Глава 2.

– И о чем это говорит? – Недоумённо взмахнул кистью Пётр, буравя меня взглядом.

– О том, что я выберу любой другой вариант, но только не твой, где я останусь честной замужней женщиной.

Я медленно пошла в сторону спальни, ощущая, что в груди клокотало, бушевало.

В одночасье жизнь разрушилась, как будто бы ничего у меня никогда не было. Не было студенческих лет и майского ливня, под которым я впервые целовала своего мужа. Не было у меня двоих детей, которых я в боли и счастье рожала. Не было у меня моей жизни: выверенной, сложенной удачно. Ничего, как будто бы у меня не было.

И в этом глухом вакуумном одиночестве мне хотелось одно – видеть его сейчас, смотреть в тёмные глаза и молить только об одном, чтобы это оказалось неправдой.

– Олеся. – Прилетело мне в спину. – Ты не понимаешь, от чего отказываешься. В нашей жизни с тобой ничего не изменится. Но согласись, скрывать вторую семью – это немного сложнее, чем просто скрывать любовницу.

– А зачем вообще что-либо скрывать, если ты в неё влюбился? Когда у нас с тобой любовь прошла, надо было сразу прийти и всё объяснить. Ты же не думаешь, что я бы… – Я остановилась, положив ладонь на дверную ручку спальни. – Ты же не думаешь, что я бы вцепилась тебе в ремень и визжала не своим голосом только для того, чтобы ты остался?

А он знал, что я не буду так делать.

Я буду стискивать зубы до крови на дёснах, но не буду так делать. Потому что как-то так бывает, что когда действительно любишь – ты желаешь счастья своему любимому. Даже несмотря на то, что оно не кроется в тебе.

– Да, у тебя всё логично звучит. Да только понимаешь, у меня в первую очередь всегда рациональность. Мне бессмысленно строить вторую семью с основания, когда у меня есть нормальная, правильная первая семья. Появление Регины изначально не было направлено на то, что появится ребёнок. Но так уж вышло.

Я зашла в спальню и закрыла за собой дверь, в надежде остаться в тишине и заплакать.

Потеря всегда была увита цветами гвоздик. А позже эти гвоздики ложились на узкую дорогу до кладбища.

Потеря – всегда с чувством чего-то невозвратного.

Пётр не пришёл на ночь в спальню. Я была ему благодарна.

Я, не сомкнув глаз, просидела возле кровати, боясь прикоснуться к ней, ведь там лежали призраки нас прошлых.

Я хохотала, улыбалась, а Пётр проводил пальцами мне по лицу, отводя волосы в сторону. Да много этих воспоминаний и призраков было.

Когда рано утром я вышла на кухню, Пётр сидел за кухонным столом. Кофе в нескольких чашках. Где-то выпитый до дна, где-то только пригубленный. И словно плевком мне в душу – из блюдечка от венецианского набора он сделал пепельницу.

– Ты думаешь, мне хорошо? – Спросил он, поднимая недовольный взгляд на меня.

Я пожала плечами.

– Вот именно из-за того, что мне тоже в разводе будет плохо, я не хочу разводиться. Пойми меня, пожалуйста, ты мой самый дорогой человек. Ты теперь казнить меня будешь за то, что не люблю?

– Ты можешь не повторять это. Я уже и так поняла, что не любишь. – Тихо произнесла я, запахивая тонкий атласный халат на груди и перетягивая его поясом на талии.

Ком тошноты подступил к горлу, и я прижала ладони между рёбрами, желая успокоить свой организм.

– Олеся, всё может быть так, как мы это устроим. Я не вижу смысла в разводе. Я не вижу смысла в том, чтобы рушить всё. Регина родит девчонку – выходим, и всё будет в порядке. Я не знаю, может быть, я тороплюсь, может быть, я где-то излишне резок, но я почти уверен, что мы с тобой приноровимся.

Тошнота никак не хотела умолкать, и поэтому я, сделав несколько шагов к своему мужу, наклонилась и посмотрела ему в глаза.

– Скажи мне, пожалуйста, с чего ты решил, что я готова в этой ситуации приноравливаться? Ты свой выбор сделал. Она свой выбор сделала. Я тоже хочу сделать выбор.

– Ты меня не любишь. – Без вопроса, а словно констатируя факт, обидчиво выдал Пётр.

И мне хотелось закричать, ударить его ладонью в грудь с визгами, с воплями. Орать о том, что люблю до потери пульса. Люблю так, как может любить только безумно счастливая женщина. Люблю так, что многое могла простить.

– Потому что, – Пётр резко дёрнулся, перехватил меня за шею, наклоняя к себе, и в губы выдохнул: – не отрекаются любя.

Последнее движение, почти как акт прощения, приговор и деревянный эшафот.

Я дотронулась пальцами до его щетины, стараясь запомнить, как это прикасаться к любимому мужчине.

Я ответила:

– И не предают любя, Пётр.