Женя так и не могла уснуть.

С тех пор как Мороз ушёл, она всё сидела на кухне, уставившись в пустую кружку из-под чая. За окном давно стемнело, и тени от занавески качались и ходили на стене, как живые. Где-то за стеной у соседей монотонно бормотал телевизор. В такой час… А какой? Сил не было даже посмотреть на часы.

Она всё прокручивала в голове последний разговор. Как он стоял в прихожей, как смотрел мимо неё, как после всего сказал «мне пора» и вышел, не обернувшись. Дверь щёлкнула замком, и квартира без него сделалась пустой.

Вдруг в прихожей коротко тренькнул звонок, и Женя вздрогнула, отставила кружку, та звякнула о блюдце.

Он вернулся, подумал Женя. Вернулся, простит, всё как-нибудь наладится, мелькнуло в голове, и она рванулась к двери. На бегу задержалась у зеркала в коридоре, поправила волосы, тыльной стороной ладони одним жестом вытерла глаза и попыталась улыбнуться. Сделать приветливое лицо, чтобы он не подумал, что она тут страдала и ждала. На миг у неё даже получилось, но губы тут же дрогнули и поползли вниз.

Звонок повторился, дзинькнул уже настойчиво.

— Сейчас, сейчас, Илья, сейчас открою!

Она щёлкнула замком, торопливо распахнула дверь и отступила назад, давая ему место, чтобы вошёл, чтобы не стоял на пороге, чтобы не передумал, не ушёл снова.

И он вошёл. Только это был не Илья — перед ней стоял… Маэстро. Стоял и улыбался.

— Привет, сестрёнка. Не ждала?

Он по-хозяйски шагнул через порог, огляделся, и как показалось Жене, принюхался, словно хищник на своей территории.

— Привет, — совсем тихо ответила Карпова.

— А я смотрю — в окошке свет горит, не спишь. Думаю, дай загляну.

Женя стояла, вцепившись пальцами в отворот халата, ноги у неё сделались ватными, а язык будто прилип к нёбу.

— Ты почему так поздно? — выдохнула она.

Словно это было важно, словно значение имело именно это.

— Ты все равно не спишь… Слушай, на тебе лица нет, сестрёнка. Случилось чего?

Маэстро пристально оглядел её, и Женя под этим взглядом невольно запахнула халат плотнее.

— Нет, нет, всё в порядке. Голова просто разболелась, не могу уснуть. Знаешь, эти магнитные бури, да и мне уже не восемнадцать — наверное, влияет.

Голос ее звучал ровно, почти нормально. Почти.

— Так, может, лучше мне потом зайти? — поинтересовался Маэстро, чуть склонив голову набок.

— Нет, нет, заходи, конечно, что ты. Ты, наверное, голодный. Я тебя накормлю.

— Ты же знаешь, я всегда голодный, — проговорил он.

Самая, вроде бы, обычная фраза, но прозвучало это так, что у Жени мурашки пошли по спине. Словно речь шла не о еде. Голоден Маэстро был по-другому, по-звериному.

А в голове Карповой застучала одна мысль: надо позвонить Илье. Надо сообщить. Она ведь должна…

Но как?

Лишь только она потянется за телефоном, Маэстро сразу считает её. Он знает её давно, они выросли на одной улице, она подкармливала его в детстве, когда он прибегал от побоев матери, грязный, голодный, с синяками на тощих руках. Тогда он был забитым мальчишкой, а теперь стоял у неё на кухне, сняв очки, и сиял такой улыбкой, от которой хотелось закрыть глаза.

Улыбкой, какой не может быть у живого, настоящего человека, от которой закрадывалась звенящая пустым котелком мысль: он давно, давно уже мёртв.

Карпова сглотнула.

— Садись, садись, я сейчас… Я сейчас в ванную схожу и вернусь.

— Телефон оставь на столе, — тихо проговорил Маэстро.

— Что? — Женя замерла.

— Я говорю, телефон оставь.

Он кивнул на карман её халата, отвисавший под тяжестью смартфона. Женя машинально прижала руку к карману.

— Ты что, не доверяешь мне? — нахмурилась она.

Можно было бы, даже хотелось сказать: это ведь не я тебя обманула, а ты — меня. Но она ничего не сказала.

— Ну конечно, я тебе доверяю, — Маэстро улыбнулся дружелюбно, и любой посторонний принял бы его за заботливого брата. — Но всё же мне так спокойнее. Не обижайся. Времена такие — ведь так говорят?

