Вера

Владимир лежит на кровати: рука и нога — в гипсе, на лице черные-красные кровоподтеки.

Он поднимает на меня глаза — красные от лопнувших капилляров, и… улыбается.

Перед кроватью сидит сотрудник полиции и записывает что-то в планшете.

— Вера!

Голос Володи хриплый, разительно отличающийся от того мальчишеского и звонкого.

Максим бросается к отцу, обнимает его и прячет лицо на его груди.

Я замираю у входа.

— Вера Александровна? — чуть поворачивается ко мне полицейский.

Киваю.

— Капитан полиции Пафнутьев. Мне нужно будет, чтобы вы дали пояснения, но… — оглядывает нас, вздыхает. — Но, если вам так удобнее, можете прийти в отделение завтра с утра.

Тут же хмурится, словно не доволен собственной добротой и поднимает палец вверх:

— Только с самого утра, и чтоб я за вами не бегал!

— Хорошо, — шепчу.

Я совсем не понимаю, что произошло, и какие я должна дать пояснения, но это совсем не важно.

Смотрю на Володю, который исцарапанной, какой-то покореженной рукой неловко гладит нашего сына по голове.

Пафнутьев переводит взгляд с меня на него и обратно. Откашливается и протягивает Володе планшет:

— Распишитесь.

Володя неловко чиркает ручкой.

Капитан выходит, пробормотав под нос:

— До свид…

Остаемся одни.

Подхожу ближе к кровати.

Володя выглядит ужасно, но улыбается.

— Красавчик я?

Напряжение прорывается усмешкой. Максим отстраняет голову.

— Тебе идет, — говорю, и Володя смеется.

Хрипло, задыхаясь, кашляя, но бодро и искренне.

Сажусь на стул.

— Что стряслось, Володь? Мы перепугались. Авария?

Качает головой.

— С этим мерзавцем поговорили.

Кровь отливает от лица.

— С Антоном? — выдыхаю.

— С Антоном-Антоном. Подонок редкостный. Неудивительно, что его именно его сынок активный участник школьной травли.

Про звонок я молчу — понимаю, что сейчас это только масла в огонь подливать.

— И?

Володя радостно ударяет кулаком почти здоровой руки по простыне.

— Я ему морду набил!

Максим удивленно смотрит на отца, а у меня руки опускаются.

— Ты сделал… что?

— Ага, нос поправил — сто процентов! — смеется Володя. — А он, как настоящая мразь, каких-то ребят отправил за мной — подкараулили…

— Господи…

— Ничего, — улыбается Володя разбитыми губами, — ты просто не видела этих парней. Я бился, как лев…

Возбужденная радость в его глазах притухает.

Он становится серьезным.

— Вера, — тянет ко мне руку, а я не задумываясь, инстинктивно вкладываю пальцы в его ладонь.

Потом замираю, хочу выдернуть, но он уже сжимает их. Крепко.

Его ладонь горячая и… такая родная, забытая…

На глаза наворачиваются слезы, и я быстро моргаю — не хочу плакать при нем, а то подумает еще, что не безразличен мне…

— Вера, — зовет еще раз, — прости меня за все.

— Мам, может мне выйти?

Володя не дает мне ответить:

— Нет, Максим, я хочу, чтобы ты остался и слышал это. Ты уже взрослый парень, с головой на плечах. Я хочу, чтобы знал, что твой отец раскаивается в малодушии… трусости по отношению к твоей матери. Я предал ее, потому что… потому что мне так было проще.

Володя смотрит на меня не отрываясь.

— Я поступил подло и низко. Нет поступка хуже. Я это понимаю, и прошу у тебя прощения. Не знаю, сможешь ли ты когда-нибудь дать мне его — я прошу очень много. Безумно многого, но не могу не просить. Я люблю тебя, Вера, и не могу жить без тебя. Не могу и не хочу.

Он гладит Максима по плечу:

— Без вас.

Переводит дух. Из его груди доносятся хрипы, но он продолжает.

— Оправдания мне нет, Вера. Но я прошу тебя поверить мне. Поверить в меня. И дать надежду, что у меня есть хотя бы крохотный, хотя бы самый малейший шанс. Не искупить вину, не загладить, не… — подбирает слова и смеется смущенно. — Не покрыть ее штукатуркой и замаскировать.

— А для чего же, Володь?

— Доказать тебе, что я изменился. Стал другим. Показать себя тебе…

Он прерывается от кашля.

Мы обмениваемся взглядами, и я прошу:

— Максим, сходи, пожалуйста, и принеси попить.

Максим молча кивает и выходит из палаты.

На соседней тумбочке стоит графин с водой. Наливаю в стакан и подаю Володе.

Он жадно пьет.

— Спасибо, — шепчет.

Опускаюсь на стул.

В душе — ураган. Голова кружится от потока мыслей и чувств, но Володя опять опережает меня.

— Когда мы потеряли нашу дочь, — тихо говорит он. — Тогда я еще не понимал, как сильно ненавижу себя за это…

Вскидываю на него глаза и вижу, как слезы катятся у него по щекам.

— Я трус, Вера, да. И в тот момент я спрятался. Спрятался за злобу и ненависть, — судорожно втягивает воздух. — Я обвинял весь свет в произошедшем. Тебя, кого угодно… случай, судьбу… но никак не мог признать своей вины. Это я не уберег вас. Я должен был лучше заботиться о тебе и оберегать. Я не справился, Вера. Теперь я отчетливо это понимаю. И никогда не прощу себя за это…

— Ты причинил мне такую боль… и в такой момент, — шепчу я.

Мои глаза удивительно сухие. Даже кажется будто воздух больничной палаты режет их и обжигает легкие.

Володя поднимается на постели и наклоняется ко мне.

— Я знаю. Знаю…

— Смогу ли я тебе когда-нибудь поверить? — смотрю на него.

Наши лица близко-близко. Он не отводит глаз.

— Я не знаю, Вера, — шепчет он. — Единственное, что я знаю точно — я сделаю все чтобы ты когда-нибудь смогла мне поверить снова… и прошу у тебя единственный шанс — на это…

Мы смотрим друг другу в глаза.

Я не могу рассуждать рационально — голова плывет. Да и не нужно это…

Душу переполняет какое-то странное светлое чувство.

Будто ночное небо озаряется первым проблеском зари…

Я не думаю. Не рассуждаю. Не строю планов.

Просто киваю.

И Володя медленно приближается ко мне и нежно целует меня в губы…