Владимир
Отхожу от двери. Пошатываюсь, как пьяный.
Неужели все?
Неужели я не смогу достучаться до нее?
Делаю несколько шагов. Останавливаюсь — сердце сдавливает вполне ощутимой физической болью.
Душу выворачивает.
Что же я не так сказал?
Растерянность.
Впервые в жизни я не знаю, что делать дальше.
Просто какое-то отупение.
Не могу отпустить ее. Не могу отказаться от нее, от семьи — понимаю это отчетливо, абсолютно ясно, но и… подступиться тоже не могу.
Она не дает мне шанса. Не слышит никаких слов. А я ведь стараюсь быть искренним, делаю первые шаги.
Поднимаю руку, сжимаю пальцы в кулак и с силой разрубаю воздух.
Хочется разломать что-то. Разрушить, раскурочить — выпустить ярость.
Вскидываю голову и ухожу, пока не натворил дел.
Бреду до машины словно во сне. Сажусь за руль. Завожу.
Из динамиков льется какая-то музыка — не слышу и не вижу ничего.
Надо ехать домой к маме. Ужинать как-то, спать ложиться.
Набираться сил и вновь действовать, но… Сейчас я полностью опустошен. Словно полководец, который проиграл генеральное сражение.
Твою мать, и тоскливо-то как! Аж выворачивает наизнанку.
Ну неужели мне всю жизнь расплачиваться за эту дурацкую интрижку? Неужели из-за этой ерунды жизнь пойдет под откос?
Приезжаю к маме, открываю дверь своим ключом.
— Володя? — зовет мама и выходит в прихожую.
В гостиной работает телевизор, теплый свет льется из проема, а мне… мне становится еще более тоскливо.
— Что случилось, сынок?
— Ничего, мам, все нормально.
Всплескивает руками.
— Да на тебе лица нет.
Больше всего не люблю эти мамины глаза — в них жалостливое беспокойство. И это выражение меня с детства пугает — она смотрела также, когда я болел. А я очень не хотел расстраивать маму и всячески старался делать вид, что мне лучше, чем есть.
Годы прошли, а привычка осталась.
— Да ничего, мам. Правда, — прячу глаза.
— Домой ездил?
Ничего-то от нее не скроешь.
Вздыхаю и киваю.
— И что она?
Молчу. Скидываю обувь, вешаю пальто — стараюсь выиграть время.
— Не молчи, сынок.
— Ну а что сказать, мам? Уж, наверное, я бы не с таким лицом пришел, если бы мы нормально поговорили…
Раздражение выплескивается на ни в чем не повинного человека — маму. Она точно не виновата в моих неудачах.
— Что ж она, даже выслушать тебя не хочет?
Молчу.
Не хочу этого разговора. Ничего не хочу. Выпить только.
— Совсем она о семье не думает, — продолжает мама и шлепает на кухню.
Включает свет, ставит тарелку на стол.
Сажусь, взъерошиваю волосы пятерней.
Голова раскалывается и… выть хочется от безнадеги.
— Ну как так можно? Не понимаю, — достает половник и наливает суп. — Семья ведь все-таки…
— Мам, — устало перерываю ее, — давай не будем.
— А что не будем? Что не будем? Разве я не права.
Голова пылает. Обхватываю ладонями пульсирующие виски.
— А я тебе скажу прямо, сынок…
Не надо мне ничего говорить… Мне надо понять, додумать, прочувствовать…
— Гордыня это! Я человек старой закалки. Пожила, людей видела — гордыня это как есть. Разве я не права?
Не хочу даже отвечать…
— Нет, мам, — неожиданно сам для себя произношу, — не права.
Мама замирает с половником в руке. Оборачивается.
— Это… это... — не могу выразить словами то, что чувствую. — Это, мам, не гордыня и не обида.
— Да как ты можешь так говорить сынок! — капли супа разлетаются по кухне незамеченными. — Ты оступился, ты мужчина. А она — женщина. Это женская мудрость и умение — семью хранить. Мужа беречь, а она что? Чай, не девочка — соображение должно быть…
— Прекрати, мам, — поднимаю лицо и встречаюсь с ней взглядом. — Не говори о ней так. Нет на ней никакой вины, слышишь?
Боль концентрируется где-то в верхней части головы, привнося необычайную, жесткую ясность в мысли.
— В чем же ее вина, если это я сломался?
Мама непроизвольно прижимает половник к груди и испуганно смотрит.
Не понимает.
Как и я не понимал еще час назад.
— Она ребенка нашего потеряла, — подаюсь вперед.
И говорю это не маме.
Говорю это себе.
— Понимаешь? Потеряла нашего ребенка, а что сделал я?
— Такое бывает, сынок. На все воля Божья. Ты-то в чем виноват?
— В предательстве, мам. Я предал ее. В самый тяжелый момент нашей жизни я ее предал. Ушел уже тогда, когда вроде и был рядом.
— Да что ты такое говоришь, Володя? Она же тебя сама выгнала! Она! Не ты…
— Нет, мама, — поднимаюсь и подхожу к маме вплотную. — Но и это не самое страшное.
Улыбаюсь горько, а в горле ком. Я, здоровый взрослый мужик, стою со слезами на глазах.
— А что? — шепчет мама.
— Я хуже Иуды, — отвечаю. — В своей слабости я ее обвинил. Добил после предательства, понимаешь?
Мама замирает.
По глазам вижу, что старается понять, но… материнская любовь сильнее.
Она простила бы мне что угодно. И это правильно.
А вот Вера не простит. И это тоже правильно.
— Мам, я тебя очень люблю. Но не говори о Вере никогда плохо. Ее я тоже очень и очень люблю.
Разворачиваюсь и у порога бросаю через плечо:
— Я не буду есть, мам.