяснено личной скромностью, хотя, вполне возможно, что он опасался реакции и предрассудков в высших сферах власти. Стюарт, который тоже был хорошим знакомым Гранта, также получил предложение занять этот пост, однако и он не смог этого сделать из-за связей с Хилтоном, замешанным в коррупционных делах. Что касается самого Хилтона, то он затаил давнюю обиду на Селигмана, который не пригласил его на прием, организованный в честь победы Гранта на президентских выборах.

Каковы бы ни были истинные причины этого оскорбления, все евреи Америки восприняли его как настоящую пощечину. Несмотря на то что разразился скандал, несмотря на то что в поддержку Селигмана было сделано множество заявлений (и не только со стороны представителей еврейской общины), Хилтон создал отвратительный прецедент: его примеру последовали другие владельцы отелей, объявив свои заведения закрытыми для евреев. В 1879 году евреи были изгнаны со всего нью-йоркского курорта Кони-Айленд (на побережье Манхэттена): им запретили доступ не только в отели, но и на пляжи под тем предлогом, что их присутствие отпугнет представителей высшего общества, которые составляют особо ценную клиентуру.

В Америке складывалась тревожная обстановка: с одной стороны – перспективы продвижения по социальной лестнице, жажда интеграции, реформистское видение иудаизма; с другой – витающая в воздухе угроза возвращения антисемитизма. Именно в такой ситуации Джулиус Оппенгеймер и начал свою новую жизнь в Стране возможностей.

Для близких – Оппи

У Джулиуса, сына Бенджамина Оппенгеймера, – скромного крестьянина, который занялся торговлей зерном и сам выучился читать, – также обнаружилась масса способностей. Он своими силами освоил английский, на котором по прибытии в Америку практически не говорил. Увлекшись чтением, он благодаря языку его новой родины приобщился к обширной и утонченной культуре. Впоследствии он приложил все усилия, чтобы избавиться от немецкого акцента, особенно после Первой мировой войны, которая подхлестнула антигерманские настроения среди американцев. Большой любитель истории, Джулиус был также увлечен музыкой, изящными искусствами и… самими художниками. В общем, можно не сомневаться, что с молодой художницей по имени Элла Фридман он познакомился, посещая художественные галереи Нью-Йорка. Она также была из немецких евреев, но родилась в Соединенных Штатах, где ее семья обосновалась с 1840 года. Элла была поразительно красива, но у нее была врожденная аномалия: отсутствовали пальцы на правой руке. Она постоянно носила пару перчаток, правая была оборудована косметическими протезами, скрывавшими атрофию. Этот физический недостаток был настоящим табу в семье Оппенгеймеров, упомянуть о нем нельзя было даже намеком. Когда одна знакомая и коллега Роберта однажды осмелилась задать вопрос об этом, она натолкнулась на гробовое молчание…

Элла начала учиться живописи в родном Балтиморе, продолжила во Франции, где подробно изучала творчество художников-импрессионистов. Состоявшаяся и признанная художница, преподаватель живописи в нью-йоркском Барнард-колледже[10], она имела также собственную студию и частных учеников из солидных семей. Иными словами, она была вполне независимой, когда встретила Джулиуса Оппенгеймера, но в итоге оставила карьеру, чтобы полностью посвятить себя семье.

Им обоим было за тридцать (Джулиусу – 32 года, Элле – 34), при этом их характеры резко отличались, но взаимодополняли друг друга. Общительный и сердечный, бизнесмен и коммерсант, Джулиус часто позволял себе излишнюю фамильярность, что порой смущало его детей. Элла, напротив, на первый взгляд могла показаться надменной, даже неприветливой. Связано это было с тем, что ее семья, более «американизированная», чем Джулиус, сильно оторвалась от своих еврейских и немецких корней. Элла придавала большое значение хорошим манерам, что не мешало ей быть замечательной хозяйкой дома, внимательной и глубоко преданной мужу. Несмотря на все различия, их взаимная любовь и восхищение друг другом были глубокими и неподдельными.

Итак, Джулиус и Элла влюбились друг в друга без памяти и поженились в 1903 году, а в 1904-м у них родился первенец. Свое первое имя новорожденный получил в честь отца, что шло вразрез с традицией европейских евреев, которая запрещает давать ребенку имя еще живого родителя. И хотя в свидетельстве о рождении он и впрямь записан как Джулиус Роберт Оппенгеймер, будущий физик сократит отцовское имя до инициала, происхождение которого будет стараться обойти молчанием, утверждая, что никакого особого смысла в эту букву не вложено. Вероятно, это было отголоском его непростых отношений с отцом…

Во всех официальных документах он будет фигурировать как Дж. Роберт Оппенгеймер – удивительная параллель с его будущим заклятым врагом, директором ФБР Дж. Эдгаром Гувером. При этом в обычной жизни для всех он был просто Робертом, а по прошествии некоторого времени для близких – Оппи.

