Маэстро быстро очнулся. Открыл глаза, сплюнул кровь на линолеум и посмотрел на меня снизу вверх. И вдруг зло ухмыльнулся — так, будто это я лежал связанный на полу, а он стоял надо мной.

— Что улыбаешься, тварь? — прожег я его глазами.

— Для тебя новость, — прохрипел он, облизнув разбитую губу. — Я же обещал.

— Ну так говори.

— Не здесь. Чуть позже.

Я пнул его по ноге — не сильно, обозначая.

— Да мне плевать на твои новости и на все эти «позже».

Маэстро промолчал. Только улыбался, и от этой улыбки было тошнее, чем от всего, что произошло за последний час. Я знал, что он всегда все предусматривает на шаг вперед. Но не собирался это показывать ему.

Первым в квартиру ворвался Седой со своими оперативниками. Загрохотали ботинки по коридору, кто-то матернулся, споткнувшись о порог. Чуть позже подъехала следственная группа.

— Нужно его допросить, — сказал я Седому. — Пока он в горячке, пока только задержан. Я поеду с тобой в отдел.

Оперативники подхватили Маэстро под руки, выволокли из квартиры и усадили в машину. Седой придержал меня за локоть.

— Ты вообще-то в розыске, забыл?

— Не мели ерунды, — оборвал я. — Ты же сам понимаешь, что теперь всё. Настоящий убийца пойман.

— Ну, это надо ещё доказать.

— Вот и докажем. Поехали.

Я сел в оперскую машину и захлопнул дверь.

* * *

Маэстро завели в кабинет Седого.

Паровозов ходил туда-сюда и беспрестанно курил, хотя вообще-то бросил три года назад. Два опера стояли у двери, переминаясь с ноги на ногу. Маэстро — как был, со связанными бельевой верёвкой руками — усадили на стул перед столом начальника уголовного розыска. Я устроился на диване сбоку и наблюдал.

— Это ты убил Кирилла Конева, сына заместителя губернатора? — Паровозов остановился напротив Маэстро и уставился на него сверху вниз. — Ты убил его?

Говорил коротко, рублено, не тратил время на подходы. Маньяк поднял глаза, обвёл всех торжествующим взглядом, почти без злобы, и вместо ответа тихо проговорил:

— Неужели никто не хочет узнать новость, которую я для вас приготовил? Это гораздо важнее сынка Конева, поверьте, а особенно очень важно для Отмороженного. Гораздо важнее, чем смерть какого-то избалованного мажорчика.

— Что ещё за новость? — спросил Паровозов и покосился на меня.

— Да фиг знает, — буркнул я. — Лечит про какую-то новость, а сам не говорит. Время тянет.

— Ну, говори свою новость. — Паровозов остановился напротив Маэстро, сложив руки на груди.

— Телефон, что вы у меня изъяли при задержании. Он у вас далеко?

Я нахмурился. Что-то нехорошее шевельнулось внутри, какое-то мутное предчувствие, от которого заныло под рёбром слева.

— Седой, — окликнул я товарища. — Где тот телефон?

— Да вот он, — Паровозов ткнул пальцем в бумажный пакет на столе, в котором лежал смартфон. Пакет опечатан, скреплен подписями понятых, снабжен пояснительной надписью, печатью «Для пакетов».

Я подошёл, не церемонясь вскрыл пакет и вытащил телефон.

— И что? — зыркнул я на маньяка.

— А ты разве не узнаёшь его? — Маэстро чуть наклонил голову.

Я пригляделся. Вроде, знакомая вещица, однако все эти смартфоны для меня на одно лицо, особенно старые модели. А этот был явно старый, с потёртыми углами и трещиной на задней крышке. И тут в мозгу сверкнуло сполохом, я узнал.

Этот телефон я ей дарил. Лет семь-восемь назад.

— Это телефон твоей дочери, — холодно проговорил Маэстро. Я не успел даже к нему повернуться, но он, кажется, отлично знал, какой эффект произвёл.

Вмиг пересохло горло. Я попытался сглотнуть, но слюны не было.

— Включи его. Там нет кода блокировки. Зайди в галерею и нажми на первое видео, самое новое. Недавнее.

