Владимир

— Пришлите, пожалуйста, официальный оффер, — говорю я, и голос звучит чужим, деревянным. — Но я принципиально согласен.

— Конечно! Отправляю в течение часа! Мы так рады, что вы с нами! — щебечет hr-партнер.

Вешаю трубку.

Принципиально согласен.

Вот что я сказал. Но что это значит? Это значит, что я — трус. Я не могу отказаться от этой соломинки, брошенной мне вселенной в момент полного краха. И я не могу заставить себя ухватиться за нее.

После разговора в голове стоит гулкое, навязчивое эхо.

Одна мысль, четкая и беспощадная, как приговор: если соглашусь и уеду — потеряю ее навсегда.

Не «может быть», не «вероятно».

Навсегда.

Москва сотрет меня из ее жизни, как ненужную опечатку.

Там я стану абстракцией — «бывший муж, который хорошо устроился».

А здесь… Здесь я хоть боль, хоть проблема, хоть призрак — но я есть. Я часть ее ландшафта.

Нужно действовать. Сейчас. Пока еще есть время и не все возможности исчерпаны.

Час спустя я сижу в кабинете Анатолия Ефремовича Кужелина.

Передо мной стопка документов и его спокойный, профессиональный взгляд.

— Вы подтверждаете свое добровольное согласие на передачу всей доли в квартире по адресу… Вере Александровне Абрамовой?

— Да.

— Вы согласны с условиями…

— Согласен со всеми условиями. Где поставить подпись?

Я роняю автографы, не вчитываясь.

Мне плевать на проценты, на оговорки.

Пусть заберет все.

Это не жест отчаяния — это попытка заполнить долг.

Не ей, а себе. Чтобы смотреть в зеркало и не отводить глаз.

Потом — банк. Перевожу все накопления.

Цифра на экране кажется абстрактной. Это не деньги. Это годы жизни, стресса, амбиций.

Я нажимаю «подтвердить».

На ее счет падает вся моя финансовая история.

Теперь у нее — свобода. У меня — пустой счет и странное, щемящее чувство легкости, как после сложной операции.

Возвращаюсь в пустую квартиру. Мамы нет дома, и это к лучшему.

Тишина давит. На почту уже пришел оффер.

Я открываю его. Зарплата, бонусы, опцион, служебное жилье в Москве… Шикарно. Идеально. Спасение. На экране компьютера — билет в новую жизнь.

В телефоне вибрирует сообщение.

От нее.

Сердце падает в пятки, потом взлетает в горло.

«Спасибо за деньги. Они пойдут на Максима. На его учебу».

Коротко. Сухо. Деловито.

Ни единого намека на эмоцию.

Не «зачем?», не «это слишком».

Просто — констатация. Принятие дара как должного. Меня будто окатывают ледяной водой. Я думал… Что я думал? Что она расплачется? Позвонит? Это такая жалкая иллюзия, что меня воротит от самого себя.

Иду в магазин. Покупаю бутылку дорогого виски. Ставлю ее на стол напротив распечатанного офера. Два пути. Бутылка — это путь в никуда, в забвение, в петлю жалости к себе. Офер — путь в блестящее, одинокое будущее.

Сижу и смотрю на них.

Напряжение внутри нарастает, клубится, ищет выхода.

Рука тянется к бутылке. Пальцы обхватывают холодное стекло.

Так просто.

Открутить. Налить. Выключиться.

Я резко отодвигаю бутылку. Она с глухим стуком съезжает по столу. Нет. Не сегодня. Не так.

Вместо этого я вскакиваю, хватаю ключи и вылетаю на улицу.

Мне нужно ее видеть. Сейчас. Не просто для разговора. Для… свидетельства. Чтобы увидеть ее глаза, когда я скажу о своем решении.

Мчу, как одержимый туда, где еще недавно был мой дом. Стучу в ее дверь. Стучу не как раньше — властно, а нервно, отрывисто.

Она открывает не сразу. Потом щелчок замка. Она в леггинсах и просторной футболке, без макияжа. Выглядит… выглядит офигенно.

— Володя? — в ее голосе удивление и легкая настороженность.

Никакого страха. Уже никакого.

— Можно? На минуту.

Она молча отступает, пропуская меня в прихожую. Не предлагает пройти дальше. Мы стоим, как два чужих человека.

— Мне… Мне предложили работу. В Москве. Хорошую. Руководящую. Но… нужно переезжать, — выпаливаю я, следя за ее лицом.

Ничего. Ни вспышки в глазах, ни гнева, ни боли.

Только ее спокойная, глубокая усталость.

— Поздравляю, — говорит она ровно.

— Я… Я думаю принять. И уехать, — продолжаю я, вгрызаясь взглядом в ее лицо, ища хоть трещину, хоть отсвет чего-то.

И — вот оно.

Она чуть вздрагивает. Не телом, а веками. Ее взгляд на секунду уплывает в сторону, потом возвращается ко мне. Это мгновенное замешательство. Неравнодушие? Нет, слишком сильно. Но… растерянность. Значит, мое возможное исчезновение — все еще событие для нее. Не радостное и не грустное — но событие. В моей груди вспыхивает крошечный, трепещущий огонек надежды.

Молчит.

— Делай как считаешь нужным, Володя, — ее голос возвращает меня в реальность.

Реальность, в которой я для нее уже почти окончательно чужой человек.

Огонек хлопает, как на сильном ветру и вот-вот потухнет.

— Прощай, — бросаю я в пространство и разворачиваюсь к выходу.

Она не отвечает.

Я выхожу на лестничную площадку, и дверь за мной тихо закрывается.

Не захлопывается. Закрывается.

Спускаюсь по лестнице, этот огонек надежды внутри гаснет, оставляя пепелище.

Я дохожу до своей машины, уже почти смирившись.

— Пап!

Резкий, молодой голос Максима разрезает тишину двора. Я оборачиваюсь.

Он стоит в нескольких метрах, в куртке нараспашку, дышит тяжело, будто бежал.

Его лицо не читаемо — не гнев, не просьба. Нечто твердое, решительное.

Он делает шаг ко мне.

— Пап, — повторяет он, и в его голосе слышится не детская требовательность, а что-то взрослое, не терпящее возражений. — Подожди. Нам нужно поговорить.