ОРИЕНТИР

~

ХАРПЕР

Я захожу в кофейню «Затонувший корабль» с сумкой через плечо, внимательно осматривая все вокруг в поисках чего-то необычного. Здесь, как обычно, одни и те же посетители. Трое Робертсов — Боб, Бобби и Берт, которые проводят в кафе больше времени, чем на своей работе по заделке выбоин, появляющихся каждую весну. Бариста Мэддисон, старательная и тихая девочка-подросток, которая работает за стойкой все лето на полную ставку. Алекс, парень на год старше нее, с пышной шевелюрой и бесшабашным отношением к жизни. Мэддисон в него по уши влюблена, и, несмотря на несколько попыток подстроить их график, когда хозяин кафе занят своим другим рестораном, у меня никак не получается их свести. Я встаю в очередь и стараюсь не смотреть на него с презрением. Уверена, что только его полная невнимательность мешает этим двоим быть вместе.

Окинув последним взглядом посетителей, я подхожу к прилавку.

— Что приготовить, Харпер? — спрашивает Мэддисон, одаривая меня милой застенчивой улыбкой и беря бумажный стаканчик. Она уже знает, что я закажу американо, и начинает вводить заказ в кассе.

— Как обычно, пожалуйста, — отвечаю я, роясь в своей небольшой сумке в поисках кошелька. Я вздрагиваю, когда кончики пальцев не нащупывают его. — Черт. Я забыла кошелек.

— Ничего страшного, потом занесешь.

— Нет-нет, у меня где-то должна быть наличка, — достаю из сумки завернутый в фольгу кусочек ноги Брайса и наконец нахожу смятую десятку, которую передаю через прилавок с извинениями. Мэддисон открывает кассу, чтобы дать сдачу, а я осматриваю тарталетки, пирожные и глазированные пончики. Я заслужила небольшое угощение после напряженного утра. Непросто выследить и убить человека, а потом разрезать его на части — и все это до обеда. Может, взять булочку с кори…

— Что порекомендуете? — спрашивает мужчина позади меня. Его голос мягкий, соблазнительный, с легким южным акцентом. Его тон более притягателен, чем любое лакомство за стеклянной витриной. Я оборачиваюсь. И этот голос, каким бы восхитительным он ни был, не идет ни в какое сравнение с тем, как он выглядит.

Он настолько высокий, что я сразу замечаю разницу в росте между нами — редкое явление, ведь мой рост почти что метр семьдесят семь. Он проводит рукой по волосам, и это выглядит как-то непристойно. И он это знает. Я вижу это по его кривой усмешке, по тому, как его губы приподнимаются в уголке, показывая идеальные зубы. Когда его рука опускается, волосы ложатся на место, будто он физически неспособен выглядеть хоть как-то неидеально. Даже когда растрепан. Особенно когда растрепан. В густых каштановых прядях, едва касающихся скул, горят медовые блики — такой оттенок бывает только у тех, кто проводит много времени на солнце. Он притягателен. И чертовски… опасен.

Я сглатываю, пытаясь собраться с мыслями, и его взгляд опускается к моему горлу. Зеленые глаза загораются сдержанным весельем. Необычное коричневое пятнышко в нижней части левой радужки резко контрастирует с более светлыми оттенками.

— Зависит от того, чего вам хочется, — говорю я, стараясь казаться невозмутимой. — Сладкого или соленого?

Он слегка улыбается, и на его загорелых, слегка веснушчатых щеках появляются ямочки.

— Не уверен. А что вы выбрали? — сначала я не понимаю, к чему он клонит, пока он не кивает на фольгу, которую я сжимаю в руке. — Что это у вас?

— Э-э… — клянусь, я лишь моргнула, но этот миг растянулся на тысячу лет, пока мой мозг лихорадочно перебирал все пункты меню, в итоге выдав единственное слово, которое смог извлечь. — Мясной.

— Мясной…?

— Фарш… — мямлю я. Парень наклоняет голову. Мое горло сжимается от сухого сглатывания. — Фарш… шары. То есть… фрикадельки. Сэндвич с фрикадельками. Типа того.

Наши взгляды одновременно опускаются на фольгу в моей руке. Обертка едва ли десять сантиметров в длину и пять сантиметров в ширину. Когда наши глаза снова встречаются, я не могу сдержать гримасу смущения. Хотя он отвечает вежливой улыбкой, в ней сквозит что-то похожее на жалость.

— Пожалуй, я поем что-нибудь другое, — говорит он.