Пальцы у меня чуть дрогнули. Я уже понял, что сейчас увижу — понял по его голосу, по тому, как он откинулся на спинке стула и расслабился, будто зритель в кинозале.

Включил экран, зашёл в галерею, нажал на видео. Ролик загрузился не сразу — старый телефон подвисал.

А потом экран ожил.

Тусклый свет лампы. Подвал. На ворохе тряпья сидела она, моя Полинка. Руки связаны спереди, волосы спутаны, лицо грязное, распухшее от слёз. Она смотрела в камеру и говорила:

— Папа… прости меня. — Слёзы текли по её щекам, она не вытирала их, потому что не могла. — Об одном жалею, что умру, а ты так и не узнаешь, что я прошу у тебя прощения…

А потом что-то вдруг вспыхнуло в её глазах — отчаянное и злое.

— Будь ты проклят! — закричала она и рванулась связанными руками к тому, кто стоял за камерой. Телефон зашуршал, качнулся, упал. Запись оборвалась.

— Как видишь, твоя дочь у меня! — громко, на весь кабинет проговорил Маэстро, будто иллюзионист на сцене, выдававший секрет в конце номера. — Она в надежном месте, где никто и никогда не найдет.

Я с рыком бросился на Ордынцева. Ударом кулака сбил со стула, навалился сверху и молотил обеими руками по морде, по горлу. Маэстро дико хохотал, выплёвывая кровь, захлёбываясь ею. Влажный булькающий смех стоял в ушах, и от этого мерзкого звука хотелось бить ещё и ещё, всё сильнее.

— Говори, тварь, где она!

Я стиснул его горло пальцами и стал давить. Он хрипел, синел, глаза вылезали, но губы всё ещё кривились в улыбке.

— Погоди, Мороз, ты убьёшь его! — Седой навалился на меня сзади, повис на плечах. — А ну-ка, помогите!

Опера бросились ко мне. Одного я ударил кулаком, не глядя, второго швырнул к стене. Седого пихнул локтем в грудь и продолжал душить Ордынцева.

— Говори, сука, где она⁈

— Одно условие, — прохрипел Маэстро. — Ты же знаешь, я не боюсь смерти. Убьёшь — и она умрёт в подвале. Одна. В темноте. От голода и жажды. Ты можешь меня убить, но убьёшь сразу двоих — меня и свою дочь.

Он закашлялся, сплюнул кровь и прохрипел:

— Партия будет сыграна. Я вернулся за вами… в первом раунде я забрал твою жену. Не думаю, что ты сможешь жить после того, как погибнет ещё и дочь.

Я врезал ему ещё раз — так, что кровь брызнула мне на рубашку.

— Ты его убьёшь! — повис на моей руке Седой. — Не надо. Нужно спасать Полину. Он не должен сдохнуть. Эта тварь не должна сдохнуть, понимаешь?

Я разжал пальцы. Встал, пошатываясь от злости и бессилия. Маэстро лежал на полу, выплёвывая кровь и зуб, и дико улыбался разбитым ртом.

— Сука, — сказал я тихо. — Я тебя на кусочки порежу, если не расскажешь.

Маэстро перевёл взгляд на Паровозова.

— Ему скажу. Начальнику уголовного розыска. Наедине.

— Уйди, — Седой взял меня за локоть и негромко попросил. — Прошу тебя, Илюха. Дай мне с ним поработать. Он же конченый, если у него такой план, то не скажет тебе ничего.

Я лишь повел подбородком и направился к выходу из кабинета.

По пути потеснил опера с ушибленной челюстью. Ничего не сказал. Но тот кивнул, и по его глазам было видно, что он понимает.

Я стоял в коридоре у распахнутого окна. С улицы тянуло ветром, пахло ночной прохладой и озоном перед грозой. Этот город за окном, в темноте, был пуст. Без Женьки. А теперь, может быть, и без Полины.

Я понял, в чём смысл игры Маэстро. О чём говорила она, психологиня. Ему мало было убить меня. Убить — это слишком просто. Он хотел меня сломать. Забрать всех, кто мне дорог, одного за другим, и оставить стоять посреди этого города живым, но выпотрошенным, как рыбу.

