Сердце — хреновая железяка. Подшипник заменил, клапан притер — и порядок. А с сердцем не так.

Я понял это в тот момент, когда перед глазами поплыли багровые круги, а гул коридоров заводоуправления «Металлурга» превратился в эхо.

Голос Лидочки, секретарши Главного технолога завода, казался тонким писком комара. Я видел её расширенные от испуга глаза. Здесь, на четвертом этаже заводоуправления, всё было слишком чистым, слишком тихим и слишком далеким от моих участков.

Я хотел ответить. Хотел, черт возьми, поднять эту папку над головой и вломиться с ней в кабинет к Самохину — Главному технологу завода. Проорать ему в лицо: «Смотри, я их дожал! ЦЗЛ дала заключение — твой „временный регламент“ не держит нагрузку!». Хотел сказать, что теперь корпуса редукторов будут идти по нормальной технологии, которую я выбил в обход его личных интересов. Что теперь мой подчиненный Вадик перестанет гнать пористый мусор, прикрываясь его, Самохина, подписью. Я всё-таки заставил испытателей подтвердить: их экономия — это прямое убийство пилотов

Но вместо слов из горла вырвался только сухой, скрежещущий хрип, похожий на звук заклинившего подшипника.

Папка скользнула по полированному паркету, бумаги — те самые бесценные листы с красными печатями, за которые я отдал жизнь — рассыпались веером по паркету, зашуршав бумагой. Я смотрел на них сверху вниз, и мир вокруг начал схлопываться в одну яркую точку.

Погрузился в темноту. Прямо под камерой. Тринадцать тридцать две. Сорок лет работы — и всё. Последняя мысль была чисто инженерной: «Ресурс исчерпан. Мотор не выдержал нагрузки».

Очнулся — будто кувалдой по башке дали. В нос — вонь: спирт, перегар. Глаза открыл — потолок жёлтый, плывёт, как в детстве на карусели.

— Твою ж… — прохрипел я чужим, дребезжащим голосом.

Протер глаза — и замер. Руки не мои. Длинные пальцы, костяшки сбиты, под ногтями чернота. Руки мастера, которого спиртом травили. Долго и целенаправленно.

Сел на диван, а он заскрипел. Мир качнулся так, что чуть обратно не завалился. Желудок подскочил к горлу, во рту горечь, желчь и всё содержимое желудка попросилось наружу.

— Спокойно, Кузнецов… спокойно… — просипел я, пытаясь унять дрожь в коленях.

Огляделся. Обычная общажная комната. Обои внахлест, старые, от стен кусками отходят, под ними газеты. На полу огромное количество бутылок, раскинутые по всей комнате, «Старый лекарь», в основном.

На обшарпанном столе, среди грязных кружек и окурков, стоял старый стрелочный тестер с обгоревшими щупами. Рядом валялся разобранный паяльник с самодельным жалом из толстой медной шины и целая гора латунной стружки. Видимо, прежний хозяин до последнего пытался что-то делать, паял… а потом просто допился до ручки.

Я поднялся, едва удерживая равновесие, и доплелся до зеркала в прихожей — мутного, засиженного мухами и покрытого слоем жирного налета. Из него на меня смотрел опухший мужик. Лет тридцать, не больше. Лицо — карта военных действий: скулы острые, щетина недельная, жесткая. Мешки под глазами такие, что в них можно спрятать по набору рожковых ключей.

А глаза… мои остались. Смотрят тяжело, по-инженерному. В этом доходяге, в теле его спившемся — я. Тот самый, который вчера конструктора заставил акт подписать.

БАМ! БАМ! БАМ!

Дверь, сваренная из тонкого листа жести, содрогнулась так, что с косяка посыпалась труха.

— Слышь, Лёха, падла! Открывай! — проорали из-за двери. Голос был надрывный, хамский. — Мы знаем, что ты там затаился, обрубок!