— Может, с индейкой, — выдавливаю я, пока Мэдисон передает сэндвич через витрину клиенту передо мной.

Сэндвич чертовски огромный, и пергаментная бумага с трудом его сдерживает. Он раза в три больше того куска в фольге, который я стараюсь незаметно задвинуть за сумку у бедра. Какого черта я наплела? Ладно, я же не могла сказать: «Ах, это раздробленная большеберцовая кость одного придурка». Но все же, я могла бы придумать что-то получше, правда? Во всем виноват этот незнакомец. Его глаза. Эти необычные зеленые глаза с редкой полоской коричневого, цвета, которые, кажется, оживают, когда он забавляется. Прям как сейчас.

Его ухмылка дразнящая.

— Значит, не шары. Понял.

Я фыркаю. В прямом смысле.

А потом умираю. Не в прямом, но хотелось бы.

Мужчина усмехается, словно мое хрюканье было чертовски очаровательным. Я отворачиваюсь, чтобы положить сдачу в банку для чаевых и кость Брайса обратно в сумку. Клянусь, моя кожа горит. По спине ползет противный пот. Но когда я снова встречаюсь с ним взглядом, мужчина просто улыбается. Откидывается немного назад. Изучает мое лицо, и в его глазах какая-то теплота.

— Итак, какой напиток вы рекомендуете к моему сэндвичу без мясного фарша? — говорит он, приближаясь ко мне и рассматривая меловую доску над прилавком.

— Наверное, мне стоит сказать что-нибудь про чайный пакетик, чтобы окончательно себя унизить.

Парень сдерживает ухмылку, бросая на меня взгляд через плечо.

— «Чайный пакетик⁵» отлично вписывается в тему с шаров. Браво.

— Я всегда придерживаюсь своего стиля.

Мэддисон протягивает через стеклянный прилавок мой кофе. Я беру его и, взглянув на мужчину рядом, замечаю, как он наблюдает за движением моей руки. Его брови сведены, улыбка гаснет, словно этот момент заканчивается слишком быстро. Возможно, он чувствует то же тянущее ощущение в груди, что и я, и не хочет, чтобы эта нить оборвалась.

Мне нужно отвернуться. Уйти отсюда. Оставить этого туриста позади. Не то чтобы мне очень хочется флиртовать с каким-то незнакомцем, который, вероятно, пробудет здесь всего несколько дней. Это не в моем стиле, как бы сильно я иногда ни жаждала связи, к которой, возможно, даже не готова. Мне следует уйти. Продолжить прогулку мимо маяка, где я люблю стоять на утесе и смотреть на море. Швырнуть изуродованную кость Брайса в океан, где она утонет и никогда больше не всплывет, став еще одним воспоминанием, поглощенным черной водой.

Но прежде чем я успеваю заставить себя двигаться, его рука оказывается на моем рукаве. Такое нежное прикосновение. Лишь шепот тепла и давления. И каким бы простым оно ни было, это прикосновение вызывает ток в моей коже. Дыхание замирает. Пульс ускоряется, согревая низ живота и проносится сквозь мысли, стирая их начисто. Всего мгновение назад я цеплялась за каждый аргумент, который могла придумать, чтобы уйти. А теперь все просто… исчезло.

— Я бы предложил оплатить ваш кофе, но, похоже, не успел, — говорит он, кивая на стакан в моей руке. В его глазах снова появляется поддразнивающий огонек. — Но если вы не против компании, пока будете есть эти шары, я с удовольствием присоединюсь.

Мои щеки заливает жар. Его глаза, кажется, загораются еще ярче. Мне нужно сказать «нет». Я это знаю. Но вместо этого говорю:

— Ладно.

— Ладно, — его взгляд задерживается на мне, словно он хочет убедиться, что я не передумаю, а затем он убирает руку и поворачивается к Мэддисон. — Мне сэндвич с индейкой навынос, пожалуйста, и чай «Эрл Грей» с двумя пакетиками.

Ухмылка невольно появляется на моих губах, и я качаю головой. Взглянув на своего нового спутника, вижу на его лице точь-в-точь такое же выражение.

В его внимании есть притягательное. Я и забыла, как это приятно — позволить себе немного расслабиться. И вдруг ловлю себя на том, что хочу сказать что-то остроумное или милое. Подшутить над ним, например. Что-то вроде: «Индейка и чай? Ты нарываешься на неприятности». Нет, боже мой, это ужасно. Похоже, в таком состоянии мне вообще лучше молчать.