Религия без бога?

Супруги Оппенгеймер дистанцировались от иудаизма не только в вопросе выбора имен для детей. Хотя они никогда не отрекались от своей этнической и культурной принадлежности к еврейской общине, они не исповедовали ее религию и не ходили в синагогу. Оппенгеймеры сделали выбор в пользу Общества этической культуры (Ethical Culture Society) – светской еврейской организации. Выросшая из немецкого реформистского иудаизма и распространившаяся в Америке, она была основана Феликсом Адлером, сыном раввина, который придерживался прогрессивных взглядов. Ее целью было продвижение просвещенной и универсалистской идеи иудаизма. Девиз организации – «Deed not Creed» («Не верой, а делом») – довольно точно выражал философию, которая вдохновляла ее сторонников: «Не религию возвести в обязанность, а обязанности сделать религией».

Маленький Оппи с отцом Джулиусом

Фото © Corbis Historical / Getty Images.

Целью провозглашалось воспитание будущих создателей более справедливого общества, которое будет строиться на разумных началах. Организация также призывала евреев выйти за рамки этнической обособленности, дабы уберечь в их культурном и духовном наследии главное – нравственные жизненные устои, которые негоже считать прерогативой одних евреев, но следует разделить со всем человечеством.

Сол и Зиг, оба дяди Джулиуса Оппенгеймера, которые обосновались в Нью-Норке раньше него, стали одними из первых членов Общества этнической культуры, как только оно было основано в 1877 году. Сам же Джулиус вступил в него сразу после приезда в Соединенные Штаты и быстро стал там заметной фигурой и близким другом Адлера – настолько близким, что последний даже вел богослужение во время его гражданского бракосочетания с Эллой.

Члены общества собирались по воскресеньям на церемониях, которые напоминали религиозные во всем, кроме одного: молитв на них не читали. Всё прочее повторялось в мельчайших деталях: органная музыка, песни детского хора, речи, напоминавшие проповеди и несущие благую весть этической культуры.

Это общество заложило основу нравственного становления и духовного воспитания Оппенгеймера, заменив собой традиционную еврейскую религию, от которой отстранились его родители. Тем не менее в подростковом возрасте он сам отдалился от этой организации и охотно посмеивался над наиболее благостными, а порой откровенно напыщенными аспектами ее деятельности.

Школа этической культуры

С увлечением влившись в Общество этической культуры, Джулиус и Элла Оппенгеймер вполне логично доверили воспитание своих сыновей (Роберта, а затем и Фрэнсиса, который был на восемь лет младше) школе, созданной на его базе и по тем же принципам. Обучение Роберта в этом заведении вплоть до его поступления в университет наложило глубокий отпечаток на его личность, сформировало его интересы, определило не только его научное призвание, но и страстный интерес к культуре во всех ее формах, обучило независимому и критическому мышлению, а также вложило в него стремление к большей социальной справедливости.

Преподаватели подбирались самым тщательным образом; выбор делался не только на основании академической родословной, которую они могли представить по предмету преподавания, но и с учетом педагогических и человеческих качеств кандидата. Первоначально задуманное для предоставления бесплатного образования детям из малообеспеченных семей, учреждение столкнулось с финансовыми трудностями и было вынуждено запросить взносы у тех родителей, которые были в состоянии их оплатить. Когда Роберт стал там учиться, Школа этической культуры уже была престижным учебным заведением для детей из состоятельных семей – прежде всего из еврейских, для которых доступ во многие элитные учебные заведения был ограничен или вовсе закрыт. Она была известна эффективной подготовкой выпускников к поступлению в лучшие университеты и предлагала полный курс обучения – от начальной до старшей школы (американской High school).

Для интеллектуального развития здесь были созданы все условия, и Оппенгеймер проявил себя как ученик исключительно одаренный. Если в начале обучения его оценки были в диапазоне B+ и A— (что само по себе уже более чем достойно!), то впоследствии он собрал коллекцию A буквально по всем предметам. Хотя поступил Роберт в эту школу сравнительно поздно – в 1911-м, в семь лет и сразу во второй класс, ни малейшего отставания от одноклассников у него не было – напротив, он быстро перескочил через несколько классов. Наука привлекала его с самого раннего возраста, поэтому свои первые лабораторные опыты Оппенгеймер провел уже на втором году обучения, еще до того, как в 10 лет начал изучать физику и химию. Куратор Американского музея естественной истории лично взял его под свое покровительство и согласился давать ему дополнительные индивидуальные уроки.

