Когда глубокой ночью раздался звонок в дверь, Елена Владимировна даже подпрыгнула на кровати от неожиданности. Она встала, накинула халат и, подойдя к двери, посмотрела в глазок. Увидев за дверью Элю, она испугалась и тут же впустила её внутрь. Эля прошла в коридор, на её лице читался дикий ужас – она была словно мумия: бледная, застывшая, и по её лицу невозможно было прочесть ни одной эмоции. Её мама громко вскрикнула:

– Кто-то умер?

Эля медленно подняла взгляд, глядя маме в глаза, и так же медленно ответила:

– Да... моё сердце.

– Что стряслось, Эля?

– Он меня чуть не придушил... прямо за рулём.

– Что? Кто? Как это?

Они, как обычно, сидели на кухне, а Эля в подробностях и деталях рассказала маме всё, что с ней произошло. Детали ей припомнить было несложно, картина произошедшего продолжала стоять у неё перед глазами и не собиралась растворяться.

Елена Владимировна слушала молча, её лицо становилось всё пасмурнее и темнее. Когда Эля замолчала, закончив свой рассказ, её мама уже больше не предлагала валерианы или шоколадки. Она бесшумно встала со стула и ушла в комнату. Из своей спальни она вернулась, одетая в уличную одежду, в руках у неё было пневматическое ружьё, и она сказала Эле:

– Поехали. Я ему яйца отстрелю.

Эля взглянула на маму и поняла, что та настроена совершенно серьёзно. Она ответила умоляющим тоном, устало выговаривая слова:

– Мама, пожалуйста... Не надо этого. Можно я просто переночую сегодня у тебя. Я не могу сейчас туда возвращаться. Разбуди меня, когда рассветёт, мне нужно вернуться к Вике до того, как она проснётся, я боюсь, он напугает её. И позвони, пожалуйста, сейчас бабушке, предупреди, где я, чтобы она не волновалась. Она меня ждёт, а то сама я не в состоянии говорить с ней... и ещё и её упрёки выслушивать.

Елена Владимировна опустила ружьё и ответила:

– Эля... только потому, что ты просишь... Ложись на диване, я сейчас постелю тебе чистое бельё.

Эля лежала на жёстком диване и даже не пыталась уснуть, внутри всё разрывалось от невыносимой боли и осознания, что с ним теперь не просто плохо – с ним теперь страшно, он перешёл границы дозволенного.

Как только рассвело, она встала, умылась и поехала в ЗАГС. Там ей пришлось ждать, пока он откроется. Как только двери ЗАГСа открыла полноватая женщина, Эля подошла к столику в коридоре, на котором лежало несколько самых разных пустых бланков. Она нашла нужный, взяла пару листков и ушла.

Эля вернулась домой и сидела на кухне с каменным лицом, ожидая, пока в доме кто-то проснётся. Первой пришла сонная Вика, не найдя маму в постели, она направилась искать её по квартире. Эля увидела её и улыбнулась, стараясь выглядеть обычно.

Она сварила дочери манную кашу и покормила её завтраком. Эля пыталась слушать рассказ дочери, та рассказывала маме свой сон, но Эле это давалось с трудом. Вика ушла в зал смотреть мультики. На кухню пришла завтракать бабушка, и спросила:

– Что у вас случилось? Я почти всю ночь не спала, ожидая тебя. Давление даже подскочило от ваших постоянных склок. Когда уже это прекратится?

Эля спокойно ответила:

– Сегодня. Я развожусь с ним.

Бабушка с ужасом посмотрела на Элю, но ничего не ответила. Она пошла звонить своей дочери и выяснять подробности случившегося.

Весь день Эля ждала, когда Семён придёт в себя, понимая, что разговаривать с ним пьяным не имеет никакого смысла. А он всё никак не мог подняться с постели. Эля ушла гулять с Викой на детскую площадку. Она раскачивала дочь на качелях и думала о ней. Для себя она уже твёрдо всё решила, она больше не могла продолжать тянуть свою семью одна и не видела в этом смысла. Но дочь... что будет с ней, когда она всё поймёт и узнает... как она будет без него? Она его так любит... Эта мысль ранила Элю сильнее всего. Но изменить было уже ничего нельзя.

Вернувшись домой с прогулки, Эля застала Семёна на кухне, сидящего за столом – он пил таблетки. Она отвела Вику к бабушке в комнату и попросила последить за ней, предупредив, что ей нужно поговорить с Семёном без свидетелей. Затем она достала из своей сумочки один из бланков, взяла ручку, чистый лист бумаги и пришла на кухню к Семёну.

