Крест держал в руках мой автомат и фляжку. Он не положил их на землю и не протянул мне. Просто застыл, будто только что услышал простой бред раненого, а не приказ офицера.

Синица стоял рядом. Лицо у него было спокойное, но пальцы правой руки нервно разминали ремень автомата, висящего на плече. Лысый хмурился.

— Клин, ты чего творишь? — тихо спросил Синица. — Майор приказал разоружить Дагдара. А ты чего? Куда ты лезешь против субординации?

— Да, лезу, — ответил Мальцев невозмутимо. — Крест, отдай ему оружие.

Крест по-прежнему не пошевелился.

— Ты сам под трибунал хочешь? — Лысый шагнул ближе. — Под монастырь себя подводишь. Если майор узнает, чего ты тут затеял, он с тебя шкуру спустит, когда вернётся. Ты это понимаешь?

Мальцев поморщился. И непонятно было, от слов Лысого или от боли в ноге. Нога, к слову, у него снова закровоточила, и Крест, который до этого менял повязку, теперь стоял без движения, сжимая в руках моё оружие.

— Он прав, — сказал я старлею.

Мальцев перевёл взгляд на меня.

— Идея так себе, — продолжал я. — Ты нарываешься на неприятности. Кроме того, никто не обязан выполнять твой приказ, Клин. Не пори горячку. Тем более из-за меня.

— Я не из-за тебя, — ответил он. Голос был слабый, но ровный. — Я приказал вернуть бойцу его оружие, пока мы находимся на чужой вражеской территории. Безоружный боец — обуза для группы. Хватит меня и моей простреленной ноги. А всё остальное — не моё дело.

При последней фразе он посмотрел мне в глаза. И я понял. Формальный предлог. Прикрытие. Он давал мне шанс, но делал это так, чтобы в случае разбирательств виноватым остался только он один.

— Кроме того, — Мальцев опустил глаза, но почти сразу снова поднял. Принялся обводить взглядом остальных бойцов. — Приказ Барса не законный и не обоснованный. И любая комиссия это подтвердит. У него нет никаких оснований отдавать такое приказание. Никаких, кроме его собственных домыслов.

— Основание будет, если он уйдет, — кивнул на меня Синица.

— Это будут уже мои проблемы, — ответил я, мельком глянув на спецназовца.

Синица поджал губы.

— Из-за брата, значит.

— И это тоже мои проблемы.

На щеках Синицы заиграли желваки. Он коротко кивнул. Без слов. Потом отвёл взгляд и тихо выругался.

Лысый хотел ещё что-то добавить, но Крест вдруг качнул головой, опустился на корточки и положил автомат на землю рядом со мной. Сверху легла фляжка. Лысый, помедлив, отстегнул от пояса мою кобуру с ПМ и положил туда же.

— Дело ваше, — пробормотал он, отходя.

Я поднял автомат. Повесил на плечо. Пристегнул кобуру. Взял фляжку. Открутил крышку, сделал глоток. Оман был горький, холодный, и он сразу начал работать — сердце забилось чаще, мир стал резче.

Громила стоял поодаль и смотрел на меня, переводя взгляд с моего лица на Мальцева и обратно. Было видно, что у него в голове что-то не укладывается. Он открыл было рот, но Фокс тронул его за плечо, и Громила промолчал.

Горохов стоял чуть дальше, скрестив руки на груди. Он был мрачен. Смотрел на меня исподлобья и ничего не говорил.

Мальцев полез в нагрудный карман. Достал сложенную карту — свой экземпляр, с пометками, которые он делал ещё перед выходом с заставы. Рука у него дрожала. Он протянул карту мне.

— Возьми. Тебе нужнее.

Я взял. Сунул за пазуху.

— Спасибо.

Громила подошёл первым. Долго ничего не говорил. Потом молча вытянул из кармана разгрузки пару запасных магазинов к АК и протянул мне. Я взял. Тогда он полез в вещмешок, вытащил пачку галет и банку тушёнки.

— Жри потихоньку, Сань. А то загнёшься.

— Уж даже и не знаю, как бы я без твоих харчей до Махди дотянул, — улыбнулся я.

— Иди ты в баню, — буркнул он и отвернулся.

Фокс подошёл следом. Протянул мне компас — маленький, советский, с потёртым стеклом и царапинами на корпусе.

— Север там, — сказал он, и сразу задавил чуть было не возникшую на лице, очень горькую улыбку. — Дальше сам разберёшься.