Новаторские методы обучения в Школе этической культуры идеально соответствовали раннему развитию и характеру юного Роберта. Когда учительница математики заметила, что ему на уроках скучно и он начинает терять терпение, она разрешила ему проводить исследования в школьной библиотеке, а затем пригласила поделиться сделанными открытиями со всем классом. Он также прослушал курс этики, который вел Джон Лавджой Эллиотт, оказавший, без сомнения, решающее влияние на его будущее как гражданина, а также на его методы преподавания. Вместо того чтобы читать своим ученикам умиротворяющий курс лекций по моральному катехизису, Эллиотт ставил перед ними вопросы, которые выводили на конкретные проблемы американского общества, и приглашал к дискуссии: например, о расовой дискриминации или равенстве полов. Но в то же время он готовил своих учеников и к практическим дилеммам вроде следующей: что лучше – работать учителем или занять гораздо более высокооплачиваемый пост на фабрике по производству жевательной резинки?

Но определяющую роль в дальнейшей жизни Оппенгеймера было суждено сыграть двум преподавателям. Одним из них был Герберт Уинслоу Смит, учитель английского. Он только что окончил Гарвард, должен был вернуться в престижный университет для защиты диссертации, но до того увлекся преподаванием в Школе этической культуры, что отказался от академической карьеры. Смит был прежде всего наставником, доверенным лицом, человеком, способным поддержать морально, поэтому Оппенгеймер поддерживал с ним контакт и после того, как ушел из школы. У Смита был дар мотивировать своих учеников: он выявлял их реальный центр интересов и увязывал это с тем предметом, который вел. Прочитав одно из эссе Роберта о кислороде, он предсказал своему ученику успешную карьеру научного писателя (популяризатора науки, как сказали бы мы сейчас). И пусть ясность и изящество стиля не были самыми яркими достоинствами Оппенгеймера в его карьере ученого, писать он так и не бросил: эссе, стихи и рассказы выходили из-под его пера параллельно с научной деятельностью.

Вторым же преподавателем в Школе этической культуры, оказавшим на будущее Оппенгеймера решающее влияние, был Август Клок, его учитель физики и химии в течение последних двух лет обучения в средней школе.

Юный Роберт был до того увлечен наукой, что встречался с Клоком пять дней на неделе во время летних каникул: они работали над лабораторными проектами, чередуя это с минералогическими вылазками. Всю свою жизнь Оппенгеймер с теплотой и восхищением вспоминал об этом учителе, который заразил его вирусом науки. «Клок, – вспоминал он, – не только любил сам процесс научного открытия как таковой со всеми трудностями, которые ждут вас на пути к нему, – он буквально упивался энтузиазмом, который пробуждал в своих учениках, демонстрируя им чудеса науки».

Странное дело, но первоначально Роберт отдавал предпочтение химии, а не физике.

Осмысляя это потом, Оппенгеймер считал, что этот предмет давал ему, в ту пору маленькому мальчику, более тесную и быстрее осязаемую связь с материальной реальностью, чем физические абстракции. Позже он советовал всем, кто хотел бы привлечь школьников к научным занятиям, первым делом погрузить их в начальный курс химии. Стоит, впрочем, отметить, что его первые научные увлечения – как и артистические – зародились не в стенах школы…

Науки и искусства

С семи лет Роберт рос в роскошной квартире, которая занимала весь одиннадцатый этаж дома в Верхнем Вест-Сайде, фешенебельном районе Манхэттена, расположенном между Центральным парком и рекой Гудзон. Джулиус и Элла богато обставили квартиру и собрали в ней весьма впечатляющую коллекцию картин, включая Пикассо «голубого периода», Ренуара, офорт Рембрандта и не менее трех полотен Ван Гога. Семья жила на широкую ногу: прислуга состояла из трех горничных, повара и шофера, а также нянь и гувернантки, которые присматривали за детьми.