Может, просто улыбнуться по-особенному? Чтобы эти зеленые глаза наблюдали, как я заправляю прядь волос за ухо. Я думала, забыла, как это — заигрывать с парнями. Думала, закрыла эту дверь давным-давно. Мне почти двадцать девять, казалось, что эти навыки умерли вместе со мной в тот день.

Следующий клиент протискивается между нами к стойке, и это ощущение — будто воздух трещал от напряжения — мгновенно исчезает. Мой новый знакомый перемещается к месту выдачи заказов. Я отхожу к столику у стены, чтобы добавить в кофе сливок и сахара, и чувствую его взгляд на себе. Но, закончив, не возвращаюсь к нему.

Вместо этого я делаю вид, что наблюдаю за окружающими, которые обсуждают ямы на дорогах, местные сплетни, музеи, экскурсии и спектакли в театре. Но на самом деле я украдкой наблюдаю за ним. Замечаю детали — ведь именно этому я научилась. Например, потертости на его походных ботинках: кожа поцарапана, а на подошвах — тонкий слой засохшей грязи, словно он почти все время ходит. Отмечаю светлые прядки в волосах. Татуировку-уроборос на предплечье. Шрам, огибающий локоть и исчезающий под закатанным рукавом. Замечаю, как он наклоняет голову из стороны в сторону, словно пытаясь сбросить какое-то скрытое напряжение в теле. И особенно я замечаю, как он окидывает других посетителей холодным, отстраненным взглядом, но его внимание неизменно возвращается ко мне. И каждый раз он улыбается.

Он кажется внимательным, но отстраненным. Словно его обаяние — это колодец, из которого он может черпать, когда захочет. Но все остальное время? Он невозмутим, будто этот колодец скрыт где-то далеко, в месте, которое он тщательно охраняет.

Может, это должно меня напугать. Но вместо этого лишь усиливает притяжение, манящее ближе.

Когда он получает свой сэндвич и чай, то подходит ко мне, чтобы добавить в чашку немного молока. Окинув взглядом маленькое кафе, он смотрит на меня, нахмурив брови.

— Здесь многовато народу. Сесть негде.

Я пожимаю плечами, хотя мое равнодушие кажется наигранным:

— Для «Корабля» это обычное дело, даже в начале сезона туристов. Но можем прогуляться, если хочешь?

Не знаю, почему эти слова сорвались с моих губ. Я едва сдерживаюсь, чтобы не предложить ему прогуляться по центру города. Я уже не тот человек, который легко раскрывается перед незнакомцами. Раньше была такой. А потом, в один прекрасный, безобидный августовский день, это дорого мне обошлось.

Но в этом мужчине есть что-то особенное, отличающее его от других туристов, проезжающих через Карнаж — людей, на которых я обращаю внимание лишь чтобы оценить, представляют ли они угрозу для моего города. А в нем есть что-то почти знакомое. Может, в том, как он держится отстраненно от шумного кафе, окидывая помещение последним оценивающим взглядом. Может, в том, как он изучает пространство, будто ищет потенциальные угрозы, — это почему-то успокаивает. А может, в том, как проясняется его взгляд, когда он снова поворачивается ко мне и улыбается.

— С удовольствием, — говорит он, и на мгновение, всего на один удар сердца, мир вокруг нас исчезает.

Я прочищаю горло, едва заметно киваю. Затем поворачиваюсь и направляюсь к двери, но он успевает опередить меня, открывая ее прежде, чем я успеваю коснуться ручки. И я не могу сдержать трепет волнения, танцующий у меня в груди.

— Итак, как человек оказывается в городе с таким названием, как Кейп Карнаж? Это что, ситуация «приехала из-за названия, осталась из-за фрикаделек»? — спрашивает мужчина, откусывая сэндвич, пока мы не спеша идем по улице к уютному центру города с магазинчиками и необычными ресторанами.

Я бросаю на него взгляд и вижу его поддразнивающую ухмылку. И хотя я знала, что он будет улыбаться, все равно чувствую себя неготовой к этой магнетической силе.

— Мясные шары меня заманили, конечно. Фрикадельки Карнажа премиум-класса, — я усмехаюсь, глядя в крышку своего кофе, прежде чем сделать глоток.

— Не будешь есть?

— Нет, оставлю на потом, — говорю я, похлопывая свою сумку, где спрятана завернутая в фольгу кость. Наши взгляды встречаются лишь на мгновение, и я надеюсь, что моя улыбка выглядит менее натянутой, чем ощущается. — А тебя что привело сюда? Премиальные фрикадельки?

