Аделаида

— Клянусь, я в порядке, Стеллз. Тебе не нужно звонить мне каждый божий день, — пробормотала я, чистя картошку и зажав телефон между ухом и плечом.

— Знаю, знаю. Просто мне бы так хотелось быть рядом, чтобы обнять тебя и всё это пережить. О, и еще — чтобы хорошенько вломить ему по яйцам.

Я хмыкнула.

— Как бы мне ни хотелось на это посмотреть, думаю, тебе лучше оставаться в Монреале, если ты всё еще в таком бешенстве.

— Я в бешенстве по праву. Он разбил сердце моей лучшей подруги. Нет преступления хуже.

Как раз когда я собиралась ответить, я услышала топот маленьких ножек в мою сторону.

— Адди, как думаешь, я могу надеть это завтра? Оторвав взгляд от картофелины, которую чистила, я ахнула. На Луи была его желтая футболка с красными машинками в сочетании с зелеными вельветовыми штанами, синими носками и кроссовками с подсветкой.

— Стеллз, я тебе перезвоню. Тут чрезвычайная ситуация на почве моды.

— Ладно. Просто помни, что ты сильная, независимая женщина, которой никакой мужик не нужен. И что мои услуги по раздаче пинков по яйцам всегда к твоим услугам.

— Хорошо, ты, сумасшедшая девчонка. Пока!

Повесив трубку, я обернулась и поморщилась, еще раз окинув взглядом наряд Луи.

— Лу, не думаю, что это лучший вариант для твоего первого дня в третьем классе. Это немного… эклектично, тебе не кажется?

Между его тонкими бровями пролегла складка.

— А что значит «эклектично»?

— Скажем так, все вещи, которые ты выбрал, не очень-то сочетаются друг с другом. Я помогу тебе, как только закончу с ужином, хорошо? Он кивнул, сделал шаг ко мне и обхватил мои бедра своими подросшими руками.

— Спасибо, Адди. Ты лучшая сестра в мире.

Его слова были словно объятие для моего сердца. Луи обладал способностью играть на струнах моей души так, как никто другой. Я обняла его в ответ.

— Ты тоже самый лучший брат. — Когда он меня отпустил, я указала в сторону его комнаты. — А теперь иди переоденься, пока не окунул всю свою любимую одежду в картофельное пюре.

Он тут же убежал: ходьба для него всегда была пустой тратой времени.

Оказавшись снова в полной тишине, я почувствовала, что она меня душит.

Мне всегда была нужна музыка вокруг, но в последние несколько недель это стало еще более важным. Когда я застревала в тишине, я оставалась наедине со своими мыслями, а этого я хотела избежать любой ценой.

Я включила свой плейлист, и из колонок полилась музыка, наполняя квартиру голосом крунера. Мой отец, сидевший за кухонным столом, начал покачиваться в такт звукам, не отрываясь от газеты. Я замечала перемены в его поведении, особенно в последнюю неделю или около того. Лекарства и терапия медленно, но верно преобразили моего отца, заставив его в какой-то мере снова ожить. Он и Луи были теми, кто заставлял меня двигаться дальше.

Я вернулась к чистке картофеля. В последнее время я стала более искусной на кухне, учитывая мою новую работу. Проведя несколько недель безработной, я подала заявку на место повара — то самое, которое показывала папе этим летом, — и меня приняли сразу же. Это не была работа моей мечты, далеко не она, но она позволяла оплачивать счета и помогала не думать обо всем, что я потеряла за прошлый месяц.

Я не могла думать о Хелен. В нашем доме, как и в моей голове, существовало неписаное правило — никогда не упоминать ее. Я должна была признать, что это казалось неправильным, будто я не чту ее память, но это был единственный способ, который я нашла, чтобы не сорваться в любой момент. Мысли о Хелен лишь заставляли меня вспоминать о том, каково это — быть именно там, где мне и место. Как я могла непринужденно говорить о ней, когда боль от ее утраты была еще такой свежей? Каждый раз, когда я пыталась упомянуть какое-то доброе воспоминание, связанное с ней, это было похоже на то, как если бы я снова и снова вскрывала рану. Было проще игнорировать последние несколько месяцев целиком.

Был и тот факт, что разговоры о ней заставляли меня думать о Маттиасе, а это было последнее, что мне сейчас требовалось. Это была еще одна рана, которую мне не стоило вскрывать. Мне нужно было работать и функционировать — и именно этим я и занималась.