Под влиянием своей матери Роберт в ранние годы также занимался изобразительным искусством – в основном рисовал пейзажи. Однако, поступив в университет, это увлечение он мало-помалу оставил и возвращался к нему лишь изредка. Музыка же никогда его не привлекала, в отличие от отца, большого меломана, который иной раз за обеденным столом мог позволить себе и запеть – к отчаянию жены и сыновей. Мать все же вынудила Роберта брать уроки игры на фортепиано, которые были для него пыткой, и мальчик дал ей это понять, когда однажды заболел. На вопрос, как он себя чувствует, он ответил: «Так же, как когда должен учиться игре на фортепиано», – и это разом положило конец карьере виртуоза, о которой Элла для него, возможно, мечтала. А вот литература, в особенности поэзия, интересовала его с самого детства, и это увлечение Оппенгеймер сохранит до конца своих дней.

В 1918 году его родители приобрели летний дом на побережье Атлантики, в Бэй-Шор на Лонг-Айленде (недалеко от Нью-Йорка), и там Роберт открыл еще одну великую страсть своей жизни – парусный спорт. Он освоил плавание под парусом за штурвалом «Лорелеи», отцовской яхты, и нескольких лодок поменьше, прежде чем встать за штурвал своего собственного шлюпа, который отец подарил ему на шестнадцатилетие. Роберт назвал его «Тримети» в честь …триметиламина, химического соединения, которое вызывает запах тухлой рыбы – тот самый запах, что так характерен для «свежего морского бриза». Уже в те годы наука, приправленная оттенком едкого и пропитанного иронией юмора, определяла ход его мыслей.

Определение «морские прогулки» не передает в полной мере представление Оппенгеймера о том, что такое водные виды спорта: управлять своим парусником он любил именно посреди разгулявшихся штормов, к отчаянию матери, которая была в ужасе от таких опасных выходов сына в море. Однако Роберт был отважен, но не безрассуден: он, похоже, всегда мог сохранять управление в таких экстремальных условиях, чем заслужил восхищение друзей, которых брал с собой, отправляясь за приключениями. Плавание в штормовую погоду было для погруженного в свои переживания молодого человека спасительной отдушиной: за штурвалом своей парусной лодки, лицом к ветру и океанским брызгам, он, казалось, наконец-то жил полной жизнью, упивался ею до самозабвения.

В этом хрупком юноше не было ровным счетом ничего от выдающегося спортсмена, если не считать его морских подвигов. Зато его жажда знаний была поистине ненасытной. Роберту было всего пять лет, когда он впервые отправился в Германию навестить своего деда по отцовской линии. Выбившийся в торговцы зерном из неграмотных крестьян, выучившийся читать самостоятельно и получивший затем достойное образование, Бенджамин Оппенгеймер заслужил искреннее уважение и восхищение своего внука. Лишь по прошествии времени Роберт стал с некоторым смущением говорить о «лачуге», где рос его дед, и о «чуть ли не средневековой» деревне. Суждение чрезмерное, но не будем забывать, что звучало оно из уст нью-йоркского обитателя, считавшего нормой комфорт явно другого уровня.

Ко второму приезду своего заокеанского внука Бенджамин приготовил ему подарок – чемоданчик с двумя десятками образцов минералов, на которые были наклеены этикетки с их научными наименованиями на немецком и на латыни. Так родилась настоящая страсть: в последующие годы Роберт не упускал ни единой возможности поучаствовать в геологической вылазке, постепенно заполняя семейную квартиру образцами горных пород и кристаллов. К двенадцати годам у него уже была внушительная частная коллекция и он вел серьезную научную переписку с ведущими геологами своего региона. Один из них, не подозревая о юном возрасте Роберта, выдвинул его кандидатуру в члены Нью-Йоркского минералогического клуба, куда его вскоре пригласили выступить с лекцией. Первой реакцией подростка было отказаться от приглашения и разъяснить недоразумение, однако отец так гордился не по годам развитым сыном, что тот в конце концов передумал. Преодолев волнение, юный Роберт взобрался на деревянный ящик (иначе его было просто не разглядеть за кафедрой) и, когда утих первый смех, пробежавший по залу при виде столь юного лектора, был очень тепло встречен аудиторией. Позднее он объяснит, что больше всего его привлекали внешний вид и геометрические формы кристаллов, а также игра света при поляризации на их сверкающих гранях, в то время как к истории их образования он был практически равнодушен. Иными словами, своей коллекцией горных пород он интересовался как минералог, кристаллограф, химик, а по существу – и как физик. Геология увлекала его куда меньше.

Сформировавшийся столь рано научный склад ума нашего персонажа не отвергал, как мы уже знаем, литературу. Роберт особенно любил читать стихи и сам сочинял их, а также проявил большие способности к языкам. Хотя на немецком – языке предков обоих его родителей и родном языке отца – в семье не говорили, он выучил его, как и французский, в школе. Он овладел также древними языками – греческим и латынью, причем настолько, что мог читать в подлиннике произведения Платона, Вергилия, Горация и Юлия Цезаря. В девять лет он будто бы на спор предложил своей двоюродной сестре (или, по другой версии, однокласснику): «Задай мне вопрос на латыни, и я отвечу тебе по-гречески!»