— Разберусь. Спасибо.

Я убрал компас в карман. Горохов не двигался с места. Стоял теперь, уперев руки в бока, и смотрел куда-то в сторону. Но когда я уже собирался уходить, он вдруг шагнул ко мне, отстегнул от пояса флягу с водой и молча сунул мне в руку. Я взял. Наши взгляды встретились на секунду. Он кивнул — коротко, почти незаметно. Я ответил тем же.

Я обвёл их всех взглядом. Говорить что-то громкое сейчас было глупо. Да и никто этого не ждал. А я и не собирался говорить ничего такого.

— Увидимся, — только и обронил я. А потом просто пошёл к большим камням, росшим у самой тропы. Тропы, что вела отсюда на Тишак.

* * *

Фокс сидел на склоне, привалившись спиной к валуну, и смотрел вниз, в ложбину. Солнце уже перевалило за полдень, и тени от камней стали длиннее. Ветра почти не было. Здесь стояла вязкая, неприятная тишина. Такая возникает, когда не были сказаны все слова, которые нужно было бы сказать. Возникает, когда времени сказать эти слова уже не осталось.

Селихов ушёл минут десять назад. Фокс проводил его взглядом до первых скал и потерял из виду. Прапорщик двигался быстро, пригнувшись, и ни разу не обернулся.

Теперь Фокс смотрел на тех, кто остался.

Веденин вернулся с высоты через пару минут после ухода Селихова. Чёрный шёл за ним, неся рацию. Майор, едва ступив в ложбину, обвёл группу взглядом, и Фокс увидел, как у него изменилось лицо. На нём не отразилось ни удивления, ни злости. Просто оно стало на тон жёстче. Селихова среди бойцов не было. И это обстоятельство объясняло майору всё и сразу.

Он подошёл к носилкам Мальцева. Сел рядом на камень. И заговорил — тихо, почти не разжимая зубов. Фокс не слышал слов. Но видел, как Мальцев, бледный и мокрый от пота, смотрит на майора снизу вверх и отвечает. Коротко. Без оправданий.

Веденин говорил долго. Потом замолчал. Мальцев что-то ответил. Майор резко поднялся, шагнул в сторону, но снова сел. Он был в ярости, но ярость эту он держал внутри, и от этого она казалась ещё тяжелее.

Синица сидел у ручья и проверял автомат. Крест и Лысый возились с раненым плечом последнего, и оба молчали. Чёрный занял позицию на склоне и смотрел вдаль. Все делали вид, что ничего не произошло. Но напряжение висело в воздухе, как густой, щиплющий глаза дым от костра.

Громила подсел к Фоксу. Долго ничего не говорил. Потом сплюнул под ноги и тихо, чтобы никто не услышал, начал:

— Не сдюжит он один. Без связи. Без нормальной еды. Да ещё и раненый. Ему, всё ж, через перевал идти, — Громила отвернулся, когда Фокс ничего не ответил. Потом стал ковырять носком кеда в сухой земле. — Наш Селихов, хоть и кремень. Но он всего-то человек.

— Знаю, — ответил Фокс.

— Надо было мне с ним идти, — решил Громила.

— Он бы тебя не взял.

— Знаю, — повторил Громила чужое слово и замолчал.

Они сидели так некоторое время. Потом Громила поднялся и пошёл к своему пулемёту, который лежал на плащ-палатке. Фокс остался один.

Горохов сидел поодаль. Он слышал их разговор и теперь смотрел на Фокса мрачно, исподлобья. Фокс поднялся и подошёл к нему.

— Нам нужно поговорить, — сказал он.

— О чём?

— О Селихове.

Горохов поморщился.

— Даже и не думай, Фокс. Он сам так решил. Сам ушёл. Если мы пойдём следом — нам конец. Трибунал. А я не позволю своим шеи на плахи класть.

— Он тоже свой, — сказал Фокс.

— Он чужой, — отрезал Горохов. — Он всегда был чужим. Пришёл на заставу, всё перекуевдил и всё поломал. Ты забыл, как он тебя гонял? Как меня при всех мордой в грязь ткнул?

— Я помню, — сказал Фокс. — И помню, как он меня вытащил из-под камнепада. Как он тебя защитил от особистов. И как он сейчас Мальцева на себе тащил, хотя мог бросить.

Горохов отвёл глаза.

