Эля проснулась утром в палате совершенно одна. Это была временная палата. Отец Семёна договорился, чтобы после родов её разместили в отдельной платной палате, где разрешались посещения родственников и был свой отдельный душ. В таких палатах мать находилась вместе с ребёнком, их не разлучали. Но пока все такие палаты были заняты, Эля лежала в боксе, а дочь находилась в детском отделении. Эля больше не видела дочери с момента родов.

Она остро ощутила голод, и что-то липкое было в её ногах. Приподняв край одеяла, она увидела, как струйка крови потекла с клеёнки на пол. Следом взгляд упал на пакет с её вещами, стоявший в углу. Кто-то передал его. Ей нужно было в душ.

Эля приподняла голову с подушки и в глазах тут же потемнело. Ей стало ясно, что она не сумеет встать – у неё нет сил поднять даже голову. Тогда она закрыла глаза и смирилась с тем, что придётся лежать в луже собственной крови, пока кто-нибудь не придёт и не поможет.

Вскоре пришла раздатчица и принесла завтрак. Она поставила на тумбочку перед Элей тарелку с геркулесовой кашей, кусок белого хлеба и удалилась. Эля, увидев еду и тающий в центре каши кусочек сливочного масла, оживилась… Она снова попыталась привстать, но в глазах опять потемнело, и картинка исчезла.

Было ясно, что поднимать голову она пока не может. Сосало под ложечкой от голода, и она молча лежала, глядя на тарелку, думая как ей поесть… Она макнула в тарелку пальцы и облизала их, ощущая, как тёплая пища уходит в желудок. Никогда в жизни она ещё так не радовалась еде.

В соседней палате лежала роженица с ребёнком. Боксы были устроены так, что половина стен между палатами были остеклёнными и все они просматривались насквозь. Соседка увидела, как с кровати Эли капает кровь, как она пытается есть кашу пальцами, и попросила раздатчицу помочь ей и вызвать к ней медсестру. Раздатчица, зайдя в палату и увидев насколько Эля ослабла, помогла ей поесть и покормила её с ложки. Вскоре пришла и медсестра. Очень медленно, под руки, она отвела Элю в душ. И продолжала стоять рядом, пока Эля мылась, смывая с себя запекшуюся кровь. Медсестра сказала:

– У вас была большая кровопотеря в родах. Поэтому сейчас может кружиться голова и темнеть в глазах. Переливание вам не назначили – значит, всё не так критично. Пока ребёнка к вам не привезу. Восстанавливайтесь. Я вечером к вам зайду обработать швы, и там уже решим, что делать дальше, ориентируясь на ваше состояние. Пока швы вам не снимут, вам нельзя сидеть.

– А с малышкой всё хорошо?

– С ней всё хорошо. Ест и спит.

– Что значит нельзя сидеть? Совсем никак?

– Совсем никак. Иначе швы могут разойтись.

Эля мылась, глядя на свой провисший живот, её одолевал ужас, но не за своё здоровье, а за то, во что превратилось её тело. Вернувшись в палату, она легла в кровать и тут же уснула. Проснулась она только вечером.

Медсестра пришла и обработала Эле швы, как и обещала. И сказала:

– Вам надо идти в новую палату. Для вас освободилась одна на первом этаже. Я возьму ваши вещи, и отведу вас.

Эля встала с кровати, ощутила что в глазах уже не темнеет, но ещё кружится голова и послушно последовала за медсестрой. Она шла медленно по стеночке, словно старая бабушка. Мимо неё проходили такие же женщины – так же по стеночке, и от этого послеродовое отделение напоминало Эле зомби-апокалипсис.

Войдя в палату, она огляделась. Та была огромной, с большим трёхстворчатым окном, в углу стояла кровать, рядом пеленальный столик, несколько стульев и тумба. С другой стороны был вход в санузел.

Эля сразу же прилегла и, закрыв глаза, постаралась заснуть. Тут же она услышала, что в палату кто-то вошёл. Она открыла глаза, перед ней стоял Сергей Михайлович и улыбался.