Я замер, ладони к вискам прижал. В голове фрагменты чужой жизни всплывают: Алексей Кузнецов, тридцать лет, сборщик. Тоже на «Металлурге», но в четвёртом сборочном. Уволен? Нет, на грани. Долги — немерено.

— Бабки где, гнида? — продолжали орать снаружи, перемежая слова ударами чего-то тяжелого по металлу. — Ты за микрозайм три месяца не заносил! «Быстрые деньги» проценты не прощают! Сейчас дверь вынесем и будем твои руки золотые в обратную сторону выгибать!

В памяти всплыла цифра: шестьдесят тысяч рублей. Для этого парня — сумма запредельная. Лёха-прежний брал их, чтобы «перезапуститься», купить инструмент, начать шабашить… а в итоге просто пропил за две недели, когда понял, что из этой ямы не вылезти.

— Слышь, козлина! Считаю до трех! Один! — Снаружи послышался металлический скрежет монтировки, входящей в щель между дверью и косяком.

Я выпрямился. Страх? Боязни ни какой не было, внутри только ярость. Меня, старшего технолога, какой-то уличный мусор собирается ломать?

— ТРИ! ЛОМАЙ ЕЁ!

Дверь рванули снаружи, вцепившись в ручку всей пятерней. Я с размаху воткнул вилку в розетку.

ТРАХ!

Синяя вспышка на мгновение ослепила комнату. Раздался треск электрической дуги и дикий, нечеловеческий вопль. Того, кто держался за ручку, вырубило знатно — даже монтировку выронил. Глухой удар тела об пол лестничной клетки, грохот выроненной монтировки и панический топот убегающих ног.

Я выдернул вилку из розетки. В носу защекотал едкий запах горелой изоляции.

— Технологию не пропьешь… — выдохнул я, сползая по стенке.

Сердце колотится, молодое, здоровое, без шрамов. Работало на износ — и работало. Я посмотрел на телефон, вибрирующий на полу среди окурков. На экране горело сообщение от мастера участка.

СМС: «Кузнецов, ты где, чмо? Смена через 40 минут. Если узлы клапанов вдоха сегодня не будут собраны и не пройдут проверку на поток — Петрович тебя в дисбат под конвой отправит за саботаж гособоронзаказа. Это твой последний шанс. Не сдашь партию — живые позавидуют мертвым».

Я встал. Посмотрел на свои руки — грязные, дрожащие, но живые.

— Клапаны вдоха, значит… — пробормотал я, вытирая лицо засаленным рукавом. — Там седла литые, плоскости нет ни черта, слюда будет вибрировать и травить. А Петрович хочет, чтобы они «поток» держали.

Я зашел в ванную, плеснул в лицо ледяной водой. Похмелье все еще давило на затылок, мутило, но внутри уже разгорался тот самый азарт, который заставлял меня когда-то сутками не вылезать из ЦЗЛ.

— Ладно, Вадик, ладно, Петрович… Посмотрим, как вы эти клапаны без нормальной притирки сдавать собирались.

Дорога до завода была мне чужой, а ноги сами шли. Странно: мой мозг карту в голове рисовал, а тело Лёхи просто ногами знало, где срезать, где обойти. Он же тут всю жизнь прожил.

Пятнадцать минут бодрого шага мимо обшарпанных пятиэтажек и ржавых остовов какой-то спецтехники — и вот он, заводской забор.

Иду, а сердце у молодого Кузнецова знай себе стучит, ровно, мощно. Ни одышки, ни боли в суставах. Похмелье ещё мутит, но адреналин после драки немного в чувство привёл.

Мимо проносились лозунги на стенах: «Брак — это диверсия!», «Точность — залог победы!». Раньше я видел их из окна кабинета, теперь они нависали надо мной, впечатанные в серый бетон.

У проходной уже скапливался народ. Вторая смена подтягивалась к главному входу. Мужики в засаленных куртках, хмурые, невыспавшиеся, докуривали последнюю перед сменой сигарету.

Я пристроился к очереди за десять минут до начала смены.