Маттиас не пытался связаться со мной с того самого дня у закусочной. Спустя какое-то время я в конце концов убедила себя, что благодарна ему за это. Если он не хотел рискнуть и быть со мной, значит, он не был нужен в моей жизни, как бы сильно я этого ни желала. А я желала. Но с каждым прожитым днем я напоминала себе — не без помощи Стеллы, — что без него мне лучше. У меня и так хватало забот с Луи, папой и работой. Тосковать по кому-то недосягаемому — не то, что мне сейчас было нужно, так что отсутствие его звонков было только к лучшему. С глаз долой — из сердца вон.

Когда я опустила картофель в кастрюлю с кипящей водой, музыка сменилась песней, которую я не могла слушать без щемящей боли в сердце. Бен Кинг пел, прося свою любимую остаться рядом с ним — точь-в-точь как я просила Маттиаса.

И он ответил мне «нет».

Звук стула, скрежещущего по полу, отозвался эхом у меня за спиной. Я добавила соль в воду, в то же время теряясь в словах песни, которую так любила моя мама. Певец был прав: нет ничего лучше, чем когда любимый человек рядом с тобой.

Я вздрогнула, когда чья-то рука легла мне на плечо. Обернувшись, я затаила дыхание: за моей спиной стоял отец, и уголки его губ были приподняты. Прошло так много времени с тех пор, как я видела его улыбающимся так искренне, что я окинула его взглядом еще раз, чтобы убедиться, что мне это не померещилось.

Но услышав то, что он сказал следом, я поняла: не померещилось.

— Не хочешь потанцевать, Адди?

Маттиас

Когда напряжение фортепианной партии достигло пика, я осушил еще один стакан. Баху всегда удавалось заглушить мои тревоги, заставляя меня теряться в хитросплетениях его нот. Сегодня, однако, его музыка не имела на меня никакого действия. Напротив, она раззадоривала меня еще сильнее.

Красные и оранжевые листья кружились на ветру за окном, создавая вихрь красок, который в обычное время пришелся бы мне по душе. Но сегодня они напоминали мне лишь об одном — о волосах Аделаиды, развевавшихся вокруг её лица, когда она уходила, оставляя меня позади.

Прошло уже больше месяца. Я должен был суметь выкинуть ее из головы давным-давно, так какого черта я этого не сделал? Почему она вторгается в каждую мою мысль, делая невозможным забыть? Почему я всё еще воображаю, как она сидит у кострища, когда смотрю в окно, или представляю, как она подсматривает за мной, пока я играю на рояле, стоит мне переступить порог кабинета?

В дверь постучали. Я пересек гостиничный номер, ступая по мягкому ковру, и открыл дверь: в коридоре стояла Розали, поджав губы и с раскрасневшимися щеками.

— Мне нужно выпить, — сказала она. Как только я открыл дверь шире, она направилась к мини-бару, который я уже успел распечатать. Дверь закрылась с грохотом, на секунду перекрывшим концерт Баха.

— Зачем тебе выпивка? — спросил я, наполняя свой стакан виски еще на два пальца. Она вздохнула, прежде чем прислониться к гранитной столешнице и сделать глоток какой-то прозрачной жидкости.

— Бывший муж не перестает мне написывать. Видимо, хочет сойтись. Как будто он не мог подумать об этом до того, как переспал с той девицей.

— Мне жаль. — Мы заполнили тишину долгими глотками своих напитков. — Погоди, а как ты узнала, что я буду пить, прежде чем прийти сюда? Она посмотрела на меня, вскинув бровь.

— Ты правда думал, что я не замечу твои грустные глаза каждый раз, когда мы летим вместе?

Я закатил глаза, но ничего не ответил.

— Так в чем там дело? Проблемы с девушкой?

Я прошел к кровати и сел на край.

— Что-то вроде того, да.

— Хочешь поговорить об этом? Я могла бы дать дельный совет, знаешь ли. — Она указала на себя указательными пальцами с усмешкой на лице.

Что самое худшее могло случиться, если бы я озвучил свои проблемы вслух? Уж точно я не мог стать еще более несчастным, чем был сейчас, тоскуя по тому, чем я толком-то и не владел. И я рассказал ей всё: от боли, захлестнувшей меня после смерти Хелен, до нашего подобия разрыва с Адди.

Когда я закончил, Розали прищурилась и задала самый легкий вопрос, на который мне когда-либо приходилось отвечать:

— Ты ее любишь?

— Всеми фибрами души.

— Тогда я всё равно не понимаю, зачем ты это сделал.

Я вздохнул и запустил руку в волосы.