— Он всегда рисковал ради нас, — не унимался Фокс. — Рисковал службой. Рисковал жизнью. И ему плевать было, что я сам по дурости полез под камни. И что сам ты первый на него кинулся драться, а потому и чуть на губу не загремел. Он…

— Я ему благодарен, — сказал Горохов тихо, но всё же резко. Так, будто хотел заставить Фокса замолчать. Так, будто от слов снайпера ему становилось не по себе. — Но я не поведу своих под трибунал. Если тебе надо — иди. Я тебя держать не буду.

— Я тебя и не спрашиваю, — сказал Фокс. — Я только хочу, чтобы ты подумал. Он бы рискнул ради любого из нас. Ты это знаешь.

Горохов резко встал. Глаза у него сузились, на скулах заходили желваки.

— Ты мне тут не распотякивай! — рявкнул он. — Я сам знаю, кто тут рискнул бы, а кто нет!

Громила, услышав крик, обернулся. Синица поднял голову от автомата. Даже Веденин на секунду отвлёкся от Мальцева.

Фокс не отступил. Стоял и смотрел на Горохова спокойно, без вызова.

— Может, хватит? — тихо спросил он.

Горохов выдохнул сквозь зубы, развернулся и пошёл прочь. Фокс проводил его взглядом. Он не злился на Битого. Он понимал: тому страшно. Не за себя — за людей. И в чём-то Горохов был прав. Уйти означало совершить воинское преступление. Но оставить Селихова означало совершить преступление товарищеское. И тут каждый решал сам, какое для него тяжелей.

Фокс вернулся на своё место у валуна. Опустился на землю. Почувствовал спиной холод камня. Он устал так, что даже мысли двигались медленно, словно сквозь густую патоку.

Стоун сидел неподалёку. Всё в той же позе — плечи опущены, голова втянута, взгляд в землю. Фокс даже не сразу понял, что американец на него смотрит. Просто вдруг услышал тихий голос:

— Хочешь помочь Селихову?

Фокс замер. Медленно, очень медленно повернул голову. Стоун не изменил позы. Он по-прежнему сидел, ссутулившись, глядя в землю. Со стороны могло показаться, что он вообще не шевелился.

— Молчи, американец, — тихо, почти беззвучно ответил Фокс.

Он огляделся. Громила возился с пулемётом. Крест и Лысый о чём-то негромко переговаривались у носилок. Синица, закончив с автоматом, набивал магазин патронами. Веденин всё ещё сидел у Мальцева. Никто не смотрел в их сторону.

Стоун чуть повернул голову. Теперь Фокс видел его глаза — светлые, цепкие, умные. Они совершенно не вязались с обликом грязного, заросшего оборванца.

— Давно ты догадался? — спросил Стоун, и в голосе его прозвучало не удивление, а скорее любопытство. — Очень интересно.

Фокс промолчал.

— Ты ведь не скажешь им, — продолжил Стоун. — Ты уже мог это сделать. Но не сделал. Значит, у тебя есть причина. Я прав?

— Чего тебе надо? — спросил Фокс, глядя прямо перед собой.

Стоун помолчал. Потом заговорил снова, и голос его стал ещё тише:

— Если мы представим, что один советский солдат хочет помочь своему товарищу, и ещё хочет уговорить своих друзей помочь ему… То один американец знает, как это провернуть.

Фокс обернулся и посмотрел на Стоуна в упор.

— Что?

На губах Стоуна появилась тень улыбки — едва заметная, в уголках рта. Он отвёл взгляд и снова уставился в землю.

Фокс хотел сказать что-то резкое. Потом передумал. Потом снова открыл рот, но слова застряли в горле. Он смотрел на Стоуна и понимал: этот человек знает что-то. Что-то важное. И он только что предложил помочь — не из альтруизма, конечно. Из собственных интересов. Но разве это сейчас имело значение?

Он поднялся. Медленно, чтобы не привлекать внимания. Обошёл валун, за которым только что сидел, и остановился, глядя на тропу, ведущую прочь из ложбины. Туда, где скрылся Селихов. За его спиной сидел Стоун и молча ждал ответа.

* * *

Я шёл уже около часа. Оман работал — сердце билось часто и ровно, голова была ясной. Боль в боку никуда не ушла, но отступила на задний план, превратилась в тупой, ноющий фон, к которому я уже привык.

Тропа петляла между скалами, то забирая вверх, то снова спускаясь в низины. Солнце уже начало клониться к западу. До темноты оставалось часа три, и за это время мне нужно было добраться до перевала.

