ЭРОЗИЯ

~

ХАРПЕР

Уверена, никто не отправляется в отпуск в ожидании, что его расчленят и пропустят через дробилку для древесины. Но некоторые туристы — просто уроды и заслуживают своей участи.

Как тот тип в пабе «Буй и Маяк» в прошлом году, что припер Сельму Дейтон к стене у туалетов. Я была там. Слышала, как она сказала ему «нет». Когда я повернула за угол из бара, он пытался поцеловать ее и запустить руку под ее блузку. Мерзавец.

Дробилка.

Или тот, кто напился и обдолбался, врезался в забор на ферме Дейла Линдена, а потом принялся гонять по полю его лошадей. Те, конечно, запаниковали. Одна упала и сломала ногу. Дейлу пришлось ее пристрелить. Хотя он и вызвал копов, шериф Йейтс был слишком ленив, чтобы сделать что-то большее, чем составить протокол. Как обычно.

Дробилка.

Или мужчина, чью отрезанную руку я сейчас держу. Мистер Брайс Махони. Я видела его в бакалее «Кантри Карнаж», он пытался сфотографировать женщин под юбками. Когда я стащила его бумажник и пробила имя, выяснилось, что его уже уличали в том же преступлении в двух других штатах. И все же он тут расхаживал по Карнажу, будто это его собственная территория, едва скрывая, что снова занимается тем же дерьмом.

Определенно дробилка.

Я тихонько напеваю, разглядывая его ладонь. Кожа бледная, словно восковая имитация настоящей. Она холодная. Тяжелее, чем я ожидала, особенно с такими короткими пальцами. Я переворачиваю отрезанную руку и провожу пальцем по сети вен. Всего несколько часов назад по ним текла жизнь. Он знал их узор. Наверное, мог бы рассказать, как получил этот маленький неровный шрам на костяшке. Уверена, у него была история и о тех швах, что оставили на коже точки рубцовой ткани. Может, я должна чувствовать вину за то, что отняла у него эти воспоминания.

— Но не чувствую, — говорю я, бросая его руку в приемный бункер синего измельчителя. Куки Монстр служит мне верным инструментом уже для двенадцатого туриста, включая мистера Махони. И он всегда голоден. Прямо как я.

Звук дробилки опускается на несколько тонов ниже, перемалывая плоть и кости, разбрызгивая их на брезент, который я расстелила рядом с клумбой.

Может, когда-то давно я бы почувствовала раскаяние. Но я оставила ту себя позади, когда четыре года назад приехала в Кейп Карнаж. Когда начала новую жизнь. Когда поклялась скрыть свое прошлое и защитить это убежище тайн.

И я не позволю никому, вроде гребаного Брайса Махони, разрушить мой город.

Окидываю взглядом свой сад. Сейчас то самое переходное время года — уже не весна, но еще и не лето. Расцвели лишь нарциссы, тюльпаны и подснежники. И все же туристы уже начали съезжаться. Они фрахтуют рыбацкие лодки. Арендуют снаряжение и заказывают туры к затонувшему кораблю «HMS³ Карнаж», в честь которого назван наш город, и к другим многочисленным кораблекрушениям у скалистого побережья. Они осматривают музей. Изучают арт-галереи и милый причудливый центр города. Преодолевают сто пятьдесят две ступеньки к маяку Кейп Карнажа. Отправляются на местные винокурни и виноградники, чтобы продегустировать виски и вина.

Возможно, здесь странно. Порой даже жутковато. Но для меня это рай.

В нашем маленьком городке всего несколько тысяч постоянных жителей, включая меня. Когда разгар сезона туристов достигнет пика с фестивалем «Вкус ужаса» в конце лета, нас будет значительно меньше. И я понимаю это, правда понимаю. С таким названием, как Кейп Карнаж, логично, что город хочет использовать свое необычное имя и историю, чтобы привлечь отдыхающих. За эти короткие, драгоценные летние месяцы мы заработаем столько, чтобы прожить зиму, когда никто не приезжает. Поэтому я очень серьезно отношусь к своей роли в поддержании красоты города. Так же, как и к обеспечению его безопасности.

Я возвращаю внимание к окровавленному пластиковому брезенту у своих ног. Лучшее я оставила напоследок — голень Брайса Махони. На восковой коже под густыми волосами красуется дешевая татуировка с изображением форели. Просто уродливая рыба, скрывающая плоский шрам. Я морщу нос, а затем толкаю его ногу в бункер, готовясь к тому глубокому чувству умиротворения, которое неизбежно накроет меня, когда машина поглотит каждый дюйм плоти и кости.