— Да нет, нет, что ты, конечно, я не обижаюсь. Вот, пожалуйста.

Женя выложила телефон на стол, экраном вниз, и юркнула в ванную. Включила воду, чтобы шумело, и прислонилась спиной к холодной плитке. Схватилась обеими руками за голову и так стояла с минуту, закусив губу, чтобы не застонать от досады вслух.

Думай, Женя. Думай, как сообщить. Как позвонить. Телефон на столе. Маэстро на кухне. Что же…

Она плеснула воды в лицо, вытерлась полотенцем, натянула улыбку и вышла.

— Будешь борщ? Я тебе борща разогрею.

— Нет, мне просто чай.

Она развела руками, будто была просто хозяйкой, которая хочет приветить и накормить гостя, и не думала каждую секунду, как…

— Есть пирожки к чаю.

— Не откажусь, — Маэстро сидел за столом, вытянув ноги, и поглаживал край кружки пальцем. — А с чем пирожки?

— С яйцом и луком.

— Совсем как твоя бабушка делала, — он чуть прикрыл глаза, — когда подкармливала меня. Когда я прятался от матери.

— Да, это по её рецепту, — хохотнула Женя, и смешок вышел почти натуральным. — Хотя какой там секрет? Тесто да начинка.

Она и вправду достала тарелку с пирожками, поставила на стол, щёлкнула кнопкой электрического чайника.

— Единственный секрет — вот, — она показала на чугунную сковородку, висевшую на крючке над плитой. Старую и черную, с въевшимся жиром. — Когда бабушки не стало, я эту сковородку себе забрала. Современные не то совсем, а эта… вечная.

Маэстро молча кивнул и откусил пирожок.

В это время телефон на столе дзинькнул. Женя метнулась к нему, схватила.

— О, Катька пишет! — она постаралась, чтобы голос прозвучал беспечно. — Подруга, не спит ещё. Что это она? Опять в караоке забурилась, наверное. Как всегда, найдёт приключение на свою пятую точку.

Маэстро смотрел на неё, жуя пирожок.

— Сейчас я ей отвечу.

Палец быстро застрочил сообщение. Два слова: «Он пришёл». Контакту — «Илюша». Отправить. Зелёная галочка — доставлено.

Женя лёгким жестом, будто ничего особенного не происходило, положила телефон в карман халата и села напротив Маэстро.

— Да ты пей, пей чай. Стынет же.

Но Маэстро к пирожку больше не притронулся. Лишь отхлебнул чай, прищурившись, и поверх кружки смотрел на Женю.

— Кому ты написала? — спросил он.

— Да я же говорю, Катьке. Она у меня шебутная. Никак замуж не выскочит. Со своим развелась. Вот и понеслась душа по кочкам.

— Не ври мне… Ты написала Отмороженному, — спокойно сказал Маэстро.

Карпова почувствовала, как её пробирает до кончиков волос, словно она обращается в лёд. Он видел её насквозь, всегда видел, с самого детства: считывал, когда она пыталась спрятать от бабушки разбитую вазу или соврать про двойку по математике.

Женя вздрогнула, сжала губы в тонкую нитку, но промолчала. Бессмысленно было отпираться, он всё равно знал.

— Ты его позвала. Но я рад, что он сейчас придёт, постучит в дверь, и всё разрешится.

— Ты хочешь его убить? Зачем тебе это? — проговорила Женя, и слёзы покатились по щекам.

Он вдруг повернул голову в сторону окна, хотя там уже ничего нельзя было увидеть в такой темноте. Потом обратно, и вышло почти механически.

— Я сбежал из колонии ради того, чтобы поквитаться с заклятым врагом.

— Почему ты… такой? Ты же был не такой, Вить. Мы же с тобой в детстве дружили. Я тебе бутерброды носила, помнишь?

— Помню, — кивнул Маэстро.

— Ну так зачем? Зачем всё это?

— Люди не меняются, сестрёнка. Я-то — я всегда был такой. С тобой был просто другой. Но сегодня ты увидишь меня настоящего.

— Прошу… Не убивай его. Делай со мной что хочешь, но его не трогай. Прошу тебя.

Ордынцев тяжело, со значением усмехнулся. Потом его лицо снова выровнялось.

