Евгения Степановна вернулась из магазина с самошитой сумкой: не любила она пакеты, да и экономила на них. Выложила на стол покупки. Свежая говядина, шмат сала, две крупные луковицы. У неё был ритуал: с каждой пенсии накрутить фарш и нажарить котлет. Привычка осталась ещё с детдома, где она проработала тридцать с лишним лет. Своих любимчиков она нередко баловала, таскала им из дома домашнюю еду, скрашивая скудную казённую кормёжку. Да и не только любимчиков. Бывало, и тех, кого не любила, но жалела, подкармливала тайком от начальства.

Говядину с салом пенсионерка прокрутила через мясорубку, добавила туда же уже перекрученный лук, посолила, поперчила, вымесила руками. Слепила котлеты, обваляла в муке и выложила на раскалённую чугунную сковороду. Старую, оставшуюся еще с тех детдомовских времен, давно обросшую снаружи черным «камнем».

Масло зашипело, потянуло жареным, и кухня наполнилась тем запахом прошлого.

Котлет получилось много. Слишком много для одной. Но руки сами лепили и лепили, и остановиться она не могла. Привычка готовить на лишние голодные рты въелась намертво. Своих детей у Евгении Степановны не было. Всю жизнь она отдала чужим, а вот сейчас вокруг будто бы всё место заняла пустота. Даже подруга, что изредка захаживала в гости, умерла в прошлом году. Ходить стало не к кому, и к ней тоже никто не ходил.

Она выложила котлеты горкой на большое фаянсовое блюдо, накрыла полотенцем и только собиралась налить себе чаю, как раздался звонок в дверь.

Странно, подумала Евгения Степановна. Кто бы это мог быть?

Но тут же обрадовалась. Котлетками угощу, кто бы там ни был. Хоть соседка, хоть почтальон, хоть участковый.

Щёлкнула замком, распахнула дверь.

На пороге стоял мужчина. Серая неброская толстовка, капюшон натянут на голову по самые брови, несмотря на полумрак подъезда, глаза спрятаны за странными солнцезащитными очками.

«Мошенник», — мелькнуло в голове. Хотя мошенники глаза за очками не прячут, тут же подумала она. Те, наоборот, смотрят честно и открыто, в этом и фокус.

— Здравствуйте, Евгения Степановна, — сказал мужчина.

— Вы к кому? — нахмурилась старушка, пытаясь вспомнить. Что-то в этом лице, в линии скул и тонком рте, казалось знакомым. Очень знакомым.

— Вы меня не узнаёте?

Маэстро снял очки.

— Витя? Ордынцев? — выдохнула женщина. — Ты?

— Я.

— А тебя ж милиция… ищет…

— Знаю. Но не милиция, а полиция, — поправил он и чуть улыбнулся. — Можно зайти? Ненадолго. Попрощаться пришёл.

— Конечно, конечно, заходи, — Евгения Степановна посторонилась, пропустила его. Закрыла дверь, по привычке щёлкнула замком. — Хочешь чаю? А лучше котлеток. Только что нажарила. Такие же самые, как тогда…

— Спасибо, — сказал Маэстро.

Они прошли на кухню. Евгения Степановна засуетилась, положила полную тарелку, поставила хлеб, горчицу. Маэстро сел за стол и посмотрел на блюдо с котлетами. Долго смотрел и молчал, и что-то в его лице дрогнуло. Совсем чуть-чуть, на полсекунды, но старушка заметила.

— Вот, бери, — сказала она. — И хлебушек бери, и горчичку.

В голове у неё так и свербела одна назойливая мысль, но она не знала, что с нею делать.

— Да вы не беспокойтесь, Евгения Степановна.

— Садись, садись.

Маэстро отправил первый кусок котлеты в рот. Прожевал медленно, прикрыв глаза под очками.

— Вкусно, — проговорил он. — Совсем как раньше. Когда вы приносили нам в детдом и подкармливали. До сих пор не пойму зачем. Я ведь был не самым лучшим воспитанником.

— Ты был такой худой, — тихо сказала Евгения Степановна, присаживаясь напротив. — Худой, мрачный. Всегда один. Я тебя жалела.

Он опустил взгляд в тарелку, будто в стопке котлет можно было что-то рассмотреть или вычислить.

— И сейчас жалеете?

— И сейчас жалею. Ты зло творишь, Витя. Страшное зло.

— Такая моя натура, — проговорил Маэстро и взял ещё кусок.

Помолчали. На плите остывала сковорода, за окном чирикали воробьи, и на кухне пахло так по-домашнему. От этого запаха что-то происходило с лицом Маэстро. Морщины вокруг рта разгладились, плечи опустились, и на несколько минут он перестал быть серийным убийцей, а стал просто Витей. Худым мальчишкой за столом воспитательницы, куда приходил, потому что дома его никто не кормит.

— Я хотел у вас прощения попросить, — сказал он, не поднимая глаз от тарелки. — За то, что тогда… — он осёкся, подождал. — За то, что угрожал вам. Сказал, что убью, так же как свою мать.