Только вот этого не происходит.

Дробилка издает оглушительный визг и скрежет. Я инстинктивно поднимаю руки, прикрывая голову. Запах горелой резины бьет в ноздри. Это атака на мои чувства. Оглушительно, едко и непонятно. Мне требуется мгновение, чтобы сообразить, что нужно двигаться. Я ударяю по аварийному выключателю на крыле машины, чтобы остановить вал отбора мощности, но не раньше, чем раздается взрыв такой силы, что у меня звенит в ушах.

Глушу двигатель и в шоке смотрю на дробилку.

— Господи, Куки, что за херня? — шиплю я. Дыхание сбивается в легких. Я смотрю на Куки Монстра, словно измельчитель лично меня обидел. Но когда наконец открываю панели и добираюсь до лезвий, выясняется, что проблема была вовсе не в измельчителе. Проблема — это гребаный Брайс, насмехающийся надо мной из загробного мира. Я вытаскиваю его изуродованную ногу из машины. Кость раздроблена, половина отсутствует. Другая половина приварена к титановой пластине хирургическими винтами. Часть хвоста форели все еще цела на разорванной коже. Я явно недооценила шрам, скрытый под черным, серым и зеленым цветами татуировки. Мне и в голову не пришло, что у этого козла под уродливой форелью могут быть металлические пластины, и я знаю, что эта досадная ошибка будет пожирать мои мысли до скончания гребаного века.

Я бросаю ногу в пластиковый пакет и тяжело вздыхаю.

— Ублюдок.

Чтобы не размышлять о самодовольной ухмылке Брайса с того света, я бреду в сарай за запасными болтами и инструментами. На то, чтобы извлечь сломанные детали и заменить их, уходит почти полчаса. Ножи повреждены, но пока сойдут и такие. С помощью топорика я отсекаю кость Брайса выше титановой пластины, очищаю ее от плоти, затем снова завожу мотор и отправляю остаток ноги в бункер. На этот раз все идет по плану. Но я все еще не оправилась от почти случившейся катастрофы с поврежденным Куки Монстром, поэтому не испытываю особого умиротворения, наблюдая, как последние останки тела Брайса Махони разлетаются по брезенту.

Когда из изогнутого раструба больше не вылетает ничего, я выключаю устройство. Стоя на коленях у получившейся кучи, слышу знакомое карканье, привлекающее мое внимание к дереву у садовой калитки. Я смотрю на черную тень, скрытую в ветвях.

— Ням-ням. Еды, — требует ворон.

— Минуточку, — говорю я.

Но ворон лишь каркает и повторяет свою просьбу, и голос его — почти точная копия моего собственного. Оказывается, если выкормить вороненка-сироту, с помощью кусочков свежего мяса его легко научить говорить. Единственный недостаток — они очень настойчивы, когда видят что-то желанное.

— Да погоди ты. Успокойся, а то чаек приманишь.

Рукой в перчатке я зачерпываю часть перемолотой массы и несу ее к кормушке — черной платформе с готическими колоннами, поддерживающими остроконечную крышу. Я сделала ее специально для Морфея, который спрыгивает на каменную стену, окружающую сад, чтобы следить за моими движениями. Его смоляные перья отливают черным, индиго и глубоким лесным зеленым цветом. Я выкладываю измельченные плоть и кости на платформу. Не успеваю отойти и на два шага, как Морфей приземляется на кормушку и с головой окунает клюв в месиво. В этом есть гармония. Паршивая личность кормит дикое создание. Завершенность этого круга приносит мне мгновение покоя.

Я оборачиваюсь к куче, которая когда-то была Брайсом Махони, и поднимаю лопату, оставленную возле брезента. Один за другим я вываливаю комки грязи и обломки костей в ямы, выкопанные в садовой грядке, делая паузы, чтобы посадить цветы, которым еще не время цвести. Рододендроны. Ирисы. Георгины. Лилии. Вскоре тела как не бывало — оно погребено среди молодых растений. Оно будет питать их, так же как питало Морфея. Так же как питает и нечто во мне — то, что становится все голоднее с каждым новым сезоном. То, что никогда не насыщается.