— Кто сказал, что я его убью? Я приготовил ему кое-что другое… знаешь, некоторые вещи страшнее смерти, — сказал Маэстро и выжидающе посмотрел в сторону прихожей. — Когда он постучит, подойдёшь к двери и скажешь, что…

Договорить Маэстро не успел. Сначала послышался шорох сбоку, а потом с громким звоном разбилось кухонное стекло, и в оконный проём ввалился Отмороженный.

* * *

Я получил то сообщение от Женьки, когда выходил из дома Конева-старшего. Два слова на экране — «Он пришёл», — и внутри всё будто вытянулось в струну. Я прыгнул на мотоцикл, резко газанул с места. Город мелькал размазанными огнями, светофоры я проскакивал на мигающий жёлтый, на одном повороте заднее колесо пошло юзом, вычерчивая полосу по асфальту, но я выровнял машину и только добавил газу.

У Женькиного дома остановился с торца многоэтажки, чтобы не шуметь двигателем. Сбросил шлем, вытащил из кофра обрез и побежал.

В голове пульсировало одно: попался, сука!

Я не стал заходить через подъезд. Маэстро всё видит своими прозрачными глазами, всё поймёт раньше, чем я поднимусь на этаж. Услышит шаги в подъезде, скрип двери, и убьёт Женьку ещё до того, как я войду. А может, она догадалась и не заперла замок. Рисковать и проверять нельзя.

У Женьки второй этаж. Окно кухни выходило во двор, и свет в нём горел — значит, они там. Под окном росло старое узловатое дерево, его ветки дотягивались до третьего этажа, а уж до второго — тем более.

Я подпрыгнул, ухватился за нижний сук, подтянулся, перекинул ногу. Обрез мешал, но мне удалось вскарабкаться. Совсем бесшумно не вышло, и всё же в относительной тишине я добрался до уровня окна. Через тюль просматривались на кухне силуэты: Маэстро сидел за столом спиной к окну, Женька — напротив.

Я упёрся ногой в толстый сук, примерился, сгруппировался и прыгнул.

Стекло из старой оконной рамы вылетело со звоном. Обвязка треснула, тюль сорвался с карниза и обмотал мне плечо. Я приземлился на пол кухни, перекатился, и обрез в один миг скользнул по линолеуму и ударился о ножку стула. Я рванулся к нему, схватил с пола и вскинул два ствола на Ордынцева.

Но тот был быстрым.

Маэстро метнулся из-за стола, опрокинув стул, и в одно движение оказался за спиной Жени. Одной рукой он сгрёб её за горло, притянул к себе, а второй приставил к виску тонкий узкий нож. Лезвие блеснуло в свете кухонной лампы, и Женька тихо вскрикнула.

— Брось, — прохрипел Маэстро. — Брось пушку. Или я её убью.

Он держал Женьку перед собой, сам прижимаясь к ней всем телом, и его неподвижные, как у рептилии глаза смотрели поверх Женькиного плеча. Нож подрагивал у виска.

— Стреляй, Илья, — еле слышно выдохнула Женька.

Голос у неё был сдавленный, будто она говорила из-под толщи воды.

— Стреляй. Не жалей меня. И прости. Что так вышло.

— Замолчи! — рыкнул Маэстро и сильнее сжал пальцы на её горле. — Ну! Отмороженный, я жду. Бросай волыну.

Он чуть надавил ножом. Жало впилось на миллиметр, и по виску Женьки побежала тонкая красная дорожка. Она вскрикнула, закусив губу, но не шелохнулась. Ей ещё не больно, это испуг, это нервы.

Я стоял в трёх метрах от них, и обрез подрагивал в вытянутых руках. Стрелять нельзя. Картечь с трёх метров — это мясорубка, разнесёт обоих. Я мог сейчас попасть ему в голову, но мог задеть и её. И вот это не давало нажать на спуск.

— Спокойно, — сказал я и услышал свой голос как будто со стороны. — Я кладу обрез на пол. Вот, видишь?

Я демонстративно отвёл руку в сторону и начал медленно наклоняться.

— Э нет! — проговорил Маэстро. — Переломи обрез и вытащи патроны.

Я не спорил, медленно и плавно щёлкнул рычажком, переломил стволы, вытащил два патрона. Тяжёлые латунные гильзы выскользнули из казённика и с тусклым звоном покатились по линолеуму. Одна укатилась далеко под стол, вторая остановилась у ножки холодильника. В пределах досягаемости, если что. Я отметил это краем глаза и положил переломленный обрез на пол, но стволы не захлопнул — так и оставил раскрытым, чтобы при случае успеть зарядить.