— Опа! Гляньте-ка, никак Лёха-Золотые ручки? — раздался сзади хриплый смешок. — Ты что, часы заложил, раз так рано припёрся? Или в вытрезвителе места кончились?

Я обернулся. За мной стояли двое из моего цеха — Саня Горбатый и его вечный спутник, косой малый. Оба скалились, ожидая привычной порции мата или невнятного мычания в ответ.

— Здорово, мужики, — ответил я спокойно, глядя Сане прямо в глаза. — Решил сегодня без штрафов поработать. Возражения есть?

Горбатый поперхнулся смешком. Мой уверенный голос, явно не вязался с образом Лёхи-доходяги.

— Ты чего, перепил, что ли? — Саня подозрительно прищурился. — Какой-то ты сегодня… накрахмаленный. Смотри, Петрович тебя за вчерашнее так «отблагодарит», что до конца месяца на воде сидеть будешь.

— Разберемся, — отрезал я и шагнул к турникету.

ПИП.

«Алексей Кузнецов. Сборщик 4-го разряда. Участок сборки кислородного оборудования. До начала смены: 10 минут. Допуск разрешен».

Я прошел через лязгающие лопасти, чувствуя на спине их удивленные взгляды.

Я зашагал по территории завода. Впереди, возвышаясь над цехами, стояло здание административного корпуса. Там, на третьем этаже в 13:32, врачи должны были констатировать смерть моего прежнего тела. Дикое чувство — идти на смену работягой, зная, что в паре сотен метров от тебя остывает твоя прошлая жизнь.

Тело уверенно вело меня в сторону четвертого цеха. На входе в сборочный зал — обязательный ритуал: воздушный душ в тамбуре, смена обуви на светлые тапочки и одевание белого халата.

Я зашел внутрь. Я прошел к своему рабочему месту — столу, где в полнейшем хаосе валялись детали клапанов вдоха.

Я взял одно литое основание, поднес к свету.

— Матерь божья… — выдохнул я. — Как вы вообще планировали это сдавать? Это же чистый брак.

— Кузнецов⁈ — раздался громовой бас за спиной. — Ты что, часы перепутал или у тебя совесть проснулась? Ты почему за столом, когда до начала еще пять минут?

Ко мне через центральный проход шел Петрович. Огромный, в белом рабочем халате. Рядом с ним шел Вадик — технолог в белоснежной рубашке и таком же халате, с таким лицом, будто у него под носом разбили тухлое яйцо.

— Готовлюсь к работе, Петрович, — я обернулся к нему, сохраняя спокойствие. — У нас тут проблема с литьем седел. Половина партии — под списание, если не вмешаться.

Петрович замер на месте, а Вадик едва не выронил свой планшет.

Петрович остановился в метре от моего стола, скрестив на груди ручищи. В своем белом халате, натянутом на мощные плечи, он напоминал не то хирурга-гиганта, не то заправского мясника, решившего заняться микроэлектроникой. Вадик, стоявший рядом, в таком же халате выглядел совсем уж бледно — как лаборант-первогодка, который боится собственной тени.

— Ну, Кузнецов, — пробасил Петрович, оглядывая мой стол. — Показывай свою «инженерную мысль». Вадим говорит, ты тут вчера весь вечер партию порол, а потом и вовсе сбежал.

Я молча взял со стола литое основание клапана вдоха.

— Смотри сюда, Петрович. Видишь это? — я поднес деталь почти к самому носу начальника цеха. — Это называется «облой». А вот тут, на самом седле, где слюдяной лепесток должен прилегать плотнее, чем кожа к мясу, у нас ступенька в полторы десятки. Пресс-форма косая, как совесть поставщика.

— Мои расчеты учитывают допуски литья! — пискнул Вадик. — Это допустимое отклонение по ТУ!

— Твои расчеты, Вадик, хороши для пластиковых ведер, а не для кислородного оборудования, — я оборвал его жестко. — Слюда — материал капризный. Она на такую ступеньку не ляжет, она будет вибрировать при вдохе, создавая щель. В итоге маска начнет подсасывать воздух из кабины. Ты сам-то хочешь такой маской дышать? Давай, надевай, я сейчас в баллон азота качну, проверим твои ТУ на практике.