– Здравствуй. Как себя чувствуешь?

– Здравствуйте. Бывало и получше. В целом терпимо.

Он оглядел палату и сказал:

– Я сходил в детское отделение, смотрел на внучку.

Эля встрепенулась и сказала:

– И как она?

– Лежит себе и сопит. Богатырь в женском обличии. Щекастая такая. Вес – три пятьсот в точности как было у Семёна и просто его копия. Её должны скоро привезти сюда на кормление и оставить с тобой.

Эля выдохнула.

– Слава Богу, всё хорошо. А то кто не зайдет в палату, у кого не спрошу, все молчат никто толком ничего не говорит. А где Семён?

– Он тоже тут. Пропуск оформляет. Сейчас переоденется и к тебе придёт. Я пойду с главврачом пообщаюсь. До свидания, побольше отдыхай и хорошо кушай. Восстанавливайся.

– До свидания. Спасибо.

Только Эля закрыла глаза, как в палату опять кто-то вошёл. Это был Семён. Он был в белом халате и с медицинской маской на лице. Но даже через маску Эля заметила его улыбку – глазами. Вместе с ним вошла медсестра, она везла в переносной кроватке их дочь.

Эля сразу же попыталась встать. Медсестра отдала ребенка ей в руки, оголила её грудь и помогла приложить к груди. Но Вика была сыта и, чуть почмокав, бросила сосок и продолжила спать. Медсестра сказала:

– Ребёнок остается у вас. Как только заплачет, прикладывайте к груди. По очереди то к одной, то к другой.

И она резко неожиданно выкрутила Эле сосок, выдавливая из него молоко. Эля даже вскрикнула от острой боли. Медсестра совершенно равнодушно продолжила:

– Молоко есть, можно кормить. Вам показать как пеленать и подмывать ребенка или вы знаете?

Эля ответила:

– Я всё знаю. Я тоже медсестра.

– Вот и отлично. Но имейте в виду в роддоме есть строгие правила: запрещено кормить лежа в кровати, вы можете случайно заснуть и придавить ребенка, он задохнётся. А так же не забывайте про швы, кормим ребенка только стоя.

Эля обреченно взглянула на медсестру и ответила:

– Хорошо. Я поняла.

Медсестра вышла. А Семён снял маску и подошел к Эле, державшей на руках дочь и внимательно рассматривающей её. Он аккуратно погладил дочь по головке, едва касаясь, будто боялся случайно причинить боль, но и не мог удержатся от прикосновения.

– Эля, смотри, какая она пухленькая... Щёки в пелёнку просто не помещаются.

Эля смотрела на неё и любовалась.

– Она красивая. Я даже не успела её толком рассмотреть. Я не представляю как я буду стоя кормить. Я еле стою на ногах. Минут пять или десят выдержу, и потом ноги подкашиваются.

Малышка почуяла молоко и начала поворачивать голову в поисках соска, не найдя его, она заплакала.

Семён сказал:

– Давай я тебя поддержу. А ты попробуй её покормить.

– Хорошо. Давай. Только не трогай мой живот.

– Не буду. Просто облокотись на меня.

Эля облокотилась спиной на Семёна, чувствуя его тепло сквозь ткань, и на секунду поймала его взгляд – не на ребёнка, на себе. Она попыталась приложить Вику к груди. У неё получилось, сначала было немного больно. Малышка присосалась и успокоилась. Эля впервые почувствовала прилив молока, в груди всё закололо и стало горячо.

– Твоя грудь стала намного больше.

Семён сказал это приглушенно, и взгляд его задержался на её груди, он смотрел не оценивающе, а с теплом, будто заново открывая её для себя.

Эля ответила:

– Приятный бонус... если б ты видел, что стало с моим животом...

Он взглянул на её живот, и не отвёл взглядя, лишь слегка улыбнулся.