— Молодец, — кивнул Маэстро. — А теперь попрощайтесь.

— Ты обещал оставить её в живых! — рявкнул я.

— Я соврал, — сверкнул взглядом Маэстро и вонзил нож Женьке в висок.

Движение было быстрым и коротким. Женька даже не охнула, только глаза распахнулись шире, рот приоткрылся, будто она хотела что-то сказать, что-то последнее, но не успела. Красивые её колени подогнулись, и она осела к его ногам.

Секунду я стоял и смотрел на неё. На тёмные волосы, разметавшиеся по линолеуму, на подвёрнутую руку, на взгляд, который словно до сих пор молил о помощи и прощении.

А потом Маэстро бросился на меня и ударил ножом. Я еле успел отклониться и саданул кулаком сбоку, но тот по-кошачьи пригнулся и снова ткнул ножом, целя в бедро. Я блокировал руку предплечьем, он отскочил, крутанул нож в пальцах.

— Хм, а ты верткий, — прошипел он, примериваясь для броска. — Знаешь, у меня для тебя есть ещё одна новость, — Маэстро пятился к стене, поигрывая ножом. — Но я скажу её потом. Когда ты будешь лежать и истекать кровью. Я не хочу убивать тебя быстро. У меня для тебя есть одна очень важная новость.

И он снова бросился вперёд.

Я схватил табурет, что стоял у стены, и рубанул им. Удар пришёлся сначала по выставленной руке с ножом — рука откинулась в сторону, как плеть, — а потом по груди. Маэстро отлетел к стене, ударился спиной о стену, нож выпал из разжавшихся пальцев и зазвенел по полу. Он попытался подняться, вскочить, но его повело.

Незванный гость схватился за стену, и в этот момент я уже был рядом.

Удар ногой в голову потушил ему свет. Маэстро брякнулся на пол и затих.

Я стоял над ним, тяжело дыша, и слушал, как в ушах стучит сердце. Потом наклонился, перевернул его на живот, завел руки за спину. Прошёл на балкон, отыскал бельевую верёвку, срезал её и вернулся на кухню. Связал ему запястья за спиной, затянул узел, проверил — крепко, не вывернется.

Потом поднялся на ноги и повернулся к Женьке.

Она лежала на полу, на боку, подвернув под себя руку, и тёмные волосы закрывали лицо. Из-под волос по линолеуму растекалась тёмная лужица. Халат задрался на бедре, и я машинально поправил его. Потом прошёл в комнату, сдернул с кровати простыню и вернулся на кухню. Опустился на колени рядом с ней и осторожно накрыл простынёй. Белая ткань легла мягким покровом, и только красное пятно проступило у виска, расползаясь по ткани.

— Прости, — сказал я.

Голос сел, будто кто-то другой говорил, а я просто шевелил губами.

— Прости за то, что так и не говорили по-нормальному. Я всё собирался. Думал — потом, потом, успеется… но опоздал.

Я сидел на полу рядом с ней, и мне не хотелось вставать. Нутро просило только посидеть и помолчать. И чтобы она сидела напротив, пусть надув губы, пусть обиженная на меня и на весь белый свет, но живая.

Потом я поднялся, провёл тыльной стороной ладони по глазам — мокрые, оказывается, хотя я был уверен, что слез нет, — взял телефон и набрал номер.

— Алло, — сказал я. — Привет, Седой. Это я. С нового номера. Да погоди, не мороси, послушай. Я взял Маэстро. Связанный лежит. Но он убил Женю Карпову. Отправляй опергруппу к ней на адрес.

Паровозов на том конце провода молчал. Секунду, две, три.

— Жень… Женьку? — переспросил он хрипло.

— Да.

— С-сука… — выдохнул Седой и замолчал.

— Приезжай. Адрес знаешь.

Я сбросил звонок и сел на тот самый табурет, которым десять минут назад рубанул Маэстро. Табурет стоял теперь криво, одна ножка от удара погнута. Маэстро начинал шевелиться на полу. Ерзал, постанывая.

На столе осталась кружка с недопитым чаем. За окном где-то далеко завыла сирена. Потом ещё одна. Они приближались.