Вера

Сын стремительно взрослеет.

И сам становится источником взрослых сложностей, и ставит очень взрослые вопросы.

Как я должна ответить на этот вопрос? Не представляю.

— Некоторые вещи простить почти невозможно, — отвечаю искренне.

Как объяснить сыну, что я сама — другая теперь?

Измена его отца надломила меня старую, но не сломала.

Это я знаю с уверенностью — потому что чувствую. Ежедневно. Ежеминутно.

И даже сейчас: сначала с Володей, теперь с Максимом — с самыми важными мужчинами моей жизни я не чувствую себя жертвой.

Не чувствую обороняющейся.

— Но он же просит прощения.

— А ты простил?

Хмурится. Сводит брови, как Володя и точно также играет желваками.

— Он ошибся, — разрубает воздух рукой, — так?

Киваю.

Удивительно, но сейчас мне даже интересно наблюдать за ним — как он пытается спрятаться за логикой и рациональностью.

— Он осознал, — поднимает на меня недоверчиво взгляд и чуть медлит, — так?

Усмехаюсь.

— Ты у меня спрашиваешь?

Хмурится и сжимает губы.

Кивает.

— Осознал. Иначе не пришел бы, правильно?

— Допустим.

— Раскаивается в своем поступке, так?

— Наверное.

— Ну как это «наверное», мам! — взрывается Максим. — Я же слышал его! Ну, конечно, раскаивается! Почему ты не можешь в это поверить?

Вера.

Если бы дело было только в вере… Женщины любят обманываться, жаждут этого, даже, порой, не отдавая себе отчет в этом.

И я — не исключение.

Но дело не только в том, верю ли я в раскаяние Володи.

— Считаешь, что ему достаточно попросить прощения и он должен получить его?

Но я не хочу повторения того, что произошло.

И его не будет — потому что я — другая. Обновленная.

Пусть я только начала свой путь, но не сломалась и продолжу расти.

Максим смотрит на меня исподлобья.

А я не могу не поймать себя на эгоистичной мысли, что рада.

Рада тому, что он уже такой взрослый. Был бы малюткой — я бы точно себя винила, что лишаю ребенка отца и детства.

А сейчас… Да, рухнувшая семья — это ужасно, но Максим достаточно взрослый, чтобы справляться с этим горем уже как самостоятельная личность.

— Ну это же папа, мам, — выдавливает он тихое, и на его глазах поблескивают слезы.

Самое сильное оружие против матери — слезы ее ребенка.

Я стремительно подхожу к нему и обнимаю — он высокий парень уже.

Ему приходится согнуться, чтобы упереться лицом в мое плечо.

Глажу по спине, волосам и не собираюсь продолжать этот разговор.

Не собираюсь говорить ему, что я рядом со мной — обновленной, старому Володе не может быть места. Я не хочу совершать прежних ошибок.

А пока… пока я боюсь, что он обречен повторять все снова и снова.

Пусть не сразу — через какое-то время, но…

— Все будет хорошо, сынок, — шепчу, поглаживая. — Все будет хорошо.

Максим прячет заплаканные глаза и уходит в комнату.

Я наливаю чай и сажусь в гостиной перед окном.

Смотрю на темное, в облаках небо и огни города и чувствую, как в душе, где-то в области сердца разливается прохладная спокойная уверенность.

Я все делаю правильно.

Засыпаю с улыбкой и сплю крепко.

А на утро выходит солнце. За ночь подморозило, и иней на тонких ветвях деревьев искрится под солнечными лучами.

Улыбаюсь новому дню и спешу одеваться.

В планах: пробежка, собеседование, а потом поход в зал.

Ледок под подошвами кроссовок похрустывает, а морозный воздух наполняет тело предвкушением чего-то волшебного — как в детстве.

После — горячий душ.

Каждое движение, каждый вздох приносят тихую спокойную радость.

Даже собеседование, которое, кстати, проходит легко и ненавязчиво, кажется правильным шагом в будущее.

Когда я выхожу из фитнес-клуба, усталая и разгоряченная после жесткой тренировки с Натальей, я понимаю, что каждое мгновение моей новой жизни приносит удовольствие

И не собираюсь чувствовать за это вину.

Возвращаюсь домой в своих мыслях и вздрагиваю от голоса:

— Вам понравились цветы?

Антон Николаевич возникает из морозной синевы осеннего вечера.

В коротком темном пальто. Темно-синих брюках и начищенных до блеска туфлях.

Он опять дожидается меня возле подъезда, и… это уже больше похоже на навязчивость, чем на ухаживание.

Непроизвольно сжимаюсь.

Замедляю шаг.

— Да, цветы хорошие. Красивые. Спасибо, но не стоило.

Он шагает мне на перерез.

— А мне кажется стоило, — усмехается.

Глаза опасно сверкают.

Парфюм его сегодня кажется особенно колким, агрессивным.

— Уверяю, что нет, — вежливо улыбаюсь и стараюсь пройти дальше.

— Почему вы так грубы со мной, Вера? Я к вам со всей душой, — в голосе Антона Николаевича едва заметная дрожь.

Он протягивает руку в кожаной перчатке и хватает меня за предплечье.

— Всего лишь ужин. Вот и все, о чем я прошу, — приближается, давит.

Кровь отступает у меня от лица.

Во рту пересыхает.

Его напор, его изменившееся поведение пугают меня.

— Мам, — раздается голос Максима, — привет.

Антон Николаевич еще мгновение смотрит мне в глаза, а потом отпускает руку.

Разворачивается, бросает взгляд на Максима и, не здороваясь идет к машине.

— Мам, все в порядке? Ты домой?

— Да, — улыбка выглядит даже не натянутой, а голос совсем не дрожит. — Идем…