Опережая в развитии многих сверстников, юный Роберт бывал отстраненным, а то и высокомерным.

В играх ровесников он не участвовал, у него было мало друзей даже среди одноклассников, зато в своих привязанностях, столь же верных и прочных, сколь и редких, он порой доходил до исключительных отношений, вплоть до ревности.

Его брат Фрэнсис, который называл себя Фрэнк, родился в 1912 году и не мог быть товарищем по играм для Роберта, которому уже исполнилось восемь лет. Это не помешало им сблизиться позже: Роберт относился к Фрэнку скорее как второй отец, чем как старший брат. В свою очередь Фрэнк, пошедший по стопам брата (он избрал своей профессией физику, пусть и на более скромном уровне), всю жизнь был очень близким человеком для Роберта, одним из немногих, кому тот доверял больше, чем другим.

Трудности в общении, которые Оппенгеймер испытывал в юности, и его неспособность наладить контакт со сверстниками привели к тяжелым последствиям во время каникул в летнем лагере на берегу озера Онтарио. В ту пору ему было четырнадцать лет. Мальчишки дразнили Роберта, дав ему прозвище Cutie (Милашка). Он отстранился от всех спортивных мероприятий, кроме прогулок по горам, и выбрал линию поведения, которая только усиливала отторжение. Хуже того, в письме к родителям он, к несчастью, дал им понять, что в его пребывании в лагере есть по крайней мере один плюс: сверстники познакомили его с «реалиями жизни» (подразумевалось, что сексуальной).

Роберт и его брат Фрэнк, 1918 год

Фото © Frank Oppenheimer, любезно предоставлено Визуальным архивом Эмилио Сегре Американского института физики (далее – AIP Emilio Segre Visual Archives) – Все права защищены.

Реакция отца не заставила себя ждать. Добравшись до лагеря, он пожаловался директору, а тот, в свою очередь, отчитал подростков, запретив под страхом наказания любые непристойные намеки и шутки. Месть была предсказуемой: «доносчика» побили, раздели догола и унизили, вымазав интимные части тела зеленой краской. Затем мучители связали Роберта и заперли на ночь в леднике. По горячим следам он не рассказал никому об этом травматическом происшествии, перенес все мучения, не пожаловавшись администрации лагеря, и до конца смены был вынужден находиться во враждебной обстановке. Больше всего злился он, судя по всему, на отца за его, мягко говоря, неуклюжее поведение. В итоге эта история способствовала дальнейшему отдалению Роберта от отца.

Хрупкий ребенок?

В детстве и в подростковые годы Роберт, мальчик худощавый и нездоровый, болел весьма часто. Хотя не исключено, что такая озабоченность своим состоянием стала результатом гиперопеки матери.

Элла действительно была глубоко потрясена трагедией – смертью ее второго ребенка Льюиса Фрэнка. Он родился в 1908 году и умер всего в 45 дней от пилоростеноза – непроходимости пищеварительного тракта, которая вызывает многократную рвоту, вплоть до обезвоживания и смерти от истощения. Самому Роберту тогда было только четыре года, но это горе оставило неизгладимый след в его жизни.

Столь ранняя потеря ребенка вызвала у Эллы, которая и без того по своей природе была склонна к тревожности, настоящую фобию микробов и болезней. Она боялась выпускать детей из дома и ограничивала их контакты с внешним миром. Это горе сказалось и на ее состоянии: она стала погружаться в мрачность и меланхолию, что не изменило даже рождение младшего сына Фрэнсиса; ее здоровье также было подорвано. Поскольку со здоровьем и у Роберта было не очень, ему ограничили контакты со сверстниками и запретили, в частности, любую еду, которую предлагали уличные торговцы.

Впрочем, Оппенгеймер был полон противоречий. Несмотря на то что он рос в тепличных условиях, окруженный книгами, любимыми конструкторами и лично собранными образцами минералов, Роберт был способен проявить впечатляющую физическую и моральную стойкость перед лицом трудностей.

Вспомним, с какой несгибаемостью он перенес насилие и жестокое обращение во время пребывания в летнем лагере. Длительные геологические экспедиции, плавание по бурному морю, а затем еще и конные прогулки с ночными купаниями в ледяных реках – ни одно из этих испытаний не могло поколебать его отважный дух. За внешностью хрупкого юноши, погруженного в книги, скрывалась закаленная, как сталь, воля!

