Палыч спокойным, неторопливым шагом подошёл. Белый халат, застегнутый на все пуговицы. Лицо в морщинах. Стоит, молчит, смотрит как я работаю — давно такого усердия в моей работе он не видел.

Он долго стоял молча. Смотрел, как я вывожу очередную безупречную восьмерку основанием клапана по наждачной бумаге. Для постороннего — скука смертная, а для мастера — работа.

— Ну и долго ты будешь этот пластик гладить, Лёха? — наконец спросил он. — Петрович сказал, ты тут чудо явил, а я вижу только, как бездельник казенный инструмент переводит. Ты ж её «засалишь» через пять минут, дурень. Наждачка — она денег стоит, а ты её как туалетную бумагу изводишь.

Руки делают своё, я даже не посмотрел в его сторону. Давление — сам знаю сколько, триста граммов где-то. Чуть поворот, отпуск. Только мышцы предплечья заныли — непривычно телу-то. Оно у Лёхи только стаканы поднимать обучено, а тут микрометры. Ноет, сволочь.

— Не засалю. Я спиртом после каждого прохода прохожу, — буркнул я, не глядя на него. — Стружка липкая, если не убрать — микрозадир пойдёт. И вместо зеркала получим наждак, который слюду сожрёт за десять вдохов. Хочешь, чтоб на приёмке засвистело?

Палыч недоверчиво хмыкнул. Он подошел ближе, бесцеремонно взял с края стола необработанную деталь и провел по ней грубым, мозолистым пальцем.

— Да брось ты, Лёха. Резина всё придавит. Нас сорок лет так учили: затянул гайку посильнее, оно и герметично. Ты просто время тянешь, чтобы норму не гнать.

Я остановился. Положил деталь. Ощущение было такое, будто я спорю с самим собой из прошлого. Сорок лет назад я бы тоже так сказал, если бы не видел, к чему приводит эта «затяжка посильнее».

— Подойди сюда, Палыч, — я поманил его рукой. — Не верь словам, верь тактильному ощущению. Ты же мастер, у тебя в пальцах калибры вшиты.

Я взял его сухую руку и сначала прижал палец к литью из ящика — тому самому, «вадиковскому».

— Чувствуешь? Ступенька. Облой. Поверхность как чешуя у окуня. А теперь сюда.

Я переложил его палец на притертое зеркало.

— Это молекулярный контакт, Палыч. Слюда на него ляжет как влитая, без единого зазора. А на твое «придавит» она просто встанет на ребро и лопнет под давлением. Хочешь, чтобы у пилота в небе клапан рассыпался, потому что тебе было лень салфеткой махнуть?

Палыч руку отдёрнул, как от огня. Уставился так, будто я на его глазах в бракодела превратился. Его мир простых советских решений, где всё «придавливалось» кувалдой и матерью, только что треснул.

— Ты где этого набрался? — пробормотал он, потирая палец. — В «Старом лекаре» теперь лекции читают? Ты ж еще неделю назад двух слов связать не мог, мычал только…

— Жизнь заставила, Палыч. Надоело штрафы платить за брак, который не я придумал.

Я подвинул к нему стопку некондиционных оснований.

— План на нас двоих Петрович расписал. Если не сдадим — он нас обоих сожрет без соли. Будешь помогать или продолжишь теорию проверять?

Палыч молча достал из кармана халата флакон со спиртом, плеснул на чистую марлю и аккуратно протер поверхность своего рабочего места. Достал очки в роговой оправе, перевязанной синей изолентой.

— Показывай, как ты там восьмерки крутишь, — буркнул он. — Гидродинамик хренов…

Следующий час я работал на чистом автомате. Каждый звук притирки для меня был как открытая книга: высокий писк — задир, надо менять наждачку; глухое шуршание — чистая доводка.

Я чувствовал, как под моими пальцами исчезает позорный облой, как выравнивается плоскость, которую изуродовала дешевая китайская пресс-форма. Палыч работал вторым номером. У него было феноменальное, врожденное чутье материала, но не хватало теоретической школы. Я корректировал его на ходу:

— Чуть легче на выходе, Палыч, не заваливай край. Здесь допуск — полмикрона, если пережмешь — получим «линзу», и слюда начнет хлопать.

Мы превратились в единый механизм. Я видел, как другие сборщики начали коситься в нашу сторону. Напряжение на участке, которое было с самого утра, начало понемногу спадать, сменяясь гулом любопытства. Вадик пару раз проходил мимо, чеканя шаг своими начищенными туфлями, но подойти не решался — авторитет Палыча на участке был железобетонным, а мой новый взгляд обещал Вадику немедленную и очень подробную лекцию о его профнепригодности.

В восемь вечера цех изменил ритм. Люди начали откладывать инструмент, выключать локальное освещение. Перерыв на ужин на «Металлурге» был коротким, но обязательным.

