Вера

Как выясняется чуть позже, Коле не удается уговорить маму.

Не знаю уж с чем это связано — может, банально, не хочется нести ответственность за чужого ребенка или просто неудобно, но она категорически отказывает.

И выхода у нас с Максимом не остается.

Он огорчен, но старается не показывать этого — просто замыкается.

— Может, я все-таки один поживу? — предпринимает последнюю попытку.

Я вздыхаю и качаю головой.

Максим разворачивается и уходит к себе в комнату, плотно прикрыв дверь.

А на меня накатывает.

Я устала быть стальной.

Внутри пустота.

Я ведь даже толком не поплакала за эти дни.

Руки опускаются — делать ничего не хочется.

Перед глазами будто сверкает вопрос: зачем? Зачем?

Командировка эта еще… Собираться нужно.

У меня жизнь разваливается на части, а мне заниматься работой.

Тошнота подкатывает к горлу.

Хочется заплакать — броситься ничком на диван, вжаться в подушку и сбросить хоть немного напряжение.

Спазм сдавливает горло, но ничего не происходит.

В глазах — сухо.

Стою, уставившись на дверь комнаты Максима и во мне зреет желание пойти на кухню и швырнуть тарелку в стену.

А потом еще и еще.

Может хоть это принесет облегчение?

Вместо этого набираю сообщение Володе:

«Уезжаю в аэропорт в 2 ночи»

И отправляю.

Ключи у него есть — зайдет.

Надеюсь, хоть капля совести у него осталась, и он не станет приводить сюда свою…

Даже мысленно язык не поворачивается назвать ее по имени, хоть и нянчила ее на руках.

И как Володя мог?

Неужели жажда молодого красивого тела лишает мужчин рассудка напрочь?

Вместо того, чтобы терзать себя вопросами, на которые все равно не будет ответа, я собираю вещи в командировку.

Приходится взять спортивную сумку, чемодан я ведь отдала Володе.

Аккуратно складываю пару черных строгих брюк и блузок, белье… собираю косметичку.

Пытаюсь найти успокоение, какую-то точку опоры в этих бытовых действиях и… не нахожу.

От напряжения начинает болеть голова, и я ложусь в постель.

Стискиваю уголок подушки зубами и зажмуриваюсь — только бы не начать выть.

Ворочаюсь без сна, а в первом часу ночи щелкает замок входной двери.

Поднимаюсь с постели.

Разбитая. Уставшая. С ненавистью на весь свет.

Прислушиваюсь к поскрипыванию дверей в комнатах.

Владимир ставит что-то тяжело на пол. Наверное, принес свои вещи.

Тянусь к дверной ручке и… понимаю, что если выйду сейчас вот так — как есть, то не просто признаю свое поражение, а продемонстрирую его.

Стискиваю зубы.

Нет, этого я позволить себе не могу.

Потому что это неправда.

Да, сейчас мне тяжело. Да, на меня накатывает волнами отчаяние. Да, сердце и душа еще долго будет болеть и кровоточить, но.

Но я не сдамся.

За дверью раздаются приглушенные голоса — Володя по обыкновению включает телевизор, а меня начинает потряхивать от злости.

Он ведет себя так, будто все нормально. Будто он просто задержался на совещании и пришел поздно домой.

Привычные вещи окружают его, и просыпаются прежние спокойные привычки.

Хочется закричать на него, заорать, спросить: совесть-то у тебя есть хоть немного? Болит ли у тебя душа за меня? За семью?

Дрожу и стискиваю кулаки — я так делать не стану.

Я выбираю другой путь — моя жизнь не будет только лишь реакцией на его поступки.

Выскальзываю за дверь спальни и иду в душ.

Потом причесываюсь, неторопливо увлажняя кожу кремом и слегка крашусь — неброско, но стильно: любимая губная помада кораллового цвета с увлажнением, тон и хайлайтер.

Придирчиво оглядываю себя в зеркало: светлые локоны обрамляют лицо, в серых глазах — отблеск стали.

Иду одеваться.

Сначала я хотела одеть в аэропорт что-то простое: джинсы, какой-нибудь просторный худи…

Но теперь нет.

Я — красива и хочу выглядеть красивой.

После возвращения из командировки обязательно нужно устроить шоппинг.

И заняться спортом.

Выбираю черную юбку-карандаш и белоснежную блузку. Надеваю еще длинный пиджак в крупную клетку и достаю любимые лодочки.

Выгляжу супер.

Почти.

Не хватает какого-то небольшого штриха… Парфюм? Обязательно, но еще мне нужно украшение — небольшая деталь, которая сделает образ полноценным.

Открываю шкатулку и перебираю свои богатства — большую часть дарил мне Володя, и я не хочу это надевать…

Большую, но не все…

Достаю небольшие серьги из белого золота с маленькими рубинами — подарок бабушки на восемнадцатилетие.

Смотрю на них и жалею, что так давно не надевала.

Тут же вспоминаю тепло бабулиных рук, ее ласку и заботу.

Она мне заменила и маму, и папу, но тоже быстро ушла, из вещей оставив на память совсем немногое.

Задумываюсь вспоминая ее.

Как же мне ее не хватает!

— Ты точно собираешься в командировку?

Голос Владимира раздается неожиданно, и я едва не подпрыгиваю от страха.

Только усилием воли сдерживаю себя.

— Стучаться не учили?

Оборачиваюсь — он стоит, прислонившись к дверному косяку. В руках бокал.

Делает неторопливый глоток.

— Я в своем доме, — усмехается, — зачем мне стучаться?

В его глазах странный блеск…

Но я его не боюсь.

Мысленно повторяю себе: это ты, Вера, впустила его сюда. Ты позволила ему быть здесь. Стоит только захотеть — и он исчезнет.

Гордо вскидываю подбородок и делаю шаг навстречу.

— Затем, что это больше не твой дом. Не забывай об этом. И дай мне пройти — мне пора выходить.

Он вальяжно отстраняется от косяка и продолжая усмехаться преграждает путь:

— Я задал вопрос, — еще глоток, — а ты еще не ответила. Пойдешь, когда я разрешу…