– Я же видел. Ничего страшного... Это всё восстановится со временем. Не переживай об этом. Лучше набирайся сил. Я договорился со всеми и выписал всем пропуск. Здесь есть определенные часы посещений. Приходить можно только до восемнадцати часов. Пока я буду на занятиях к тебе будет приходить твоя мама или моя мама, и помогать. А вечером приду я. Чтобы ты поменьше вставала и больше отдыхала.

– Семён. Я уже не могу больше стоять, а она ещё ест.

– Тогда ложись и корми лежа.

– Но ведь не разрешили лежа.

– Пока я здесь – можно. Я послежу, чтобы ты не уснула.

– Хорошо, спасибо. Такая она милая когда ест.

– А тебе сейчас не больно?

– В начале немного больно. А сейчас уже нет. Даже приятно.

– Давай её мне... а сама ложись. Я подам её тебе в кровать.

Они вдвоём молча наблюдали, как их дочь ест, продолжая любоваться ею. Наевшись, она отпустила грудь и уснула. Семён взял Вику на руки и переложил в кроватку. Эля тут же задремала. Он придвинул кроватку с малышкой ближе к Эле. Погладил спящую Элю по волосам, задержав пальцы ненадолго у виска, и сказал шёпотом:

– Ты такая молодец... Я вас очень люблю.

Он дежурил у кроватки до вечера, отдавая Вику Эле на кормления. После кормлений Эля сразу засыпала. К вечеру, взглянув на часы он понял, что ему пора уходить. Семён поцеловал Элю, стараясь не разбудить и ушёл.

Через полчаса малышка снова заплакала. Эля проснулась и обнаружила, что она одна в палате. Она взяла Вику, положила на пеленальный столик, распеленала и дочь тут же затихла, приоткрыв глаза малышка медленно разглядывала всё вокруг. А Эля рассматривала её крошечные пальчики, длинные ноготки, бирку на запястье, пушок волос на голове и принюхавшись поняла, что её нужно поменять. Эля уже это делала с отказными детьми на практике и ей не составило труда быстро сменить подгузник и помыть малышку.

Каждый час Вика просыпалась и кушала. Почти всю ночь Эля провела стоя, облокотившись спиной на холодную стену, стараясь не упасть – она стойко ждала, пока Вика сама отпустит грудь. Эля чувствовала дрожь в коленях, будто вот-вот её ноги подкосятся, и она упадёт. Её голова кружилась, но она молча терпела. Она должна была кормить дочь во что бы то ни стало. Ей было больно и тяжело, но она не плакала, не ныла и не жаловалась, из последних сил ожидая утра, в надежде, что придёт её мама и поможет ей.

Солнце встало, и долгожданное утро наступило. К этому времени Эле удалось поспать целых два часа. Принесли завтрак, она подкрепилась и в этот момент в палату вошла её мама.

– Привет. Ну как ты тут?

Эля увидев её чуть не расплакалась от радости.

– Я... нормально. Справляюсь.

Елена Владимировна подошла к детской кроватке и, впервые увидев свою внучку, внимательно разглядывала её. Эля заметила как у мамы на глазах навернулись слёзы.

– Она такая пухленькая, Эля. Ты была намного худее. А тут такие щёки как у хомяка. И так на Семёна похожа, твоего вообще ничего не вижу.

Вика заворочалась и срыгнула. Эля тут же подошла и вытерла её.

– Если честно, я не знаю, как я сегодняшнюю ночь выдержала. Восемь часов тянулись как целый год. Я кормила её почти каждый час, стоя у стены из последних сил. Я боялась упасть… но лёжа и сидя кормить мне нельзя.

– Да, Эля. Дети – это тяжёлый труд, это не легко. Но мы тебе поможем. Ложись отдыхай. Полдня я, потом придет Елена Ефимовна. Буду тебе Вику приносить для кормлений. Что у тебя с грудью? Молоко есть?

– Молока очень много. Оно постоянно течёт и грудь очень болит. Все соски в трещинах и кровят. Каждое прикладывание – адская боль, ещё и живот начинает сокращаться во время кормлений – это тоже больно. Такое ощущение, что я всё ещё рожаю, будто схватки…

– Терпи Эля. Зато живот быстро придёт в норму. Главное, что молока хватает.