Семён посмотрел на неё, поморщился и сказал:

– Если ты хочешь поговорить со мной, то я пока ещё не в состоянии, меня тошнит. Если хочешь в чём-то обвинять... я всё равно пока ничего не помню, что было вчера.

Эля безразлично посмотрела на него, хотя внутри у неё всё болело с такой силой, будто ей ломали кости, но она лишь медленно и аккуратно положила перед ним ручку, два листочка бумаги и произнесла:

– Я больше не собираюсь говорить с тобой или в чём-то обвинять тебя. Мне нужно, чтобы ты заполнил заявление, образец у тебя перед носом, а затем собрал свои вещи, отдал мне свои ключи от дома и ушёл отсюда.

Семён, услышав её слова, протрезвел мгновенно. Он посмотрел на бумагу и увидел перед собой образец заявления на развод.

Взяв его в руки, он тут же порвал его. Эля поняла, что это не будет так быстро, как бы ей того хотелось, и она дрожащим голосом сказала:

– Это... тебе... не поможет. У меня есть ещё один бланк.

Она собралась идти за вторым бланком, но Семён перехватил её за руку на полпути и глядя в глаза, совершенно искренне спросил:

– Что я сделал, Эля?

Эля прочла в его глазах искренность и почувствовала, как подступают слёзы. Он действительно ничего не помнил. Она сдержалась, не заплакала и, сглотнув ком в горле, ответила:

– Ты... чуть не придушил меня.

Его глаза округлились от ужаса. Он смотрел на неё, не отрывая взгляда и не мог поверить в услышанное. В то же время он видел, что она говорит совершенно серьёзно.

– Как это? Я не мог такого сделать. Это невозможно. Что ты имеешь в виду?

Эля села рядом с ним на стул, высвобождая свою руку из его хватки и спросила:

– Что ты помнишь из вчерашнего вечера?

Семён опустил взгляд в пол, задумался и ответил:

– Я помню всё фрагментами, как вспышки. В голове сплошные обрывки. Помню, как мы сидели в ресторане и пили. Я пил всё подряд. Потом помню, как мы с Мишкой спорили на счёт открытия второго магазина. Потом помню, таксист не стал забирать и везти меня домой и тогда мы пошли домой к Михаилу. Я собирался ночевать у него... Потом не помню что было... А дальше мы с ним подрались, и я передумал ночевать у него...

Тут он поднял свой взгляд на Элю, которая сидела не шелохнувшись, слушая его рассказ, и он продолжил:

– Потом я тебе позвонил, чтобы ты забрала меня... Дальше... я помню, ты везла меня в машине домой. А потом – я уже в постели.

Эля совершенно не удивилась его рассказу. Она спросила:

– Значит, как ты мой телефон выбросил в окно, как мы с тобой спорили о том, куда тебя везти, домой или к твоим родителям, ты не помнишь? Самое интересное забыл?

– Как телефон выбросил, припоминаю, я был в бешенстве... Остальное – нет.

Эля была больше не в силах себя сдерживать и делать вид, что она прекрасно может держать себя в руках. Её ноздри раздувались, губы искривились, и она надрывно закричала:

– А как ты машинально применил ко мне свой отработанный приём из айкидо, прижал мою шею к сиденью, не давая мне дышать и нормально управлять машиной... Это ты помнишь? Я не могла сделать вдох… мы могли разбиться…

Семён замер, глядя на неё. Он почувствовал, как по спине пробежал холодок, на лбу выступила испарина. Было видно, как меняются эмоции на его лице, и поверх растерянного выражения проступил дикий ужас. Он вспомнил всё. Он схватился руками за лоб, закрыл глаза, положил голову на стол и почти шёпотом сказал:

– Я всё вспомнил, Эля... Я вспомнил... я не хотел к шее – я хотел к груди... я просто хотел, чтобы ты остановила машину. Но я был дезориентирован и промахнулся. Я не хотел тебе сделать больно. Я был слишком пьян.

Эля сходила за новым бланком и положила его на стол. Семён всё ещё лежал головой на столе в той же позе. Она потрепала его по плечу и сказала:

– Давай, заполняй заявление.

Он поднял свой взор на неё и долго пристально смотрел в её глаза. Она выдержала его взгляд и прекрасно поняла всё, что он хотел им сказать.

– Эля. Я не могу этого сделать. Я не могу написать заявление.

– Почему? Что, руки ещё не слушаются? Хорошо. Я подожду до вечера.