Но нет… я не дам ему закончить эту партию. Что бы он ни задумал, чего бы ни потребовал, я сделаю так, что он содрогнётся. Весь город содрогнётся, если надо. И плевать на правила, на закон, плевать на всё. Всё-таки Отмороженным меня прозвали не просто так.

Через несколько минут Седой вышел из кабинета. Лицо у него было серое, будто он за эти минуты постарел лет на пять. Следом оперативники торопливо вывели Маэстро — уже в наручниках. Несмотря на побитый вид, Ордынцев шёл и улыбался.

Я почувствовал, как скрежещут зубы.

— Что он сказал? — я шагнул к Паровозову. — Какие его условия?

— Тише, тише, Илья, успокойся.

— Что, твою мать, он сказал?

Я схватил Паровозова за грудки, тряхнул и прижал к стене. Но он смотрел не на меня, а по коридору — на Ордынцева и на тех двоих оперов, что его уводили. Будто ждал, когда они скроются за поворотом. Будто торопил их молча — скорее, ребята, скорее.

Я понял.

— Стоять! — крикнул я операм. — А ну вернулись!

Те даже не обернулись, поспешили ещё быстрее, подталкивая Ордынцева. Маэстро, изрядно мной избитый, еле поспевал за ними, и всё равно они уже почти бежали.

— Стоять!

Я рванулся за ними, но Седой повис сзади, обхватив за шею.

— Погоди, Илюха, погоди, послушай, — бормотал он в ухо. — То, что он требует, это невозможно, послушай меня.

— Сука, отпусти, — прошипел я. — Что он требует? Отпусти — или ударю. Ты меня знаешь.

Паровозов отпустил. Поднял руки, отступил на шаг.

— Понимаешь, тут такое дело. Он сказал, что покажет, где Полина, и отпустит её. Только если ты его освободишь.

— Что?

— Только если освободишь. Отпустишь на волю. Ты же понимаешь, что это невозможно. Закон не позволяет убийц из-под стражи отпускать в обмен на чью-то жизнь.

— Это не чья-то жизнь, сука. Это жизнь моей дочери! Паровоз, ты что, не догоняешь? Совсем охренел?

— Да не отпустит он Полинку, пойми. Не отпустит, если даже ты его вызволишь.

— Это, твою мать, единственный шанс!

Я схватил его ещё раз, тряхнул. Седой даже не сопротивлялся, не пытался вырваться.

— Прости, — говорил он. — Прости. Я ничего не могу сделать. Мы найдём её, мы обязательно найдём Полю. Я уже позвонил, поднял весь личный состав. По тревоге поднимут всех, и кабинетных тоже. Будем прочёсывать город, переведем личный состав на усиленный режим работы. Землю будем рыть! Ты пойми!

— Рыть⁈ — я оттолкнул Паровозова к стене. — Ты же знаешь, что Маэстро невозможно обмануть! Невозможно…

* * *

На следующий день я был чернее тучи. Не спал всю ночь, думал.

Абрамов и Светлана сидели со мной в кабинете. Генерал нервно стучал пальцами по столу, Света молчала, подперев подбородок кулаком и поджав губы. Ловила мой взгляд, пытаясь подбодрить, но я на нее не смотрел.

— Ну не переживай так, Илья Фёдорович, — проговорил генерал. — Все службы подняты. И полиция, и спасатели, и волонтёров подключили, проверяем всё.

За это «не переживай» я готов был бы убить. Но только сжал зубы.

— Бесполезно, — сказал я. — Знаешь, Сергей Сергеевич, если Маэстро затеял эту игру, то поверь, он обставил всё так, что играть можно будет только по его правилам.

Еще несколько секунд, а может, минут, прошли в молчании. Им явно больше нечего было сказать.

— Я сейчас, — сказал я и поднялся. — Мне надо позвонить.

— Куда позвонить? — крикнул вслед Абрамов. — Илья, постой, куда ты?

Он боялся, что я натворю глупостей. И правильно боялся.