Но и его хрупкость тоже была реальностью, причем не только физическая. Эмоциональный, застенчивый и неуверенно чувствующий себя в обществе,

Роберт уже в юном возрасте переживал приступы глубокой меланхолии и уныния, которые предвещали его будущую склонность к депрессии.

Случалось, он на несколько дней замыкался в себе без видимой причины.

Нужно сказать, что, хотя семейное гнездо всё было очень комфортным, иногда оно казалось Роберту удушающим, поскольку от обычной социальной жизни сверстников он был изолирован. За безупречным фасадом золотого детства уже проступали психологические и эмоциональные трещины, которые проявятся у него в годы юности. Оппенгеймер иногда очень резко высказывался об образовании, которое он получил, и о среде, в которой вырос: он утверждал, что его «не подготовили должным образом к тому, что мир полон злобы и жестокости», а также не дали возможности «остервенеть нормальным, органическим образом». Он описывал себя в эту пору без всяких прикрас как «до отвращения хорошего, сладенького мальчика», отплатившего за то доверие, которое питали к нему родители, тем, что развил в себе «непомерное самолюбие, несомненно, оскорбительное для детей и взрослых, имевших несчастье соприкоснуться с ним лично». Отцу во время таких вспышек эгоизма у сына доставалось больше, чем матери, однако позднее Роберт отдал ему должное как «одному из самых терпимых и гуманных людей», которых он знал. Он понял: отец «считал, что лучшее из того, что он может сделать для других, – это дать им самим найти то, что они хотят делать».

Избалован… но не испорчен!

Детство Оппенгеймера прошло в атмосфере заботы и достатка, в любящей семье. Его родители, а также его дедушка по отцовской линии, которого Роберт навещал в Германии, спешили поддержать любое его увлечение. Стоило дедушке Бенджамину увидеть, как внук увлеченно играет с конструктором, как он тут же дарил ему… энциклопедию по архитектуре. О младшем, Фрэнке, тоже не забывали: как только он захотел брать уроки игры на флейте, для частного обучения был приглашен один из лучших виртуозов этого инструмента. А когда позже, уже студентом, Фрэнк увлекся Джеффри Чосером, отец купил ему дорогое старинное издание произведений этого английского поэта XIV века.

Будущий «отец атомной бомбы» вырос, безусловно, в достатке, он был с детства окружен культурными и художественными ценностями, но это не отменяло того, что он был сыном еврейских эмигрантов второго и третьего поколений. Он жил в стране и среде, где антисемитизм набирал силу. В отличие от еврейских эмигрантов, приехавших из Германии в первую волну, Оппенгеймер уже не мог мечтать об идеальной и абсолютной интеграции в американское общество: ему было трудно избавиться от ощущения отторжения, а то и отверженности. Ограничения, квоты и проявления дискриминации в отношении евреев множились, особенно это касалось тех, кто стремился попасть в высшее общество, где доминировали WASP[11] – белые англосаксы-протестанты. Молодой Роберт никогда не отрекался от своих корней, но он их и не афишировал; иногда казалось, что он не прочь был их скрыть.

Несмотря на достаток, даже богатство, в котором он вырос, Роберт Оппенгеймер не закрывал глаза на социальное неравенство. Чувство социальной справедливости было привито ему в Школе этической культуры и, вероятно, еще раньше его родителями. Его товарищи по школе описывали его как человека очень щедрого и расточительного – эту черту характера он сохранил на всю жизнь.

Такая щедрость, однако, была связана не только с обостренным чувством социальной справедливости: он открыто демонстрировал свое пренебрежение к деньгам и материальным благам еще с подросткового возраста, так как интерес ко всему этому он считал пошлым и недостойным возвышенного ума. До открытого бунта не доходило, но ему случалось не раз демонстрировать презрение к коммерческой и торговой деятельности своего отца. В этом он также проявил себя как верный последователь Феликса Адлера и его учения этической культуры, которая пропагандировала умеренность в накоплении богатств. За вычетом денег, необходимых для поддержания достойной жизни, излишек той суммы, которую удалось заработать, по сути, доверяется нам как депозит, и его надлежит употребить исключительно на улучшение общества и положения наиболее обездоленных его членов.