– Нет, Эля. Я просто не могу с тобой развестись. Потому что без тебя я не смогу. Жизнь, в которой тебя нет рядом – пустая.

Эля старалась смотреть на него безразлично и говорить спокойно, но у неё не выходило, голос её звучал прерывисто и громче, чем ей хотелось.

– Это уже не мои проблемы... Зато я больше не смогу быть с тобой. Мне с тобой теперь не просто больно, мне страшно. Может, завтра ты меня окончательно придушишь... а мне надо растить дочь.

– Я никогда не сделаю такого.

– Да ты уже чуть не сделал. Ты... всегда находишь самый болезненный способ мне навредить. Чёрт, лучше бы ты изменил мне... унизил, предал так, как это делают остальные. Тогда я ушла бы от тебя гораздо раньше и не позволила так ломать себя... Но нет, ты постоянно давал надежду на лучшее, а я, дура, верила, тянула и ждала... Но больше я так не смогу. Понимаешь, ты меня в конце концов, или нет? Не смогу я так продолжать! Всё – это было последней каплей…

– Я никогда больше не сделаю тебе больно. Я знаю, что ты мне больше не веришь. Но я правда, никогда больше не причиню тебе зла. Я был в состоянии аффекта, я не отдавал отчёта своим действиям. Я был безумно пьян. Я в жизни никогда не пил столько… Но я больше никогда не буду пить. Трезвый я не причиню тебе вреда, потому что я люблю тебя и ты мне дороже всего на свете. А пьяным ты меня больше не увидишь.

Эля хотела возразить ему, на её губах уже были слова: «Я это слышала тысячу раз... ты не выдерживаешь... всегда срываешься...»

Но в этот момент в кухню зашла Вика и спросила:

– Почему вы ругаетесь? Вы не можете не ругаться? Давайте я вас помирю.

И она взяла маму и папу за руки, заставляя их пожать друг другу руки и совершенно серьёзно произнесла:

– Мирись, мирись, мирись и больше не дерись. Пообещайте мне, что больше вы ругаться не будете.

У Эли сердце обливалось кровью. Она вспомнила себя в детстве. Как она месяцами тосковала по отцу и ждала встречи с ним, как было радостно сидеть с ним в кафе и есть мороженое и как грустно расставаться по воскресеньям. Как весело было, когда он водил её на каникулах в цирк, и как тоскливо было возвращаться из цирка к маме домой. Как он так и не стал для неё близким человеком, оставаясь только другом по жизни. Эти воспоминания всплывали перед глазами одно за другим, и она остро почувствовала, что не желает такой же участи своей дочери. Как бы там ни было, Семён хороший отец и придётся дать ему последний шанс. Эля приподнялась со стула, обняла Семёна и ответила дочери:

– Обещаю, больше мы ругаться не будем. Вот видишь, мы помирились.

Семён обнял Элю в ответ и подтвердил.

– Всё хорошо, Викуся. Мы помирились с мамой.

Эля улыбнулась дочери и сказала:

– Иди обратно к бабушке, нам с папой надо ещё поговорить.

Вика с очень довольным видом отправилась обратно в комнату к бабушке. Как только она вышла за дверь, Эля сразу же убрала свои руки от Семёна и схватилась за голову, закрыв глаза. Он свои руки от неё не убрал и сказал:

– Эля, прости. Я понимаю, я поступил ужасно. Но я этого, правда, не хотел. Я не смогу без тебя, без своей семьи. Я люблю вас и тут мой дом. Дай мне шанс всё исправить, и я тебе это докажу.

Эля открыла глаза, убрала от себя его руки, забрала листочки со стола и сказала:

– Это твой последний шанс. Я делаю это только ради дочери. Уже не ради нас с тобой и не ради себя самой. Ты уже разрушил во мне всё, что только можно было... Но бланки я выбрасывать не буду. Я уверена, они ещё пригодятся. После ближайшей твоей пьянки – ты напишешь это заявление. Всё равно всё этим закончится. И Бог тебе судья.

Семён сидел на стуле не в силах поверить в услышанное, его мучила и физическая, и душевная боль. Он чувствовал всей душой, что теряет её окончательно и ничего не может с этим сделать. Эта мысль впивалась ему в сердце, словно кинжал, и пробивала насквозь. Теперь уже страх потери не пугал его, это стало его реальностью... Ему было больно не за себя, ему было больно за неё, каждый раз, когда он представлял себе, что она сейчас чувствует...

А она просто развернулась и ушла с кухни. Эля забралась в ванну, открыла воду и пыталась плакать. Но слёз не было, внутри стало слишком тихо и пусто.