— Ты не понимаешь, потому что не знаешь, через сколько боли и борьбы ей уже пришлось пройти в своей жизни. Если бы знала, то поняла бы, что я оказал ей услугу, исчезнув из ее жизни.

Розали приложила палец к подбородку, изучая меня, прежде чем произнести:

— Кем ты себя возомнил?

Я закашлялся — глоток спиртного пошел не в то горло.

— Прости, что?

Она сделала три шага вперед, остановилась прямо предо мной и скрестила руки на груди.

— Я спросила: кем ты, черт возьми, себя возомнил?

Я поставил стакан на столик рядом с собой.

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

— С чего это ты принимаешь решения, которые касаются ее жизни и которые должна принимать она, и только она?

Я покачал головой.

— Ты не понимаешь, я…

— Я прекрасно понимаю, что ты решил за неё, с чем она может справиться, а с чем нет, вместо того чтобы дать ей возможность выбрать самой. — Она сделала еще шаг вперед. — Так что я спрашиваю снова: кем ты себя возомнил?

Я открыл рот, но не смог вымолвить ни слова. Если преподнести это так, я и впрямь выглядел как заносчивый козел, но Розали не понимала, каково это. Адди сделала бы что угодно для людей вокруг неё, даже если бы в итоге расплачиваться пришлось ей самой. Я не мог брать на себя ответственность за это.

И все же, чем дольше слова Розали крутились у меня в голове, тем больше в них становилось смысла.

Не дождавшись ответа, она присела рядом со мной и продолжила:

— И даже если ты сделал это, чтобы уберечь ее сердце, неужели ты действительно думаешь, что защитил ее от боли, позволив ей уйти?

Я нахмурился, и мои глаза расширились.

— Ну, в каком-то смысле, я думаю...

— Потому что, из того что я понимаю, — перебила она, — ты отверг ее, когда она явно в тебя влюблена. Ты думаешь, это не причинило ей боли?

Дыхание перехватило в горле.

— Адди не влюблена в меня, — ответил я низким, севшим голосом.

Розали фыркнула, глядя на меня так, будто я был величайшим идиотом во всем мире.

— Я видела, как она на тебя смотрела. Точно так же, как ты смотрел на неё. — Она сделала еще глоток. — Если это не любовь, тогда я не знаю, что это такое.

Кровь слишком громко пульсировала в моих ушах. Знание того, что Адди может чувствовать то же самое, что и я, одновременно привело меня в восторг и ужаснуло.

— Даже если бы она любила меня, — пробормотал я, — это не изменило бы того факта, что отношения со мной в конечном итоге могут принести ей еще больше боли.

Розали вздохнула.

— Ну и что с того, если и так?

Я избегал ее взгляда.

— Ты не понимаешь, она не может...

— Ты думаешь, я не чувствовала боли, когда мне пришлось развестись с мужем, с которым мы прожили десять лет? Еще как чувствовала. Это было чертовски больно, просто невыносимо, но даже в самые темные времена я ни разу не пожалела о годах, проведенных с ним. — Она покачала головой, и её голос зазвучал яростнее, чем когда-либо. — Он подарил мне столько счастья за то время, что мы были вместе. Сейчас мне больно, да, но эти мгновения счастья у меня уже никто никогда не отнимет, и я бы ни за что не захотела их лишиться, даже если бы это означало, что мне больше не придется чувствовать боль.

И снова я потерял дар речи.

— И, — добавила она, будто сомневаясь, что ее мысль дошла до меня в полной мере, — даже если отношения с тобой — это риск для ее сердца, разве не она должна решать, хочет она идти на этот риск или нет?

Этот вопрос стал последним гвоздем в гроб моей решимости держаться подальше от Адди. Потому что Розали была права — точно так же, как была права Адди.

Единственное, что ты можешь сделать, — это позволить мне впитать столько радости, сколько я смогу, чтобы эта боль того стоила, если она однажды придет.

Вот в чем я ошибся. Я не дал ей возможности сделать так, чтобы боль того стоила, если бы она всё же пришла. Я отказался от единственного человека, который, возможно, любил меня так же сильно, как я его, и который хотел быть в моей жизни — и всё просто потому, что я боялся, что ей когда-нибудь станет больно из-за меня.

Если бы я не был таким трусом, я мог бы быть с ней прямо сейчас, а не сидеть пьяным и раздавленным в гостиничном номере. Или, по крайней мере, я мог бы дать ей шанс самой решить, хочет она быть со мной или нет.

Сделав еще один глоток виски, я решил, что больше не буду бояться.