Владимир

— Привет, сынок, — протягиваю руку.

Вижу мелькнувшее замешательство в глазах сына. Сердце сжимается, но он все-таки отвечает на рукопожатие.

— Ты говорил с мамой?

Киваю:

— Угу.

Если это можно назвать разговором.

— И… как вы?

Как мы? Этот вопрос тяжелой плитой лежит на душе. Как мы… да никак. Кажется, она просто стерла меня из жизни.

Пожимаю плечами:

— Знаешь, сынок, мама очень… обижена на меня. Ей нужно время, и поэтому между нами все непросто.

Максим засовывает руки в карманы и хмурится.

Деловито так, по-взрослому.

Когда успел так вырасти?

— Пап, к маме тут какой-то тип подкатывает. На черном майбахе.

Ощущение будто сердце останавливается

— Что? — переспрашиваю.

В ушах звенит, и это точно не к богатству.

Я просто в растерянности.

— Угу, — Максим повторяет меня непроизвольно. — Вообще-то я знаю его — это отец одного из тех козлов из школы.

— Каких козлов? — продолжаю тупить, а сердце разгоняется все быстрее.

— Ну, помнишь, ты еще разобрался? — нехотя объясняет Максим. — Не знаю, пап, что ты делать будешь, но…

А теперь он превращается из взрослого парня снова в обиженного, напуганного ребенка.

— Я разберусь, сын.

Он вскидывает голову и смотрит на меня.

В глазах — недоверие и… надежда.

— Ну, не знаю.

— Давай присядем, сынок, — обнимаю его за плечи и тяну к лавочке возле подъезда.

— Как у тебя с этими… козлами?

Он молчит. Ковыряет истрепанным кроссовком асфальт.

— Как с девочкой этой…

Твою мать, как ее зовут? Давай, Вован, напрягай мозги, ты знаешь — надо просто вспомнить.

Вика, Алена? Юля! Точно!

— С Юлей.

Максим быстро поворачивается ко мне и тут же опять опускает голову. Вздыхает.

— Поссорились?

— Да нет, — нехотя отвечает Максим. — Просто она упрямая. Не слушает меня.

Молчу. Жду пока он сам начнет.

Прохладный воздух обжигает легкие. Испарина на лбу — холодит.

В жизни у меня все рушится, утекает словно песок сквозь пальцев, а я…

Мне сейчас хорошо сидеть на этой лавочке рядом с сыном и разговаривать.

Давно мы так не говорили.

Если вообще говорили когда-то…

— Хочет бросать школу после девятого. Курсы какие-то себе втемяшила в голову и слушать ничего не хочет.

Качаю головой.

— А ты что?

— А я говорю, что надо доучиться, потом институт — профессия нужна, а не ее глупости. Только время потеряет.

Невольно усмехаюсь — сколько в нем прагматизма.

Хорошо он не замечает этого и продолжает усиленно ковырять твердый асфальт.

— Я ведь прав, пап? Правильно же говорю?

Поднимаю лицо к небу. Плотные, тяжелые, они будто бы едва плывут по небу и вот-вот сыпанут снегом.

— Ты не замерз?

Качает головой.

— Ты говоришь правильно, но и ее тебе надо слушать. Не всякому человеку стоит идти проторенным путем, понимаешь?

Смотрит на меня — не понимает еще.

— Ты пойми, сынок, женщину поддерживать нужно. Ты для нее — как стена, за которой и спрятаться можно, и опереться. Ты только не придави ее.

С сыном о таких вещах говорить непросто и просто одновременно.

Хочется передать мудрость свою, да есть ли она у меня? Опыт хотя бы, мысли.

— Не знаю, поймешь ли ты меня сейчас. Я пытаюсь донести: не будь тем, кого еще ей нужно преодолевать — их и так в жизни достаточно и встретятся такие люди еще не раз. А будь тем, благодаря кому она сможет все преодолеть. Расцвести…

— Пап.

— А?

— А ты для мамы кто?

Замираю на мгновение.

В точку.

Философствуешь, Володька, а сам…

Так стыдно перед сыном, перед собой… хуже, чем в грязи вымазался.

— Я для мамы предатель.

Сын вздрагивает.

— Я ошибся, сын. Очень и очень серьезно. Я отступил и не сделал в отношении твоей мамы того, о чем даю советы тебе.

— Почему пап?

Вздыхаю. В груди сжимается.

— Наверное, я зациклился на себе и оказался слишком слаб. Вот и оступился.

Молчим.

Опять запрокидываю голову и смотрю в небо.

— Оказался слаб, оступился и предал ее. Самого дорого мне человека. А так, сынок, мужчина поступать не может.

Горько признавать ошибки. Да еще и перед сыном.

Во рту вкус пепла, а внутренности будто перекручиваются.

— Теперь все потеряно?

Молчу.

На этот вопрос я не могу ему ответить.

— Пап, — зовет Максим. — Па-па.

Поворачиваюсь.

— Ты же не отступишься? Ты же не совершишь эту ошибку во второй раз.

— Нет, сын. Не отступлю.

Привлекаю его к себе и прижимаю к груди.

Целую в макушку и часто моргаю.

— Я верю в тебя, пап. Я на твоей стороне.

— Спасибо, сынок. Спасибо.

Украдкой промакиваю уголки глаз рукавом.

— Беги домой, а то замерзнешь.

Он кивает, поднимается.

— Спасибо, пап.

— Нет, сын, это тебе спасибо, — протягиваю ему руку, и он крепко пожимает ее.

Как настоящий мужчина.

Идет быстро к подъезду, а я спохватываюсь:

— Максим, подожди!

Подбегаю:

— Скажи-ка мне фамилию того, на майбахе…