Я убираю беспорядок. Складываю инструменты. Обрабатываю измельчитель для древесины спреем «Piss-Off!⁴» — просто предполагаю, что он сработает и против крови, ведь однажды он отбелил мою садовую пластиковую мебель, когда я использовала его, чтобы вывести запах мочи соседского кота Дага. Заношу в дом оставшийся кусок ноги Брайса, заворачиваю в фольгу и кладу в холодильник, а потом поднимаюсь наверх. Лишь когда вода в душе нагревается, я наконец смотрю на свое отражение в зеркале. На лице у меня размазаны кровь и грязь. В волосах кусочки Брайса, поблескивающие среди темных прядей. Я выгляжу безумной. Совсем как в тот день, когда я сбежала из того дома ужасов, где стервятники наблюдали за мной с дерева. Мои глаза были дикими, а сердце разбито. Возможно, сейчас я более уравновешенная, чем раньше, меньше терзаемая страхом и острой болью утраты, но в моем отражении все равно есть что-то безрассудное. Как будто я могу сорваться с места в любой момент и умчаться в любые уголки мира, не оглядываясь назад.

Но я твердо решила этого не делать. Здесь мое самое безопасное место. Наткнуться на Кейп Карнаж после тщетных попыток убежать от своего горя было все равно что обнаружить магический портал в страну, где я могла стать кем угодно. Может, это не совсем новое начало, но максимально близкое, на что я могла надеяться. Теперь это мой дом. И я здесь нужна.

Я наклоняюсь ближе к зеркалу, приближаясь к своему отражению, пока от моего дыхания не запотевает стекло. Откидываю челку с бледной кожи лба. Тонкая полоска блондинистых волос, переходящих в темно-коричневый, почти черный. Светлые корни отрастают. Иногда кажется, будто мое тело борется с тем, кем я решила стать.

Прикусывая нижнюю губу, я перевожу взгляд на телефон на столике и захожу в свой фейковый аккаунт в личные сообщения форума «Ищейки» — это сообщество любителей-криминалистов, за которым я иногда присматриваю. Именно эта группа была самой активной в попытках найти меня, когда я только исчезла, и до сих пор мое имя иногда всплывает на их сайте. Я открываю ветку, где идут основные обсуждения, и пролистываю последние сообщения. Там болтают о застывшем деле из штата Вашингтон, о серийном убийце, которого убили в Луизиане, о нескольких пропавших без вести. Но в потоке сообщений за последние дни я не нахожу ничего конкретного или тревожного. Уж точно ничего, что упоминало бы мое проклятое прошлое. Даже такие истории, как моя, со временем просто забываются. Исчезнуть легче, когда у тебя не осталось семьи, которая хранила бы о тебе память.

С облегченным вздохом я делаю заметку в телефоне купить краску для волос, прежде чем отложить его и зайти в душ.

Чуть позже полудня я выхожу из коттеджа на южной окраине обширной усадьбы. С исковерканной костью Брайса в сумке я направляюсь к Поместью Ланкастер — внушительному каменному зданию, что отбрасывает тень многовекового богатства на весь Кейп Карнаж. Но даже более устрашающим, чем сам дом, является мужчина, который в нем обитает. Мой любимый человек в этом городке. Мой лучший друг.

Я одна из всего двух людей, кто может просто так войти в его дом.

Когда я вхожу в фойе, меня никто не встречает. По жилам пробегает холодок страха. Обычно здесь звучит постоянный шум, который словно согревает суровые каменные стены: классическая музыка, старые фильмы или негромкий ропот Артура, разговаривающего самим с собой. Но тишина — редкость.

— Артур… — зову я, входя в парадную гостиную. Ответа нет. Я хмурюсь и направляюсь к библиотеке, где он обычно проводит время, читая у камина, даже в теплую погоду. — Артур… Я пришла приготовить тебе обед…

Только начинаю проходить мимо коридора, ведущего к кухне, когда Артур выскакивает из-за статуи с ножом, зажатым между зубов, — немалый подвиг для восьмидесятилетнего старика с ходунками.

— Господи Иисусе, Артур...

Он восстанавливает равновесие, затем хватает рукоять и замахивается на меня оружием.

— Кто ты такая?

— Это я. Харпер.

Он подкатывает на шаг ближе на ходунках и машет лезвием в угрожающем жесте.

— Если пришла меня обокрасть, я тебя зарежу...

— Я не воровка. Я — Харпер. Твоя садовница. Живу в коттедже, — на мои слова по его морщинистому лицу пробегает мимолетная тень замешательства. — Я пришла приготовить тебе обед. Как делаю это каждый день.