В столовой стоял гул голосов, звон алюминиевых подносов и густой, въедливый запах тушеной капусты. Я шел в очереди на автомате, но тело Лёхи вдруг выдало предательскую реакцию. При виде чая в граненых стаканах желудок скрутило спазмом, а в голове мелькнула картинка: прозрачная жидкость, резкий запах, мгновенное тепло в горле…

«Стоять!» — приказал я себе. Пальцы с силой сжали поднос. — «Только не сегодня. Только не в эту смену».

Мы уселись за длинный стол рядом с мужиками из заготовительного. Федька, местный пустомеля, уже азартно размахивал ложкой:

— … я вам говорю, прямо там и хлопнулся! На четвертом этаже, у самых дверей Самохина. Врачи приехали, а там уже «ноль». Пульса нет, зрачки расширены. Конец Старшему цеховому!

Я замер с поднятой вилкой. В груди стало холодно, будто я снова ощутил тот ледяной спазм в заводоуправлении. Услышать о собственной смерти, ковыряя эту кашу… дичь какая-то.

— Какого Кузнецова? — угрюмо спросил Палыч. — Их на заводе десяток.

— Так Алексея Михайловича! Технолога старшего! — Федька понизил голос до шепота. — Говорят, он папку какую-то нес, важную. Суета там сейчас в админке — СБ всё оцепило, Лидочку-секретаршу откачивают. Мужик суровый был, но дело знал. Вчера еще Вадику вашему за литье хвост накручивал, а сегодня — всё, ресурс исчерпан. Сердце.

За столом наступила тишина. Даже Палыч перестал жевать.

— Лютый был старик, — протянул Горбатый, сидевший напротив. — Помню, как он мне за лишнюю сотку в допуске на валу чуть всю премию не срезал. Смотрит на деталь — и будто рентгеном просвечивает. Профи был, чего уж там. Таких сейчас не делают.

— Да уж, профи… — вставил кто-то из молодых. — Из-за его «профи» мы в прошлом месяце без надбавки сидели. Завернул всю партию корпусов, сказал — литье пористое. Слишком правильный был. Не от мира сего.

«Слишком правильный», — эти слова ударили мне в спину хлеще любого выговора. Они не понимали, что моя «правильность» — это единственный барьер, который отделял их от тюрьмы, а самолеты — от катастроф.

Папка… — пробежала мысль. — Если Самохин её подобрал — актов нет. И пойдёт это гнильё в небо. А там — до двадцати тысяч метров, и пилоту плевать на экономию.

— Слышь, Лёха, ты чего побледнел? — Палыч толкнул меня в бок. — Однофамилец, бывает. Не бери в голову. Тебе сейчас о живых думать надо, а не о покойниках.

Я заставил себя проглотить кусок хлеба, который встал комом в горле.

— Да так, Палыч… Просто представил, какой там сейчас бардак. Столько документов, графиков… Кто теперь это разгребать будет?

— Найдут кого, свято место пусто не бывает, — философски заметил Федька. — Завтра уже какого-нибудь племянника замдиректора на его место посадят, и полетят наши клапаны со свистом.

«Не полетят», — подумал я, поднимаясь из-за стола. — «Пока я здесь — я вам не дам гробить людей».

Вернувшись на участок, мы столкнулись с Вадиком. На этот раз он был не один. Рядом с ним, едва ли не чеканя шаг, шла Зинаида Петровна. Старший контролер ОТК. Её тут за глаза Женщиной-ГОСТ звали. Про неё байки травили: будто она на ощупь десятку от сотки отличает.

— Вот, Зинаида Петровна! — Вадик театрально указал на мой стол, где Палыч как раз полировал седло. — Полюбуйтесь на эту самодеятельность! Нарушение утвержденного регламента! Кузнецов использует несанкционированные абразивы, фактически меняет геометрию детали, прошедшей входной контроль! Это саботаж!

Зинаида Петровна подошла к столу. Поправила очки на цепочке и посмотрела на наждачную бумагу так, будто я здесь занимался черной магией в стерильной зоне.

— Кузнецов, — её голос был скрипучим, как несмазанная телега. — Что это за кустарщина? Вы понимаете, что ручная доводка не внесена в техкарту? Каким номером зерна работаете? Где сертификат соответствия на этот абразив?

Палыч рядом со мной замер, его руки заметно дрогнули. Спорить с ОТК для рядового сборщика было равносильно прыжку под танк.

Я спокойно положил деталь на стол и выпрямился. Тело Лёхи Кузнецова было ниже моего прежнего, но взгляд остался мой. Тот самый, каким я на планерках на Вадика смотрел.

— Зинаида Петровна, — начал я, стараясь, чтобы в голосе не прорезались интонации «того самого» Кузнецова. — В техкарте, которую подписал Вадим Игоревич, указано: «Обеспечить герметичность узла при давлении в один килограмм». Так?