Я обходил стороной открытые участки. Двигался скрытно, от камня к камню, используя каждую складку местности. Духи могли быть где угодно. После того, что случилось на Тишаке и в распадке, весь район наверняка подняли по тревоге.

Тишак я увидел издалека. Он лежал в низине, всё в той же каменной чаше, окружённой серыми скалами. Но теперь он не был пуст. Там копошились люди. Много людей.

Я присел за большим валуном и достал бинокль. Линзы были потёртые, но видимость оставалась хорошей.

На стоянке суетились духи. Десять, может, двенадцать человек. Одни собирали оружие, оставшееся после утреннего боя. Другие грузили на лошадей тела — видимо, своих убитых. Третьи просто стояли на постах, водя стволами по окрестным склонам. Командовал высокий, жилистый моджахед с перебитым носом. Он ходил между группами, что-то выкрикивал, махал рукой.

Мне нужно было пройти мимо. Дорога к базе Махди лежала как раз через этот участок, и обойти его не представлялось возможным — слева отвесная стена, справа осыпь, по которой не пройти быстро и незаметно. Только вперёд, прижимаясь к скалам.

Я убрал бинокль и начал спускаться.

Двигался медленно. Шаг — замер. Ещё шаг — замер. Камни шуршали под сапогами, но ветер, гулявший по склону, заглушал звуки. Духи были заняты делом и не смотрели по сторонам. Я пробирался вдоль самой стены, прячась за крупными обломками скалы, и с каждым метром становилось яснее: я могу проскочить.

Когда я спустился и оказался очень близко к Тишаку, то услышал голоса.

Они доносились с ближнего ко мне края Тишака, где в тени от скалы стояла небольшая группа людей. От основной массы духов их отделяло метров пятьдесят. Я же находился от группы едва ли в шести-семи. Я замер за камнем. Аккуратно выглянул, стараясь остаться незамеченным.

Четверо моджахедов держали под руки человека. Невысокого. Щуплого. Тот упирался, пытался что-то объяснить, но его не слушали. Я узнал его сразу. Это был Латиф. Тот самый дурачок, который просил нас помочь Шер-Аге, а потом вытащил наган у ручья, когда Громила отошёл вперёд по тропе.

Но откуда он тут взялся? Как сумел ускользнуть с заставы? Это было в высшей степени странно.

Однако с ним обходились скорее как со случайным пленным, а не союзником. И это обстоятельство добавляло вопросов.

Его привели к человеку, который стоял особняком от остальных.

А я просто продолжал наблюдать, рассматривая этого человека.

Высокий. Сухой. С военной выправкой. Одет в чистое, хорошо отглаженное полевое обмундирование, подозрительно похожее на советское. Никакого чапана. Никакой чалмы. На ногах — качественные сапоги, на поясе — кобура со Стечкиным и нож в ножнах. Лицо смуглое, восточное, но гладко выбритое. Только аккуратные, ровно подстриженные усы над верхней губой. Угольно-чёрные, как и короткие волосы на непокрытой голове.

Я нахмурился.

Этот человек не выглядел как душманский полевой командир. Он выглядел как советский офицер восточного происхождения, который только что вышел из штабной палатки.

Я прижался к камню и стал смотреть внимательнее.

Высокий подошёл к Латифу. Духи почтительно расступились. Он остановился в двух шагах и некоторое время просто смотрел на пленного. Потом заговорил. Громко, чтобы перекричать очередной неудобный порыв ветра. И по-русски.

— Здравствуй, дорогой мой Латиф. Давно не виделись.

Голос у него был мягкий. Вкрадчивый. Без угрозы. Говорил он грамотно — никакого акцента, никаких ошибок. Так говорят люди, которые либо выросли в русскоязычной среде, либо много лет в ней вращались.

Латиф вздрогнул. Дёрнул головой, будто его ударили.

Потом забубнил что-то неразборчивое. Он говорил тихо, слова его до меня не доносились.

Высокий жестом приказал духам отпустить его. Те без колебаний выполнили приказ. Отошли на несколько шагов. Авторитет у этого человека был, видать, непререкаемый.

— Я знаю, — сказал высокий. — Ты всегда был глупым, но не злым. Расскажи, где Шер-Ага?

— Не вели меня наказать, — тут же, взмолившись, громко выкрикнул Латиф и буквально бухнулся на колени, — не вели наказать меня, почтенный Карим-Паша! Я хотел ему помочь! Хотел его спасти! Клянусь Аллахом хотел! Но не смог!