— Честно говоря, нет. Скорее, чайные пакетики, — говорит он, а я фыркаю от смеха, чувствуя тепло его веселья рядом. — Я здесь в отпуске.

— Ни за что бы не догадалась.

— Что меня выдало?

Пожимаю плечами:

— Я знаю в лицо каждого в городе. А твое лицо мне незнакомо.

— Сколько людей живет в Карнаже?

— Четыре тысячи двести десять.

— И ты знаешь каждого.

Я поднимаю взгляд и вижу, что он изучает меня, прищурив глаза. Тепло в них все еще есть, хотя оно скрыто тонким слоем подозрения.

— Да, знаю.

— Родилась и выросла здесь?

— Нет, — отвечаю я, махая рукой Диане Монтгомери, владелице бутика «Старлайт» через дорогу. Она машет в ответ, прежде чем войти в магазин одежды. — Думаю, у меня просто было время и мотивация всех узнать, — пожимаю плечом и смотрю на своего спутника. Хотя подозрение все еще читается в морщинке между его бровями, оно немного смягчается. — А ты? Почему именно сюда приехал?

— Понаблюдать за птицами.

Я останавливаюсь и смотрю на него с подозрением, нахмурив брови.

— За птицами.

В его глазах пляшут искорки, и кажется, мое недоверие его забавляет.

— Ты не ослышалась, Фрикаделька.

— Только попробуй еще раз так меня назвать, и я оболью тебя кофе, — говорю я со стоном. Он улыбается в ответ на мою угрозу, делая глоток чая. — А какие птицы?

Мужчина пожимает плечами, его выражение лица все еще немного насмешливое, но в нем появляется какой-то темный отблеск, словно лезвие, поймавшее свет. Будто его наблюдение за птицами больше похоже на охоту, на поиск чего-то неуловимого в тенях отдаленных и пустынных лесов. Где-то в глубине сознания звенит тревожный звоночек, но его лицо смягчается, и я подавляю свою паранойю.

— Да всякие, наверное. Белоголовые орланы. Скопы. Но я не привередливый. Меня интересуют все — от соколов до скворцов.

Мы останавливаемся перед витриной одного из самых странных магазинов Кейп Карнажа. Горло перехватывает, пока я обдумываю следующие слова. Не помню, когда в последний раз испытывала такие чувства. Желание. Притяжение. Я не хочу задавать следующий вопрос. Но мне отчаянно нужно знать.

— Ты один? — мой голос звучит так тихо, что он не слышит меня, особенно когда его собственный вопрос звучит намного громче:

— «Сделай-себе-труп»? Это что, реально?

Я прокашливаюсь, пытаясь подавить желание сжаться в комок.

— Ага, — говорю слишком оживленно, явно не чувствуя себя так внутри. — Он открылся в этом году. Что-то вроде «Собери-себе-мишку», только… не совсем, — я указываю на витрину, где выставлен ряд искусственных рук в разных стадиях разложения. Некоторые держат шелковые цветы, другие сжимают пластиковое оружие, третьи застыли в разных позах.

В отражении окна я ловлю взгляд своего спутника, словно призрак над частями тел по ту сторону стекла.

— Они для гонок на Карнавале Карнажа. Собрать хорошего труп-компаньона для своей самодельной машины⁶ очень важно для получения очков. Конечно, главное — прийти первым, но иногда именно качество трупа решает исход гонки, понимаешь? И, наверное, проще собрать труп здесь, чем везти в чемодане фальшивые части тела.

— Ха. Это гениальная бизнес-идея, — говорит мой новый знакомый. Владелец магазина, Генри, машет нам отрубленной рукой, пока посетители раскрашивают различные части тела искусственной кровью. И хотя в витрине разбросаны реалистичные внутренности, глазные яблоки и отрубленные конечности, моего спутника эта жуткая сцена, похоже, не смущает. Он доедает сэндвич, оценивающе разглядывая части тел и кивая. — Мне нравится, — говорит он, хотя я не уверена, относится ли это к сэндвичу, магазину или к тому и другому.

— Да, круто. Очень в духе «Карнажа», — отвечаю я, изображая кавычки в воздухе. Помахав на прощание Генри, мы поворачиваемся и продолжаем прогулку.

— Ага, — соглашается он. — И кстати, да, — я смотрю на него с вопросительным выражением лица, но он уже ждет этого. Насмешливая теплота освещает зеленые оттенки его глаз, пойманных солнцем. При этом свете я лучше различаю коричневый участок в его левой радужке — словно частичка тени среди зелени, что кажется мне странно уютной. — Я здесь один.