— Так, — поджала губы Петровна.

— А теперь, Вадик, — я повернулся к технологу, — возьми любое основание из ящика. Прямо сейчас. Собери его строго по своей инструкции и поставь на стенд. При Зинаиде Петровне.

Вадик засуетился, начал лепетать про «статистическую погрешность», но под взором контролера сник. Он дрожащими руками схватил деталь, накинул слюду и воткнул узел в зажим реометра.

Шипение воздуха было слышно даже в дальнем конце участка. Жидкость в стеклянной трубке реометра подскочила вверх, мгновенно выходя за красную черту допуска.

— Брак, — констатировала Петровна.

— Это дефект литья! — вскрикнул Вадик. — Случайность!

— Вот именно, Вадик. Дефект литья. И вся партия такая, — я пододвинул к контролеру деталь, которую только что закончил Палыч. — Проверьте эту. Здесь тот же дефект устранен за три минуты ручной притирки.

Зинаида Петровна сама вставила деталь в стенд. В цеху повисла тишина, что было слышно, как гудит трансформатор. Я чувствовал, как у Палыча за спиной вспотели ладони. Если бы сейчас жидкость в трубке хоть на миллиметр поползла вверх — нас бы обоих вымели с завода с «волчьим билетом».

Но жидкость стояла как вкопанная. Уровень не шелохнулся. Идеальная, абсолютная герметичность.

— Ноль, — произнесла Петровна. — Утечки нет.

— Это нарушение процесса… — пробормотал Вадик, пятясь назад.

— Мы не можем сертифицировать убийство пилотов, Вадик, — отрезал я. — Зинаида Петровна, что важнее: формальное соблюдение кривой техкарты или узел, который работает? Если я сейчас остановлю работу, завтра Петрович будет объяснять директору, почему сорван гособоронзаказ.

Петровна долго смотрела на зеркальную поверхность седла. В её глазах на секунду промелькнуло что-то странное. Она словно увидела призрак в глазах заводского алкаша.

— Кузнецов, — произнесла она наконец. — Я не могу официально разрешить наждачку. Но я приму эту партию только в том случае, если каждый узел будет держать давление так же, как этот. А вы, Вадим Игоревич, завтра утром жду у себя с объяснительной: почему техпроцесс не обеспечивает выход годной продукции без слесарных работ.

Когда они ушли, Палыч шумно выдохнул.

— Ну ты, Лёха, камикадзе… Она же могла нас под статью подвести.

До конца смены оставалось меньше часа. Ко мне подошел дядя Коля — механик в засаленной темно-синей спецовке.

— Слышь, Кузнецов… Я видел, как ты Вадика умыл. Ты же в схемах соображаешь? Дома телек ЖК потух. Звук есть, картинки — болт. В мастерской заломили столько, что проще новый купить. Сказали — матрица. А я нутром чую — врут.

Я мгновенно прокрутил в голове схему инвертора и типичные болячки линеек подсветки.

— Скорее всего, пробило один диод в планке. Или кондеры в блоке питания «беременные». Делов на вечер.

— Выручишь, а? Пятьсот рублей за работу накину сразу, как картинка появится.

Пятьсот рублей. Для нынешнего Лёхи это было спасение.

— Давай так, дядя Коля. С тебя деньги и… поможешь мне разузнать про документы в админке. У тебя же там Иваныч на вахте?

Механик хитро прищурился.

— По рукам, Лёха. Пойдем ко мне после смены.

В конце дня Петрович вызвал меня к себе. Он молча вертел мой первый клапан под настольной лампой.

— Садись, Кузнецов. Семьсот рублей премии я тебе выписал. За спасение партии. Но Вадик на тебя злой, будет докладную строчить в КБ.

— Пусть пишет, Петрович. Его авторитет на герметичность не влияет.

Я вышел из кабинета Петровича, сжимая в кармане несуществующую ещё премию. Семьсот рублей. Плюс пятьсот от Коляна, если получится с телевизором.

— Тысяча двести, — пробормотал я. — За день. Для этого тела — космос.

Палыч уже ушёл. Вадик, наверное, строчит докладную в КБ. А я стоял в пустом коридоре раздевалки и смотрел на свои руки. Они больше не дрожали.

— Кузнецов! — окликнул меня дядя Коля из дверей каптёрки. — Ты как, идёшь? Или передумал?

— Иду. Показывай, где живёшь.

— Ну наконец-то, — механик довольно потёр руки. — Жена уже закипела, как чайник без автоматики.

Мы вышли в заводскую ночь. Впереди светился административный корпус. Я заставил себя не смотреть туда. Сначала — телевизор. А дальше…

— Далеко живёшь-то, Коль?

— Да тут, в соседнем квартале. Минут десять на автобусе.

Десять минут. За это можно либо загнуться, либо начать всё сначала. Я зашагал следом.

До коллекторов — сорок восемь часов.