Я вышел. Абрамов и Светлана остались в кабинете.

* * *

Генерал подождал, пока за Морозом закроется дверь, и повернулся к психологу.

— Ну, Светлана Савельевна, ты как-то присмотри за ним. Видишь — человек на грани. Боюсь, как бы чего не натворил.

— Я сделаю всё возможное, — горячо заверила психологиня.

— Слушай… А может, сама попробуешь разговорить этого упыря в ИВС? Может, он тебе скажет. Может, как женщина найдёшь подход. Ну или как психолог. А? Съезди, навести Ордынцева. К нему и «утку» в камеру подсадили, но он не говорит. А пресс-хатой его не возьмешь. Сдохнет, но будет молчать…

— Я попробую, — сказала Света и прикусила губу. — Я всё сделаю. Могу прямо сейчас поехать в изолятор, попробовать его вывести на нужный разговор. Конечно, он играет с нами, манипулирует, он всё это задумал с самого начала. Но есть у него триггерные точки. Травма истязаний в детстве, которые причиняла мать. Ощущение ненужности. Через чужую боль он транслирует собственную изувеченность.

— Ладно, прекращай умные слова, — поморщился Абрамов. — Что-то я волнуюсь за Мороза. Давай, собирайся.

— Хорошо.

Генерал выглянул в коридор и крикнул:

— Так, Щупин! Иди сюда!

Следователь вошёл, прижимая к уху телефон.

— Что ты тут все по телефону трындишь? Делом займись, есть для тебя задание! — прикрикнул на него Абрамов.

— Да я, Сергей Сергеевич, я на телефоне все подразделения обзваниваю, службы контролирую, волонтёров вот координирую. Полину надо найти. Знаете, какая она… какая она замечательная девушка…

— Конечно, замечательная, она же Илюхина дочь, — раздражённо проговорил генерал. — В общем, так. Берёшь товарища психолога, дуешь в изолятор, выдёргиваешь этого Ордынцева на допрос. Якобы уточнить кое-что. И потом сделаешь так, чтобы Светлана осталась с ним наедине. Ну, естественно, меры безопасности по полной. Она его попробует разговорить.

Абрамов помолчал, покрутил в пальцах карандаш и вдруг тихо добавил:

— Ах ты, господи, вот же ведь — Полька, Полька… Я же ей, помнится, на Новый год конфеты покупал. Когда Татьяна… когда матери не стало. А Илья, — он кивнул в сторону двери, — совсем тогда в горе был. А вот теперь пропала…

— Сергей Сергеич, — Щупин зло и решительно прищурился на генерала. — Найдём. Обязательно найдём.

* * *

Было уже совсем темно, почти ночь, когда машина Следственного комитета подъехала к зданию ОВД. Там в изоляторе временного содержания сидел Маэстро.

Я видел, как из машины вылезли Щупин и Светлана. Они подошли к двери, нажали кнопку вызова. Дверь открылась, и они вошли внутрь. А я стоял за углом, у стены, прижавшись спиной к шершавому кирпичу. Приехал я на Женькиной машине — временно воспользовался её транспортом, раз уж так вышло, что ей больше не пригодится. Выждал пару секунд, метнулся к двери и прихватил её, пока она не захлопнулась и не зафиксировалась на магнитах. Проскользнул внутрь и пошёл следом за Щупиным и Светланой, тихо. Они меня не видели в полумраке коридора. Светлана громко цокала каблуками, Щупин о чём-то болтал — наверное, о чём-то глупом, потому что, когда волнуется, он всегда несёт чепуху. А он явно волновался, потому что через каждое слово у него проскакивало «Полина, Полина, Полина».

Влюбился. Но не уберёг, женишок. Не уберёг. И от этого хотелось не просто выругаться, а ещё и стукнуть Щупина кулаком хорошенько. Хотя я понимал, что он, в общем-то, не виноват.

Щупин и Светлана показали удостоверения дежурному. Тот сонными глазами просмотрел документы, кивнул, и они направились к железной двери в дальнем конце коридора — ко входу в изолятор. Дежурный заметил и меня, сощурил заспанные глаза, но я ему махнул рукой — мол, свои. Меня здесь каждая собака знала в лицо, я не Щупин.