Вадик побледнел и отступил на шаг, едва не задев плечом проходящего мимо механика в засаленной темно-синей спецовке. Тот лишь хмуро глянул на «белых халатов» и прошел дальше, позвякивая ключами.

Петрович нахмурился, выхватил у меня деталь и прищурился, разглядывая пластик на свет.

— И что ты предлагаешь? — буркнул он. — Других оснований нет, литейка новую партию только через неделю выдаст. А у меня отгрузка завтра утром.

— Предлагаю вспомнить, что мы на заводе, а не на лекции, — я вытащил из нижнего ящика стола лист мелкой наждачной бумаги. — Отойди, Вадик. Не мешай Мастеру исправлять твои ошибки.

Я разложил на идеально чистом пластике стола лист «восьмисотки». Тщательно, марлей, смоченной в спирте, протер поверхность. Чистота здесь — закон, любая соринка под наждачкой убьет плоскость.

— Смотрите, как это делается.

Я прижал основание клапана к абразиву. Движения были скупыми, круговыми, строго по вектору описываю «восьмерку». Внутренний метроном в голове отсчитывал такты. Вращение — легкий нажим — отпуск. Сначала пошел неприятный, царапающий звук — «ступенька» на седле цеплялась за бумагу. Но через минуту характер звука изменился на ровное, монотонное шипение.

Я поднял деталь, сдул пыль сжатым воздухом из пистолета и снова поднес к свету. Облой исчез. Ступенька сравнялась.

— Это только черновая, — пробормотал я.

Я сменил лист на «тысячную». Руки работали с точностью, которой у прежнего Лёхи никогда не было. Сказывался сорокалетний опыт — руки делали своё дело, даже когда голова ещё не до конца соображала. Наконец, я нанес на чистую поверхность стекла каплю полировочного состава. Еще пара минут — и поверхность седла превратилась в зеркало.

— Теперь клапан, — я взял тонкую слюдяную пластинку.

Слюда — материал капризный, ломкий. Чуть пережмешь — треснет. Я аккуратно проверил её края, обезжирил и накинул на центральный штифт. Прижал сверху фиксирующей гайкой. Пальцы чувствовали момент затяжки без всякого ключа — ровно столько, чтобы не раздавить слюду, но и не дать ей люфтить.

— Собираем, — я защелкнул узел и накрыл его резиновым чехлом.

Я поднес собранный клапан к губам и резко втянул воздух. Устройство отозвалось коротким, сочным «чмок» — лепесток идеально присосался к седлу. Я попытался дунуть обратно — клапан стоял насмерть. Ни малейшего свиста.

— Держит, — я протянул узел Петровичу. — Неси на проверочный стенд. Если реометр хоть на деление дернется — можешь выписывать мне расчет.

Петрович взял деталь, повертел её в своих лапищах. Посмотрел на замершего Вадика, потом на меня.

— Оля! — рявкнул он на весь участок. — Эту деталь на стенд! Живо!

Ольга, пожилая сборщица в безупречно чистом халате, испуганно подбежала, схватила клапан и почти бегом припустила к испытательной стойке. Весь цех замер. Даже механики у входа перестали греметь железом.

Через минуту Ольга обернулась. В глазах её было неподдельное изумление:

— Петрович! Ноль! Герметичность абсолютная!

Вадик судорожно сглотнул, глядя на свои начищенные туфли. А я просто взял следующую деталь из кучи брака.

— Еще сорок девять штук, Петрович, — сказал я, не глядя на начальство. — Дай мне Палыча в помощь. Я покажу ему, как выводить плоскость, и до конца смены мы закроем наряд.

Петрович медленно, тяжело положил руку мне на плечо. Белый рукав его халата на мгновение перекрыл мне обзор.

— Работай, Кузнецов. Палыча пришлю. И… это. В конце смены зайди ко мне. Поговорим про твои штрафы.