— Да я зла не держу, — ответила Евгения Степановна. — Несладко тебе жилось с матерью, это было видно. Мы же все это знали, Витя.

Маэстро вдруг почему-то потрогал плечо через толстовку.

— Когда я попал в детдом, у меня здесь было семнадцать шрамов от ожогов. Она наказывала меня, прижигая сигарету к коже. Семнадцать раз. Я считал.

— Господи, Витя, — голос у старушки сел. — Что тебе пришлось пережить.

— Ничего страшного. Теперь здесь гораздо больше семнадцати, — он провёл ладонью по плечу. — Будто мама из другого мира может до меня дотянуться. Наказывать. Воспитывать. Понимаете?

— Но ты не обязан творить зло, — Евгения Степановна наклонилась к нему и положила свою сухую морщинистую ладонь на его руку. — Ты можешь прийти в полицию, сдаться. Прошлое не изменишь, да и маму твою не вернёшь. Но, Витя, мы не из камня сделаны — измениться можешь ты сам. Как ты этого не понимаешь?

— Не могу, — сказал Маэстро.

Он доел котлету, аккуратно вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на свою бывшую воспитательницу. Глаза у него были рыбьи и снова пустые. Но сейчас, на этой кухне, в ароматах лука, жареных котлет и старого линолеума, в них мелькнуло что-то живое. Может, тоска. Может, благодарность. А может, прощание.

— Простите меня за всё, Евгения Степановна, — проговорил он.

— Да я же говорю, зла не держу. А ты что, уезжаешь куда? Ты же говоришь — попрощаться пришёл.

— Нет, — сказал Маэстро. — Я останусь.

Он медленно опустил руку в карман толстовки.

— Котлетки забери с собой, — сказала она. — Я тебе в пакет сложу. Тебе ведь негде нормально поесть, поди. Так и не пристроился, прости меня господи…

— Заберу, — кивнул Маэстро.

И в этот самый момент ударил.

Она и не видела угрозы, не заметила блеска металла. А может быть, даже и не ждала. Нож вошёл точно в сердце. Одним движением. Это был узкий клинок, нож для колки льда, заточенный до бритвенной остроты.

Евгения Степановна охнула, посмотрела вниз, на рукоять, торчащую из груди, потом подняла глаза на Маэстро. И в этих глазах была глубокая грусть. Будто она всегда знала, что этим кончится. Знала с того самого дня, когда худой мальчишка с ожогами на плечах зашипел ей в лицо: «Убью».

— Витя… — прошептала она и сползла с табурета на пол.

Маэстро сидел за столом и долго смотрел на неё. Потом встал, подошёл, присел рядом. Закрыл ей глаза. Поправил халат, одёрнул подол, чтобы прикрыть колени. Аккуратно, бережно, так, как она когда-то поправляла ему одеяло ночью в детдоме, когда думала, что он спит.

Потом взял с блюда котлеты, завернул в газету и сунул в карман толстовки.

Вышел из квартиры, а дверь оставил открытой.

* * *

— Илья Фёдорович, собирайся на выезд, — Абрамов зашёл в наш кабинет необычно хмурый. Когда генерал вот так бурчит, значит, дело серьёзное. — У нас убийство.

— Что за убийство? — спросил я.

— Пожилая женщина, одинокая, у себя дома. Зарезана.

— А я тут причём? Я по Маэстро работаю. Не его почерк. Он молодых убивает.

— И более изощрённым способом, — подтвердила Светлана, сидевшая рядом. — Я составила психотип Ордынцева, между его жертвами много общего. Они все похожи на мать, стройные, худые.

— Да ясно, понятно, кто ж спорит, — генерал выдохнул. — Вот только там рана узкая, орудие убийства — нестандартный нож. И самое главное…

Он сделал паузу, вспоминая фамилию.

— Потерпевшая… Корнеева Евгения Степановна.

Я вскочил со стула.

— Что?

— Да-да, — закивал генерал. — Ты же её недавно опрашивал. Бывшая воспитательница детского дома, где вырос Маэстро.

— Её-то за что? — вырвалось у меня.

— Ну вот и езжай, разберись. А я пока пойду писать рапорт о том, что мы никак не можем поймать этого Ордынцева, чёрт его дери. Буду опять сочинять лабуду о проведённых и запланированных мероприятиях, — бурчал генерал, выходя из кабинета.

Я полез в сейф за пистолетом, нацепил наплечную кобуру, сверху накинул светлый пиджак.

— Странно, — проговорил я вслух. — Зачем было убивать старушку? И потом, он же всегда оставляет ребусы. Мы же спасли Аллу Гордееву благодаря его загадке.

— Не всегда, — сказала Светлана. — Он чередует. Через одно убийство.

— А это значит, — нахмурился я, — что на этом месте преступления будет какая-то очередная загадка. Послание. И он хочет, чтобы я туда приехал.