Я подождал, пока Светлана и Валентин скроются за дверью изолятора. Выждал десять минут и нажал на звонок. Задвижка откинулась, открылось смотровое окошко — здесь была камера над головой, но по старинке ещё открывали окошко, чтобы лично глянуть, кто пришёл.

В оконце появилась усатая рыжая морда в застарелых конопушках. Дежурный Клевцов.

— Степаныч, здорово, открывай. Я к задержанному.

Я показал удостоверение — так положено, хотя Степаныч и без удостоверения меня отлично знал.

— Илья Фёдорович, бумажка ж нужна. К какому задержанному?

— Да есть бумажка, открывай давай.

Степаныч загремел замком, дверь открылась, я вошёл внутрь, придерживая под курткой обрез.

* * *

Дверь на крыльце здания районного ОВД распахнулась.

Я выскочил, волоча Маэстро за ворот. Тот спотыкался, загребал ногами, но держался.

— А ну, шагай! — рявкнул я и после, махнув обрезом назад, в сторону двери, откуда уже доносился топот, крикнул: — Легли на пол, мордой вниз! Стреляю!

Двое сотрудников, которые бежали следом, увидели обрез и упали на пол, закрыв головы руками. Я прикрылся Маэстро, чтобы они и лёжа не могли прицелиться в меня.

— Вон та машина, — крикнул я Маэстро. — Давай к ней, ключ в замке!

В это время из двери вывалились ещё двое. Один попытался перехватить обрез, другой схватился за свою кобуру. Первому я врезал по зубам, второму ногой под дых. Оба свалились, а я уже бежал к машине.

— Стоять! — сзади раздался крик дежурного Степаныча.

Лязгнул передёргиваемый затвор — он уже выхватил пистолет и наводил на меня. Степаныч — вояка опытный, не промахнётся. Ещё секунда, максимум — две.

— Не стреляй! — в этот самый момент на руке у Степаныча повис Щупин.

Бах!

Выстрел прогремел, пуля ушла мимо, зашуршала по траве и щёлкнула о камень.

— Илья Фёдорович, вернитесь! Вы совершаете преступление! — это всё орал Щупин.

Он уже выхватил у Степаныча пистолет и вцепился в него двумя руками.

— Да стреляй по нему! Это же побег! — орал Степаныч.

— Я сам! — рявкнул Щупин, выстрелил в воздух и только потом навёл ствол на меня. — Стойте, Илья Фёдорович! Или я стреляю! Или они вас убьют! Стойте!

На крыльцо высыпали автоматчики из дежурной части, вскидывая оружие.

— Простите, Илья Фёдорович, — голос Щупина сорвался. — Я вынужден стрелять!

Бах!

Пулю я почувствовал сразу, как услышал выстрел. Она ударила в спину, вздыбив кожаную куртку, и я полетел вперёд, лицом в асфальт. Руки подставить уже не смог, скула прошлась по земле, и во рту стало солёно.

Маэстро всё это видел. Как пуля пробила спину.

Я лежал на асфальте, и мне было видно, как он бежит к машине, как торжествующая улыбка змеится на его разбитых губах. Он запрыгнул за руль, завёл двигатель. Захлопали выстрелы — пули защёлкали по кузову, заднее стекло осыпалось мелким крошевом, — но Маэстро рванул с места и ушёл.

— Номер! Номер запомните! — кричал голос Степаныча.

Всё проходило как в замедленной съёмке — звон в ушах, привкус крови. Я лежал и думал одно: Полина. Полина. Полина. Я же должен был его выслушать. Он должен был сказать — это часть его игры…

Полина.

И тут со скрежетом и визгом резины рядом остановился чёрный джип без номеров, подняв столб пыли и окатив сотрудников снопом мелких камешков. Из джипа выскочили трое в масках. Но по глазам я узнал одного из них — Рената. Они подхватили меня, закинули на заднее сиденье, заскочили в машину и рванули. Всё произошло настолько быстро, что никто из сотрудников не успел сообразить, что это было и кто эти люди, увёзшие тело Отмороженного.