По щекам разливается тепло. Я не могу скрыть румянец за чашкой кофе, но все равно пытаюсь, не отрывая от него взгляда, делаю глоток. И он меня не щадит. Он улыбается, словно поймал меня с поличным, и даже если мне очень хочется отвернуться, я не отвожу глаз.

По крайней мере, до тех пор, пока не звонит мой телефон.

— Прости, минутку, — я роюсь в сумке, пытаясь отбросить разочарование от того, что наш момент прерван. Достаю телефон, видя на экране имя Артура. Беру трубку, бросая на мужчину виноватый взгляд. — Алло?

— Харпер.

— Да, я.

— Где ты?

— В городе. Недалеко от «Корабля».

— Где моя черная сумка?

Я запинаюсь на шагу и чувствую, как спутник настораживается. Хотя я бросаю ему беззаботную улыбку, вряд ли она кого-то обманывает. Зная, что лежит в знаменитой черной сумке Артура, я не могу полностью скрыть внезапную вспышку тревоги. — Твоя сумка?

— Именно это я и сказал.

— Зачем она тебе?

— Квартиры Марии Флорес. Туристы, которые там остановились, просто ужасны. Вчера мужчина разворачивался на моей подъездной дорожке и задел край газона. А сегодня разрешил своему мерзкому песику обоссать мои розовые кусты и не убрал за ним дерьмо. Почему Мария превратила такой великолепный дом в апартаменты — для меня загадка. Каждое лето там селятся самодовольные мерзавцы.

— Ладно… ну… я не думаю, что эти проступки соответствуют критериям того, что ты, похоже, задумал…

— Сегодня соответствуют. Где моя черная сумка?

Мои надежды провести еще немного времени с загадочным незнакомцем тают на глазах. Я спрятала сумку Артура с оружием, наркотиками и его драгоценным «Грим-нуаром» у себя дома месяц назад. Выбрала место, где он вряд ли станет искать. Но я не сомневаюсь: он запросто может приехать ко мне на своем гольф-каре и устроить обыск. А потом он отправится к соседям. Очарует их, чтобы войти в дом, а затем убьет. Раньше меня это устраивало — жертвы были достойны, а он лучше помнил, куда девал тела. Но в эти дни он уже не так хорошо разбирается в том, что можно считать поводом для убийства.

Я вздыхаю и украдкой смотрю на часы. Надеюсь, к тому времени, как я вернусь в поместье, он забудет о своем плане убить наших временных соседей. А если нет, придется найти способ отвлечь его, пока не забудет.

— Приеду через двадцать минут и помогу тебе поискать ее, хорошо?

— Принеси мне двойной латте с соевым молоком и корицей, ладно?

Я закатываю глаза:

— Ладно.

— И очень горячий.

— Да, я поняла.

— С корицей, Харпер. Не с мускатным орехом.

— Я сейчас повешу трубку.

— Очень горячий, Харп…

Я обрываю звонок и останавливаюсь, пряча телефон в сумку. Мой спутник замирает рядом, и его взгляд скользит по моей разочарованной улыбке, оставляя на коже горячий след.

— Мне нужно идти, — говорю я, с трудом отрывая взгляд и оглядываясь в направлении, откуда мы пришли. — Нужно зайти снова в «Корабль», а потом к соседу. Он уже в возрасте, и иногда ему нужна помощь, чтобы найти свои вещи. В последнее время они стали теряться чаще, чем раньше.

— Я пройду с тобой, — почти не задумываясь, говорит мужчина. На этот раз легкий румянец заливает его щеки, словно он выпалил это быстрее, чем успел подумать. — Если ты не против, конечно.

— Да. Я буду только рада.

Воздух между нами снова наэлектризован, и теперь это чувствуется даже сильнее, чем до звонка Артура. Кажется, что каждая минута с этим незнакомцем только усиливает притяжение. Я знаю, что не должна поддаваться. Он всего лишь временный гость в моем убежище. Но, возможно, именно это меня и манит. Когда знаешь, что потеряешь нечто еще до того, как оно по-настоящему начнется, это не только больно, но и странно утешительно.