— Обед?..

— Как насчет твоего любимого сэндвича? Пастрома на ржаном хлебе. Ты голоден?

Артур моргает, его густые седые брови ползут вверх, туман в глазах, кажется, немного рассеивается, и он опускает нож. Крошечный осколок моего сердца падает вместе с лезвием. Я протягиваю руку, а он смотрит на нее, словно читает тайны, скрытые в линиях моей ладони.

— Харпер, — наконец произносит он, кладя рукоять ножа мне на ладонь. — Конечно. Я подумал, что ты воровка, — когда я сомнительно поднимаю бровь, его глаза сужаются. — Сюда кто-то приходит и ворует у меня.

Я стараюсь сохранять невозмутимое выражение лица, беру его под руку и направляю на кухню.

— С чего ты взял?

— У меня пропали туфли.

— Кто-то украл твои туфли?

— Да.

— Но зачем…?

— Это «Стефано Ричи», — ворчит он, словно мне должно быть это очевидно.

— И кто-то захотел их забрать, потому что…?

— Потому что это «Стефано Ричи», — закатывает он глаза, будто я самая большая зануда на свете. — Они восхитительны.

— Ладно, — говорю я, когда мы заходим на кухню, и усаживаю его в уголке стола для завтрака. Устроив его, я кладу сумку на мраморную столешницу и мою руки. — Значит, кто-то украл твои поношенные, но восхитительные дедовские туфли. Но на случай, если никто не вламывался ради твоих прекрасных туфель, я потом поищу их — вдруг ты их просто положил не туда. Что-то еще?

— Моя сахарница от «Сваровски».

Я смотрю на него, не моргая.

— Сахарница. Кто-то украл твою сахарницу.

— Это дорогая вещь.

— Дорогая как из «Ломбарда Поли» или дорогая, как с международного черного рынка сахарниц?

Артур хмуро смотрит на меня, но я знаю, как ему нравится, когда его дразнят. Именно поэтому мы подружились.

Когда я приехала в Карнаж четыре года назад, я не испугалась его ворчливого нрава и внушительного состояния, и его это очень радовало.

— Поли не отличит «Вассили» от дешевой подделки, неотесанное ты создание.

— Я не поняла ни слова из того, что ты сейчас сказал.

— Стулья, ради всего святого, Харпер.

— Только не легендарные стулья «Вассили», — прикладываю тыльную сторону ладони ко лбу. — Я в ужасе.

— Кажется, ты обещала мне пастрому.

— Точно, — слегка кланяюсь и направляюсь к холодильнику, открывая дверцу, чтобы найти пастрому и проволоне. Но нахожу не только мясо и сыр. Не поворачиваясь, спрашиваю: — Та самая суперособенная сахарница… Она зеленая?

— Да. С кристаллом Сваровски на крышке.

Я поднимаю крышку сахарницы, стоящей на полке холодильника на уровне глаз, и вздыхаю.

— Ну… типа… такая? — поворачиваюсь к Артуру с сахарницей в руке. Мгновенная вспышка удивления в его глазах быстро сменяется недовольным взглядом, будто во всем виновата сама сахарница.

— Я не клал ее туда, — заявляет он. И хотя я могла бы возразить, что никто не приходит в его дом, чтобы украсть его обувь или спрятать сахарницу там, где он не сможет ее найти, я молчу. Это только расстроит его, потому что он просто не помнит. Как однажды в ближайшем будущем он не будет помнить и меня.

Он подтягивает к себе газету, теребя уголок страницы, и долго смотрит на меня, прежде чем наконец опустить взгляд. Раньше он никогда так не делал — не теребил вещи, не разглядывал меня так, будто не может понять меня. С тех пор как я приехала в Кейп Карнаж, он был единственным человеком, который по-настоящему понимал меня. Но теперь между нами словно вырастают стены — те, что мы воздвигаем, чтобы сохранить того человека, которым он все еще хочет быть. И, возможно, это самое тяжелое — наблюдать, как он медленно угасает.

Я прочищаю горло и достаю телефон из заднего кармана, набирая сообщение.

— Спорим, Лукас случайно поставил твою сахарницу в холодильник. Сейчас напишу ему.

| Я подставляю тебя под осуждающий автобус твоего же деда.