Спасительная пауза

После блестящей сдачи выпускных экзаменов в школе, по итогам которых он стал лучшим в выпуске, Оппенгеймер должен был осенью 1921 года приступить к занятиям в престижном Гарвардском университете, что в городе Кембридж, штат Массачусетс. (Не путайте с его «старшим братом», одним из двух великих университетских городов Великобритании, где Роберт будет учиться несколько лет спустя). Однако во время поездки на каникулах в Германию, к своему деду Бенджамину, он тяжело заболел дизентерией, которую подхватил во время одной из своих любимых геологических экскурсий в заброшенные шахты близ города Йоахимсталь в Богемии. Именно в этих рудниках, известных своими геологическими богатствами, где долгое время разрабатывали месторождения серебра, и был обнаружен химический элемент, который сыграет важную роль во взрослой жизни Оппенгеймера и во всей истории XX века, – уран. В 1789 году химик Мартин Генрих Клапрот (1743–1817) впервые выделил его в виде оксида урана из черной породы, добытой в шахте саксонского Йохангеоргенштадта и названной Pechblende[12]. В 1841 году француз Эжен-Мельхиор Пелиго (1811–1890) выделит первый образец металлического урана. Этот же минерал сыграет решающую роль в истории атомной физики, поскольку из очищенного Пьером и Марией Кюри экстракта Pechblende они выделят в 1898 году два новых радиоактивных материала – радий и полоний (за это Мария Кюри получит Нобелевскую премию по химии в 1911 году). Когда же союзники и нацистская Германия начали гонку за ядерным оружием во время Второй мировой войны, это месторождение урана, перешедшее под контроль Рейха после аннексии Богемии и Моравии, стало крайне важным стратегическим объектом.

Тот приступ дизентерии, что свалил Роберта, был очень тяжелым (по его словам, «едва не смертельным»), он приковал юношу к постели в Ханау на несколько недель. За ним последовал приступ колита – хронического заболевания, от которого Оппенгеймер будет страдать до конца жизни. Он вернулся в Нью-Йорк на носилках и еще несколько месяцев не выходил из квартиры родителей, решивших, что поступление в университет следует отложить. Он был утомлен и измучен этой долгой болезнью. Иногда это выражалось в раздражительности: Роберт отказывался от лечения, запирался на несколько дней в своей комнате и запрещал кому-либо туда входить.

Лишь к весне 1922 года затянувшееся выздоровление завершилось. Чтобы снять груз, который наложило вынужденное пребывание в семейной квартире, и закрепить восстановление, отец попросил учителя английского языка Герберта Смита разрешить Роберту сопровождать его в путешествии по юго-западу США. Нужно напомнить, что Смит, блестящий преподаватель английской литературы в Школе этической культуры, очень сблизился с молодым человеком и стал для него на долгие годы верным другом.

Перед тем как отправиться в путешествие, Роберт обратился к своему преподавателю с весьма неожиданной и странной просьбой: нельзя ли отправиться в поездку под его фамилией – в качестве, скажем, младшего брата? Смит ответил отказом, догадавшись, что такое поведение юноши связано с проблемами в отношениях с отцом и сложным отношением к собственной еврейской идентичности. Смит, одержимый психоанализом, распознал в Роберте признаки того, что он интерпретировал как Эдипов комплекс. Действительно, будучи подростком, Роберт всё больше отстранялся от Джулиуса: он считал его коммерческую деятельность и профессиональное окружение вульгарными, жизнерадостность и показная гордость отца за успехи сына его также смущали. Желание путешествовать под одной из наиболее типичных англосаксонских фамилий также легко объяснить предрассудками, которые фамилия, выдающая происхождение из немецких евреев, несомненно, пробудила бы на тех территориях Соединенных Штатов, где антисемитизм, подобравшийся даже к Нью-Йорку, был куда более явным. Стоит заметить, что жители Нью-Йорка, особенно недавние иммигранты и тем паче евреи, воспринимали Дальний Запад как дикую и почти варварскую территорию, населенную потомками первопроходцев, которые враждебно относятся к тем, кто приехал в Америку после них.

Как бы то ни было, те чувства, которые юный Роберт испытывал по отношению к своим географическим, культурным, религиозным, а также социальным корням, в ту пору были крайне противоречивыми. Герберт Смит во время этого путешествия даже начал задаваться вопросом, не были ли дизентерия и колиты, приковавшие Роберта к постели на долгие месяцы, чистой психосоматикой. У него сложилось впечатление, что кишечные расстройства прекращались, как только Роберт удалялся от своей семьи, но возобновлялись, стоило ему услышать какое-либо пренебрежительное замечание о евреях…

Вторая родина

Вот в таких обстоятельствах юноша отправился в свое первое большое путешествие без родителей, если не считать поездок к немецкому дедушке и катастрофического опыта в летнем лагере. Это были последние каникулы перед поступлением в университет, и они дали Роберту возможность вырваться из семейного и школьного гнездышка: в этом коконе, безусловно, были созданы все условия для развития интеллекта, но контакты с реальностью контролировались столь жестко, что был риск задохнуться.