– Мне сказали, что молока даже слишком много, приходил врач и научил его сцеживать руками. А сцеженное отдают брошенным детям. Здесь в соседней палате – отказники.

Мама Эли улыбнулась.

– Вот видишь, какая ты молодец. Тебя на аборт отправляли, думали ты ребёнка в роддоме оставишь, а ты отказным малышам ещё и молочной мамой стала. Ты повзрослела Эля. Сразу повзрослела за один день. Это и не удивительно, даже в полной семье ответственность за ребёнка в первую очередь ложится на мать.

День прошёл незаметно. Большую часть дня Эля отдыхала, и у неё прибавилось сил. Она просыпалась лишь чтобы поесть самой и покормить дочь. Свекровь помогала не меньше мамы. Аккуратно и бережно пеленала Вику, рассматривая её крошечные пальчики и умилялась ей. Глядя на её заботу о внучке, Эля простила её. Елена Ефимовна ушла ровно в шесть часов вечера, когда часы приёма закончились. Эля осталась одна, а Семён так и не появился. Он пришёл позднее и стоял под окном.

– Эля… Прости, я сегодня не успел к вам. Как вы там?

– У нас всё в порядке. Почему ты не успел? Чем занимался?

– Дипломом. У меня защита на носу. Я готовился и не уследил за временем.

– Понятно. Жаль. Я хотела тебя увидеть. Ждала весь день.

– Я тоже соскучился.

Семён задумался, огляделся вокруг и сказал:

– Открой окно... Я сейчас к вам запрыгну.

– Ты что… Семён. Ты же с улицы. Сюда нельзя в таком виде.

– Открывай. У меня есть во что переодеться, я надеялся успеть и всё взял с собой.

Эля открыла окно, Семён с разбегу запрыгнул и влез внутрь. Он переобулся, переоделся и подошел к Эле. Поцеловал её, задержавшись рядом, разглядывая её бледное и уставшее лицо, но для него оно всё равно было красивое. Потом подошёл к Вике. Она сладко спала сложив губки бантиком и сопела. Он смотрел на неё так же, как всегда смотрел на Элю – будто она его принцесса, будто хрустальная ваза. Эля сказала:

– Теперь у тебя две принцессы.

– Да... И я вас обоих очень люблю.

Он погладил Элю по голове, провел рукой по спине, затем обнял и сказал:

– Как же я по тебе соскучился. Мне так трудно засыпать одному без тебя... Мне тебя очень не хватает.

– Мне тоже тебя не хватает. Но я боюсь разочарую тебя при возвращении. Мне ещё долго будет ничего нельзя. Да и я без слёз на себя смотреть не могу. Наверное куплю себе бандаж.

– Я же тебе много раз говорил. Мне просто нужно, чтобы ты была рядом. Я тяжело переношу разлуку. Всё остальное это временно. Ты восстановишься. Ты уже сейчас выглядишь намного лучше, животик меньше, а прошло всего два дня после родов. Ты для меня – самое главное, что есть в моей жизни. Ты и наша дочь.

Эля улыбнулась и положила свою голову ему на плечо. Он чуть повернул голову к ней, касаясь щекой её волос и замер. Эля сказала:

– Я уже так сильно хочу домой... Говорят на днях нас уже выпишут.

– Прекрасно. У нас всё готово для выписки. Мы вас ждём. Друзья мои придут и Марина, все хотят нас поздравить.

– Очень мило. Но мне, если честно, сейчас совсем не до гостей. Я ещё слаба.

– Тебе и не нужно ничего делать. Твоя мама всё организует, накроет на стол. И мы тебе не будем мешать отдыхать. Просто немного посидим и отметим.

– Как хорошо, что нам всё помогают. Я не представляла себе что это будет так тяжко. Мы бы не справились одни.

Семён задумался и ответил:

– Наверное, ты права.