— Да. Спасибо. Он не должен так поступать, — говорит Артур, недовольно прищелкивая языком. — Это, наверное, Лукас. Скажи ему, чтобы в следующий раз относился к моим вещам с большим вниманием.

Мой телефон вибрирует.

| Черт возьми, Харпер. Один из перегонных кубов только что взорвался. Я понятия не имею, что, черт возьми, делаю. Не хочу, чтобы меня еще и задавил осуждающий автобус.

| Слишком поздно. Это сделает его счастливым. Тебя переедет дедовский автобус осуждения. Просто лежи там и смирись.

| Пошла в жопу.

— Кажется, Лукас в последнее время немного рассеян, — говорю я, покусывая губу, чтобы скрыть ухмылку, пока предвкушение победы в нашем саботаже сладостно звенит в крови.

— Ты права. Лукас в последние дни витает в облаках. Скажи ему, чтобы он прочистил водостоки. Свежий воздух ему не помешает.

| Автобус Осуждения говорит, чтобы ты пошел подышать свежим воздухом на высоте с водостоками.

| Но я боюсь высоты.

| Знаешь, на днях сработала сигнализация в септике. Я собиралась вызвать кого-нибудь, но могу предложить это вместо водостоков.

| Скажи ему, что буду в среду.

| Я правда тебя ненавижу.

— Готово. Лукас заедет в среду, — ухмыляюсь, убираю телефон в карман и снова мою руки под тяжестью острого, оценивающего взгляда Артура. Почти сразу следует его одобрительное хмыканье. — Как дела на винокурне? Он тебя в курс дела ставит?

Если бы возрождение винокурни «Ланкастер» происходило два года назад, Артур бы сходу перечислил мне все, что идет хорошо, и все, что идет наперекосяк. Но сейчас он медлит. Он барабанит пальцами по вишневому столу.

— Все в порядке, — наконец говорит он, возвращаясь к газете. И я улыбаюсь, потому что, хоть и знаю, что это не так, не хочу, чтобы он переживал о чем-то. Вроде сахарниц в холодильнике. Или вора туфель, что крадется по дому, пока он спит.

— Рада это слышать.

Я заканчиваю делать сэндвич для Артура. Он просит включить музыку на фон: оперу Моцарта «Дон Жуан». Ничто так не задает настроение для обеда после находки заблудившейся украшенной сахарницы, как история о сверхъестественной статуе, одолевшей высокомерного дворянина.

Но мне ли жаловаться? Это доставляет ему радость. И несмотря на язвительные слова, что так часто срываются с его языка, он хороший человек… Наверное. По крайней мере, одинокий. Поэтому я сижу с ним, пока он ест. Мы говорим о городке. О туристах, которые начинают приезжать. Он вспоминает давние времена — те, что болезнь Альцгеймера пока позволяет помнить лучше, чем недавние события, которые ему с трудом даются. Он рассказывает мне о Кейп Карнаже, каким городок был раньше, в те времена, когда это было глухое место. До гастрономических фестивалей, экскурсий к затонувшим кораблям и ночных прогулок в костюмах привидений. До свежевыкрашенной отделки на викторианских домах и караоке в пабе «Буй и Маяк».

Он рассказывает о городке, где горе было не просто наследием, а самой что ни на есть реальностью — таким же осязаемым, как туман, что скрывает скалы, таящиеся среди волн в ожидании, чтобы разрушить корпуса кораблей и забрать жизни. Когда Артур был молод, жизнь в изолированной рыбацкой деревушке вроде Кейп Карнаж, зависящей от коварных вод северного побережья штата Мэн, никогда не была легкой. Смерть могла таиться в одном шторме, одной подводной скале или одной суровой зиме. Это был не тот город, что теперь знаю я, хотя отголосок того прошлого все еще живет в памятниках погибшим кораблям, воздвигнутых на вершине мыса. Но когда он рассказывает мне истории о Кейп Карнаже, я чувствую, что стала их хранителем. Словно он хочет, чтобы я сохранила воспоминания, которые, как он знает, ускользают.

Когда Артур заканчивает трапезу, я даю ему лекарства, мою посуду и усаживаю его в библиотеке. Хотя у меня урчит живот и начинает гудеть голова от нехватки кофеина, я остаюсь с Артуром, пока он не засыпает в своем любимом кресле с книгой на коленях.

С последней горько-сладкой улыбкой, обращенной к старику, я покидаю поместье и выхожу на улицы Кейп Карнажа.

Моего города.