Вера

Протягиваю руку и нашариваю телефон на тумбочке.

Даже на экран смотреть не хочется, не то, что разговаривать.

Хочется просто скинуть звонок.

А еще лучше выключить телефон.

А прям совсем хорошо было бы швырнуть его об стену, чтобы разлетелся на мелкие осколки, а потом топтать его, вымещая боль на ни в чем неповинном аппарате.

Сглатываю и отгоняю от себя эту картину. Подавляю злость внутри себя.

Запечатываю ее — только один человек ее достоин. Ну, максимум, два.

Но теперь я очень хорошо понимаю тех людей, которые срываются в гневе — какой бы я ни была спокойной и уравновешенной, сейчас я просто на грани.

Телефон настойчиво вибрирует.

Подношу к глазам — Роза.

На картинке улыбающаяся подружка возле шикарных кустов роз. Хорошая фотография. Сама ее делала, когда мы ездили отдыхать в прошлом году на минеральные воды.

Двумя семьями…

Сердце режет вполне ощутимой физической болью.

Роза звонит и звонит пока время не истекает.

Потом прилетает сообщение:

«Ты занята? Обед же. Поболтаем?))»

Мы часто с ней разговариваем в обеденные перерывы. Мы вообще много общаемся — она такая болтушка, тогда как я — наоборот. Спокойная и немногословная.

Может поэтому мы так и сдружились еще в институте.

Сразу в след за сообщением Роза набирает опять.

Я выдыхаю.

Ну и как мне говорить с ней? Как вообще можно сказать подруге о таком?

Это же катастрофа! Для всех — для нее, для меня…

Но и игнорировать ее я не хочу. Не могу.

Хочу, чтобы она знала. Считаю, так будет честно.

Палец сам проводит по экрану.

— Але, мать, ну до тебя, как до Кремля — не дозвониться! Шеф напрягает?

— Алло, — это все что я смогла выговорить.

В горле словно кость встает.

Но Роза меня слишком хорошо знает и ей этого достаточно.

— Вер, что случилось? Что-то серьезное? — все веселость из ее голоса мгновенно испаряется.

Она само сочувствие и внимание.

— Случилось, — выдавливаю металлическим от хрипа голосом.

— У меня ноги ватными стали. Можешь ты толком объяснить в чем дело или нет? Или дождешься пока меня кондрашка хватит?!

— Мне Володя изменяет.

Слова повисают в воздухе оглушительной тишиной.

— Тебе… что?

Молчу. Повторять такое — не очень-то приятно.

Словно расписываешься в собственной… собственной никчемности, ущербности, ненужности…

— Нет, подожди, Вер, ты серьезно?

— Угу.

— Девочка моя, да ты ж мое золото… Ну и идиот же он! Я сейчас возьму отгул и приеду к тебе!

— Нет! — выкрикиваю я так неожиданно, что Роза, которую обычно ничем не заставишь замолчать, затихает.

— Да, я понимаю, что ты чувствуешь, но поверь, в такое время лучше быть с кем-то рядом, — говорит Роза от которой гражданский муж ушел когда дочери было два. — Выплакать горе. Ты моя девочка, моя стойкая девочка, ты все в себе держишь всегда, но сейчас надо… надо, Вернучик…

Она говорит и говорит, и слова сливаются в один сплошной гул, который едва пробивается через стук пульса в висках.

— А он идиот, что такую женщину променял… Семью растоптал. Идиотище! Еще локти будет кусать, что такую красоточку променял на лахудру какую-то долбанную. На шалаву подзаборную, на…

— Это Карина.

— Да плевать как ее зовут! Что нам ее имя шлю… — и Роза резко прерывается.

Хрипит что-то невразумительное в трубку:

— А-а… э-э…

Молчу.

Даю возможность подруге переварить новость.

Понимаю ее — это выбивает почву из-под ног.

— Подожди-подожди…

Слышу, как судорожно хватает ртом воздух.

— Подожди-подожди…

Да я и жду. Мне спешить точно некуда.

Замолкает опять и через несколько секунд:

— Карина?

— Да.

— Моя Карина?!

— Да, Роза. Твоя Карина.

— Подожди-подожди…

За окном оглушительно щебечут воробьи. Кричат дети на школьном дворе играя в футбол на физкультуре.

Жизнь идет.

Всюду. Но только не для нас двоих…

— Кто тебе сказал? — по голосу чувствуется, что Роза взяла себя в руки.

Говорит холодно, четко. Сухо.

— Кто бы тебе это не сказал — не верь. Это невозможно. Просто хотят оклеветать мою девочку. Успехам завидуют. Или Володиным — он у тебя большим человеком стал…

— Никто не говорил, Роз, а…

Она с пылом перебивает меня:

— А что тогда? Слухи какие-то грязные собирать и обсасывать! Не думала я, Вера, что ты…

— Я сама видела.

Слышу тяжелый вдох через нос и тут же шум в трубке от выдыхаемой струи.

— Сама ви-идела? — тянет так недоверчиво, что во мне что-то перещелкивает.

Гнев вот-вот выплеснется, хоть я и стараюсь его сдержать — Роза ведь ни в чем не виновата… правда ведь?

В ответ на собственный вопрос всплывает в памяти как я упрашивала Володю устроить Карину к нему в фирму. Ведь Роза совсем извелась из-за того, что дочка не может найти зарплату, которую, по ее мнению, заслуживает.

Я говорила:

— Володь, ну что тебе стоит? А им все легче вдвоем… небогато ведь живут!

Он морщился и отнекивался фразами:

— Я блатных не приветствую…

— А вдруг она не умеет ничего…

— Я не нянька…

Вот тебе и на — все оказалось, как он говорил.

И он не стал нянькой, и девочка, оказывается, все умеет…

— Да, Роза, я застала их сегодня, когда пришла к нему на работу во время обеда. Еще и тридцати минут не прошло. Можешь позвонить дочери и узнать у нее, если мне не веришь…

— Да нет, я верю… верю…

И продолжает упрямо гнуть свою линию:

— Но, Вер, может ты ошиблась? И что-то не так поняла, а? Ну всякое бывает в жизни — кто не ошибается… Но, чтобы Кариша…

— Хватит, — обрываю ее я.

Мне этот цирк порядком надоел, и позволять такое отношение к себе я не разрешу никому.

— Позвони дочери сама и поинтересуйся, что она делала стоя на коленях перед моим мужем.

И кладу трубку.

Злость внутри просто кипит.

Я выхожу из болезненной апатии и собираюсь пустить эту энергию в нужное русло.

И сейчас для этого есть только одно подходящее дело!