Роберт открыл для себя панорамы Дикого Запада, прежде всего Нью-Мексико с его пейзажами, достойными вестерна, где пустыни сменяют горы и вулканические плато, которые тут называют «столами»[13]; он был по-настоящему околдован этими видами. Какая же это смена обстановки для домоседа из Нью-Йорка, который почти всё свое время проводил за книгами! Роберт не только влюбился в эти полные контрастов и величия пейзажи, но и встретил новых людей, завязал знакомства за пределами своего привычного круга. В Нью-Мексико он попал после того, как пересек вместе со Смитом Колорадо и Калифорнию, и даже провел несколько дней за Рио-Гранде, на мексиканской территории. Затем в Альбукерке он встретился со своим лучшим другом Фрэнсисом Фергюсоном, который приехал в Нью-Мексико на каникулы к своим родным. Юноши познакомились во время последнего года обучения в Школе этической культуры, где Фрэнсис жил в интернате для учеников. Пока Роберт восстанавливался после болезни, Фергюсон уже поступил в Гарвард. Его предки – как по отцовской, так и по материнской линии – обосновались в Нью-Мексико несколько поколений назад, среди них были легендарные личности из эпопеи завоевания Запада.

Фергюсон познакомил Роберта с их сверстником Полом Хорганом, который готовился к поступлению в Гарвард и тоже стал очень близким другом будущего физика. Пол позже прославился как писатель и историк, который, в частности, будет изучать освоение Запада и ту мифологию, которую оно породило в сознании пионеров. Яркий и не по годам развитый юноша, он нашел немало точек соприкосновения с Оппенгеймером. А тот, в свою очередь, тайно и абсолютно платонически влюбился в его очаровательную сестру Розмари.

Позднее Смит отвез трех молодых людей на туристическое ранчо Лос-Пинос в окрестностях Санта-Фе. Ранчо управляла харизматичная молодая женщина Кэтрин Чавес Пейдж. Она была потомком знатного рода идальго – испанских дворян, обосновавшихся в Нью-Мексико задолго до того, как эта территория вошла в состав США. В свои 28 лет она только что вышла замуж за человека, который был намного старше ее и почти все время отсутствовал. Летом она сама управляла семейным ранчо, а в течение года преподавала испанский язык в Нью-Йорке. Трое друзей были очарованы этой сильной женщиной, которая умела вести за собой. Она в шутку звала их «мои рабы», но отношения, впрочем, так и остались дружескими. В будущем Кэтрин всегда была верным другом Оппенгеймера, вплоть до своей смерти в 1961 году, когда она была жестоко убита на ранчо одним чикано[14]. Именно она научила Роберта ездить верхом и стала брать на долгие прогулки по практически нетронутым просторам Нью-Мексико. Оказалось, что Роберт способен безо всяких жалоб проводить в седле целые дни и ночевать по-походному, в спартанских условиях дикой природы, среди гор и пустынь, что повергло в полное изумление его учителя и товарищей: они явно не ожидали подобной выносливости от юного нью-йоркского интеллектуала, к тому же весьма болезненного.

Одна из таких конных прогулок привела Роберта в окрестностях Меса-дель-Пахарито («Плато Маленькой птички») к уединенному и почти безлюдному каньону, поросшему тополями, которые и дали этому месту его испанское название – Лос-Аламос. Вулканическое плато было окружено глубокими каньонами, а единственным жилым строением на многие километры вокруг была частная школа для мальчиков – ранчо-школа Лос-Аламоса, где два с половиной десятка учеников попеременно учились и занимались уходом за лошадьми, на которых часто совершали прогулки. Оппенгеймер буквально влюбился в Нью-Мексико, и в особенности в это пустынное и дикое место, с которым его судьба с тех пор оказалась связана неразрывно.

В общем, вся эта поездка и то время, что он провел на ранчо у Кэтрин Чавес, стали спасительной паузой перед началом учебы в университете. Впервые он ощутил, что его приняли таким, как он есть, его любят, им восхищаются. Его страхи, что жители из глубинки на Дальнем Западе отнесутся к нему как к молокососу из Нью-Йорка, будут презирать за умствования или за еврейское происхождение, развеялись.

Позже он скажет, что в его жизни было две настоящих любви: Нью-Мексико и физика.

Первую любовь он только что встретил, вторая еще ждала его впереди.