— Скорее всего, так.

— Чёртов психопат, — я застегнул пиджак. — Тогда ты поедешь со мной. Мне твоя помощь понадобится.

— Конечно, я и сама собиралась, — Светлана встала, взяла сумочку, подумала, отложила, потом снова взяла.

— Расслабься, — сказал я. — Всё нормально.

— А почему ты думаешь, что я напряжена? — вскинула она подбородок.

— Вот, кстати, твоя пуговица, — я открыл ящик стола и достал маленькую перламутровую пуговку от её блузки.

Светлана густо покраснела, но пуговицу взяла.

— Ты обещал не напоминать об этом случае, — прошипела она.

— Это всего лишь пуговица, — пожал я плечами. — И кстати, что там нового обо мне в блокнотике? Наверняка написала, что у подопытного случились шуры-муры.

— Хватит, — отрезала Светлана и отвернулась к окну.

Я подошёл к ней, взял за руку, притянул к себе и поцеловал. Светлана даже не сопротивлялась. Ответила на поцелуй, словно так и нужно, будто давно так заведено и мы так и существуем, то ругаясь, то целуясь. Потом, будто опомнившись, отстранилась, поджала губы и проговорила, не поднимая глаз:

— Это всё неправильно. Не делай так больше.

— Конечно, конечно. В следующий раз ты меня первая целуй.

— Мороз, ты неисправим, — проворчала она.

И мы быстрым шагом вышли из кабинета.

* * *

Евгения Степановна лежала на на полу в кухне, тихая, бледная, в цветастом домашнем халате. В районе сердца была узкая аккуратная рана, будто ткнули пилкой для ногтей, а не ножом. Но крови натекло много, вокруг входного отверстия расплылось тёмное пятно размером с ладонь.

На столе стояла пустая тарелка с застывшим жиром и хлебными крошками. На плите сковорода, в помещении отчётливо пахло котлетами.

— Смерть наступила буквально несколько часов назад, — проговорила Женя, ощупывая руками в латексных перчатках тело. Она поглядывала то на меня, то на Светлану, и по её лицу я видел, что наличие посторонней женщины рядом со мной её напрягает. — А это ваша новая сотрудница, Илья Фёдорович?

— Да, — сказал я. — Это моя новая.

Женя поджала губы и продолжила.

— Удар нанесён точно, одиночный. Повреждение левого желудочка, предположительно, судя по локализации. Точнее скажу на вскрытии. Потерпевшая сидела на табурете, скорее всего, вот здесь, — она указала на табурет, стоявший вплотную к столу.

— Это значит, что она знала убийцу и спокойно с ним беседовала, — подала голос Светлана. — Они сидели за столом, ели, разговаривали. Она ему доверяла.

— Не обязательно, — ядовито заметила Женя. — Может, он заставил её сесть. Чтобы создать видимость, будто она его знает.

— Нет, — покачала головой Светлана. — Это его почерк. Он уж точно ничего не инсценирует и следы не скрывает, думаю, вы как эксперт это и прежде замечали. Всегда показывает открыто. Уверена, что и на кружке, и на столовых приборах, — она указала взглядом на стол, — будут его отпечатки и следы ДНК.

— А вы у нас, простите, кто по специальности? — Женя подняла на неё глаза. — Эксперт? Анализ взглядом проводите? ДНК сразу определяете на вид?

— Я психолог-криминалист, — ровно ответила Светлана.

— А, ну тогда всё понятно, — кивнула Женя. — Илье Фёдоровичу как раз психолога и не хватало.

Я не успел ничего сказать, да и не думал их прерывать — так, только вид делал. В кухню заглянул запыхавшийся опер:

— По соседям пробежался. Никто ничего не видел, не слышал. Видать, старушка сама дверь открыла. Ни криков, ни скандала.

— Хорошо, — сказал я. — Осмотри внимательно квартиру, только криминалисту не мешай, следы не затопчи. И ищи всё необычное.

— Что необычное? Что искать-то? — уточнил опер.

— Что-то типа послания.

— Послания? — удивился тот. — Письмо, что ли?

Я махнул рукой в сторону комнат.

— Иди давай, работай.

Опер ушёл. Я развернулся, чтобы тоже выйти из кухни и осмотреть другие помещения. И тут Женя, не поднимая глаз от тела, проговорила — тихо, но так, чтобы Светлана услышала:

— Илюша, сегодня вечером придёшь?

У Светланы дёрнулась жилка на виске, глаза полыхнули так, что от этого взгляда можно было прикуривать.

Я промолчал и вышел в тесный коридорчик. За мной шагнула Светлана. В коридоре она схватила меня за локоть и развернула к себе.

— Это кто? — прошипела она.

— Судмедэксперт, — сказал я. — Карпова Евгения Николаевна. Мы давно работаем по Маэстро.

— Я вижу, что давно, — Светлана отпустила мой локоть.

— Ну что ж… — переключил я разговор в рабочее русло. — Ищем подсказку. Ребус.