Линда вваливается в зал, не докладывая заранее о своем приезде и сметая прах дорог с порога. Весь ее вид словно крик о помощи, спрессованный в молчание.

Пыль серая, как пепел, оседает на черном бархате ее мантии.

Две недели! Черт возьми, целых две недели я ждал этого возвращения, и сейчас, глядя на ее осунувшееся под капюшоном лицо, я понимаю, что ждать пришлось не зря.

Воздух в зале, только что натянутый невидимой струной между мной и Илвой, звенит и ломается. Я медленно поднимаюсь. Каждый мускул в теле напряжен, будто перед прыжком. Илва замерла напротив, ее глаза как два темных озера, в которых я не могу прочесть ничего.

— Говори, — приказываю я, и голос звучит чужим, тем низким басом, что заставляет трепетать подданных. — Что ты узнала в Долине Обезглавленных?

Линда кланяется так низко, что край капюшона касается пола.

— Господин, я нашла ответы. И они… требуют немедленного обсуждения. Дело хуже, чем мы думали.

Взглядом приказываю прислуге исчезнуть. Жест резкий и отсекающий любые возражения. Они растворяются, как тени, и я оставляю только Линду. И… Илву. Интуиция, звериная и острая, шепчет, что она должна присутствовать. Пусть слышит все.

Моя рука сжимает спинку тяжелого кресла, дерево трещит под пальцами.

— Отчет, Линда. Без предисловий.

Она распрямляется, сбрасывает капюшон. Лицо ее пепельно-серо, под глазами виднеются черные тени бессонных ночей.

— Ритуал не был ошибкой, господин. Не сбой, не темная случайность. Это был осознанный акт. Древний, почти забытый обряд… обмена.

Обмена? Обмена чего? Я даже не успеваю задать этот вопрос, как Линда тут же отвечает, словно прочитав мои мысли.

— Обмен душами, господин. Дарящая, та, что обладает редчайшим даром трансформации связей, может добровольно освободить свой сосуд, свое тело, для души «Принимающей». Это акт высшего отчаяния. Побег, когда иного выхода нет.

Мой взгляд сам собой прилипает к Илве. Она сидит, не дыша, вцепившись пальцами в край стола. Ее костяшки белеют.

В голове щелкают шестеренки, сдвигаясь и складываясь в пазл. Ее странная забывчивость, которая то исчезает, то возвращается. Ее уверенность в ответах, будто кто-то подсказывает. Ее глаза, когда в них иногда мелькает что-то чужое.

— Продолжай, — рычу я, чувствуя, как в груди начинает закипать смесь из гнева и недоброго предчувствия.

— Такой ритуал, — голос Линды становится жестким — имеет силу переписать саму связь Истинных. Если «Дарящая» была чьей-то истинной, то после обмена ее место в магическом узле занимает «Принимающая». Связь… перенастраивается на нового носителя души.

Тишина становится абсолютной. Я слышу только бешеный стук собственного сердца и легкий, прерывистый звук дыхания Илвы.

И тогда Линда произносит то, от чего воздух в зале выжигает дотла.

— Господин… Ариэла никогда не была вашей Истинной.

Удар. Тупой и оглушающий. Словно мне в солнечное сплетение врезали кулаком, обернутым в свинец.

Весь мир на секунду уплывает в белую пелену.

— Что? — единственное слово, которое я могу выдавить.

— Ее связь с вами была фальшивкой. Искусственной конструкцией. Темной магией высокой силы. Я нашла следы… — Линда замолкает, бросая взгляд на Илву, полный невыразимой жалости. — Следы вмешательства из Ворренгара. Целью было ослабить вас, господин. Посадить рядом куклу, или шпионку.

Эонис. Мой милый братец.

Ярость поднимается по горлу, я был слеп. Ослеплен ее красотой, ее подобострастием, ее сладкими речами. Я, дракон, правитель Ущелья, позволил надеть себе на шею бархатную удавку.

Мои челюсти сжимаются так, что сводит скулы.

— В день ритуала, — Линда не дает мне утонуть в этом ядовитом потоке, возвращая в реальность, — искусственная связь, столкнувшись с силой подлинного, древнего обмена, разрушилась. Как стекло о камень. Ариэла… ее, вероятно, отбросило магической отдачей. Или она бежала, испугавшись разоблачения. Но суть не в ней.

Линда делает шаг вперед, ее палец указывает на Илву, но смотрит она на меня.

— Ваша настоящая Истинная, господин, та, что была связана с вами с самого начала, это девушка по имени Илва. Та самая, которая бежала от вашего брата. Она и была носительницей того самого дара. И она, загнанная им в угол, пошла на этот ритуал добровольно. Она стерла себя, чтобы ее тело, ее «сосуд», заняла чужая душа. Принимающая. Та, что сейчас здесь.

Я медленно, очень медленно поворачиваю голову. Смотрю на Илву.

Или кто она, черт возьми?

Я смотрю на ту, что танцевала со мной на балу, от которой исходила искра, зажигающая воздух.

На ту, что упрямо села обедать с сиротами, бросив мне вызов.

На ту, чьи губы в миллиметре от моих пахли корицей и отчаянием.

Всё встает на свои места с леденящей, неумолимой ясностью.

Ее «дерзость» — это не дерзость. Это инакость. Душа из другого мира, где не кланяются драконам.

Ее уверенность в ответах — это прорывающиеся воспоминания настоящей Илвы, эхо, встроенное в плоть.

Ее страх и её странная сила — две сущности в одном сосуде.

И эта связь… этот ток, эта невидимая нить, что рванула между нами в танце и в ванной, когда я увидел в её памяти Эониса… Это была не иллюзия. Не игра воображения.

Это работала наша связь. Моя связь как дракона с моей Истинной. Не с телом. А с той, чья душа сейчас в нем обитает. Мой магнетизм, моя сущность будили отклик, в котором сплетались боль прежней Илвы и личность новой.

Её порыв в карете, её тяга ко мне… это был крик о спасении двух душ сразу.

Гнев на Ариэлу, на брата, на всю эту паутину лжи всё еще пылает во мне ярким, ядовитым пламенем. Но поверх этого пламени пробивается что-то иное.

Я отрываюсь от кресла, и шаги гулко отдаются в пустом зале. Подхожу к ней. Она не откидывается назад, не пытается бежать. Она смотрит снизу вверх, и в её глазах я вижу всё: животный ужас, облегчение от конца лжи, и ту самую упрямую искру.

Я останавливаюсь перед ней, моя тень накрывает ее полностью.

— Так кто же ты? — мой голос звучит тихо, — Не Илва из Ворренгара. Ты та, кого призвали. Как тебя звали там?

Она замирает. Глаза её широко распахнуты, а губы слегка приоткрыты. В них читается внутренняя борьба.

— И что… — я делаю паузу, пытаясь обуздать собственные чувства, — Что наша связь? Это ты её чувствовала? Или это она, прежняя Илва, взывает через тебя?

Вопрос повисает между нами.

Линда, понявшая всё без слов, бесшумно скользит к двери и исчезает, оставив нас в огромном, тихом зале, залитом последними лучами солнца.

Пылинки танцуют в золотых столбах света.

Теперь остаемся только мы.

Дракон и его двойственная, неправдоподобная, единственно верная Истинная.

И тишина, полная правды, которая больнее любой лжи, но которая единственная почва, на которой можно что-то построить.

Мое следующее слово, мой следующий жест определит всё.

Союз или пропасть. Месть брату или нечто большее.

Я смотрю на неё и жду ответа.