Обратная дорога до «Затонувшего корабля» занимает немного времени, и, хотя наш разговор легкий, в нем чувствуется какая-то глубина, которую мне сложно определить. Когда я смеюсь над его словами, я ощущаю, как он на меня смотрит — будто часть его самого впитывается в мою кожу. Когда он придерживает для меня дверь в кафе, его рука слегка касается моей, и прикосновение остается на коже еще долго после того, как мы с ним занимаем очередь. Я заказываю латте для Артура, и мы отходим в сторонку, ожидая, пока Мэддисон приготовит напиток. С каждой минутой я все острее чувствую, как бежит время. И, кажется, он тоже.

— Мне очень понравилась наша прогулка, хоть и короткая, — говорит мужчина, глядя на стакан, который все еще зажат в его руке. — Жаль, что в такой прекрасный день мне не удалось получить полную экскурсию.

— Ну, я хотя бы показала тебе, где можно собрать труп. Мне кажется, это минимум, чего может достичь гид в Кейп Карнаже.

Он улыбается, и я замечаю легкое волнение под маской непринужденности, которую он пытается изобразить.

— Может, если ты не занята в ближайшие дни, мы могли бы собрать труп… — он пожимает плечами, словно нет ничего страшного в том, что я откажу. — Ну, если тебе такое нравится.

Я пытаюсь сдержать улыбку, просто чтобы заставить его немного понервничать. Но она все равно прорывается, как огонь под снегом, который невозможно удержать.

— Я не против.

— Отлично, — говорит он, проводя рукой по волосам, а по его щекам разливается легкий румянец. Должно быть, в нем происходит какое-то внезапное озарение, потому что его глаза расширяются, а щеки становятся еще краснее. — Мы так долго разговариваем, а я даже не знаю, как тебя зовут. Как твое имя?

— Я…

— Харпер? — я отрываю взгляд от мужчины и смотрю на Мэддисон, которая протягивает через стойку латте для Артура. — Держи, — говорит она, и мне требуется мгновение, чтобы протянуть руку за стаканом. Я все еще застыла, словно насекомое в янтаре. Потому что я не собиралась называть ему имя «Харпер». Хотя это единственное имя, которым я пользуюсь последние четыре года. Это моя первая линия обороны. Я поклялась скрывать свое настоящее имя и прошлое, стоящее за ним. Но по какой-то причине хотелось его назвать.

Мои слова звучат как-то неестественно, когда я благодарю Мэддисон. Будто из них вынули душу, выскребли все живое.

А когда я поворачиваюсь к мужчине, из него тоже будто выкачали весь свет.

Мы застываем в молчании, глядя друг на друга. Этот момент словно растягивается в бесконечность. Он не просто смотрит на меня — он сверлит взглядом насквозь. Как будто я повернулась спиной к хищнику, а он вдруг готов броситься.

Может, я просто себя накручиваю? Этот холодок на коже просто игра воображения. За последние годы было столько ложных тревог. Когда видишь то, что видела я, легко начать подозревать зло в каждом встречном. Может, это просто секундная заминка. Странный момент. Бог свидетель, за последние минуты я вела себя куда более странно, чем он.

В конце концов, убийца здесь я.

В памяти всплывает картина: стервятники на голом дереве. Они разлетелись, когда меня протащили под ветвями, торчащими в небо, словно кривые пальцы.

«Они будут клевать твои кости», — сказал мужчина, таща меня за волосы по грязной траве. Я царапалась, кричала, но он только смеялся: «Дочиста».

Теперь нет, — напоминаю я себе, когда напряжение вдруг рассеивается. Теперь я сама убийца. Это я таскаю с собой кусок мертвой ноги, выдавая его за сэндвич. Может, у этого незнакомца просто запоздалая реакция, которая пройдет со следующим вдохом. Может, это просто сбой.

И я почти убедила себя в этом… если бы не то, как долго он моргает, стирая с лица это опасное выражение. Улыбка возвращается, но глаза остаются холодными.

Я делаю шаг в сторону, становясь между мужчиной и стеклянной витриной за спиной. Когда сглатываю, его взгляд тут же опускается к моему горлу. Глаза загораются, но уже не тем успокаивающим светом.

— Приятно было познакомиться, — говорю я. Но в моих словах появляется ледяная нотка. Я не могу игнорировать этот внезапный всплеск интуиции. И не буду. Нужно положить этому конец. — Приятного тебе наблюдения за птицами. Надеюсь, ты найдешь то, что ищешь.

Я не поворачиваюсь к нему спиной. Только когда случайно натыкаюсь на другого посетителя и вынуждена отвернуться, чтобы пробормотать извинения. А когда оглядываюсь на мужчину, он все еще следит за мной.

Но улыбки как не бывало.