27 сентября 2020 года в горах Кавказа миру приоткрылось будущее войны. На рассвете армянские солдаты глубоко окопались в траншеях и на боевых позициях, защищая спорную территорию Нагорного Карабаха. Они всматривались в суровые высокогорные равнины и поросшие соснами склоны гор, ожидая начала событий.

Более двадцати лет назад, после распада Советского Союза, Армения отвоевала контроль над этой территорией, победив соседний Азербайджан в изнурительной шестилетней войне. Теперь напряженность достигла предела, и Азербайджан угрожал вернуть территорию назад. Армянские защитники были уверены в своих силах. Пересеченная местность благоприятствовала обороне. Многочисленные армянские танки укрепляли оборонительные рубежи, укрытые за земляными валами. Рубежи защищали десятки мобильных зенитно-ракетных комплексов, оснащенных мощными радарами. Если азербайджанские солдаты хотели нового столкновения, армяне чувствовали себя готовыми к нему. Но то, что последовало далее, застало их врасплох и стало предупреждением для всего мира.

Армянские военнослужащие, дежурившие у радаров систем противовоздушной обороны, засекли приближение вражеских боевых самолетов. Они выпустили зенитные ракеты для их перехвата. Однако это были не боевые самолеты, а старые советские бипланы, которые азербайджанские военные переоборудовали в беспилотники, имитирующие военную авиацию на радарах. Пока радары ПВО оставались нацелены на беспилотные бипланы, небольшие азербайджанские барражирующие боеприпасы с радиолокационным самонаведением, или «дроны-камикадзе», выжидавшие в небе, захватывали излучение радаров и с жужжащим воем пикировали на них, превращая машины ПВО в огненные шары. Армянские радары с трудом обнаруживали эти крошечные роботизированные боеприпасы, которые, казалось, появлялись из ниоткуда. Некоторые расчеты ПВО отключали свои уцелевшие радары, чтобы уберечь их от уничтожения. Армянские солдаты в смятении смотрели в небо, где над ними появлялись группы численностью до тридцати вражеских беспилотников. Некоторые из них представляли собой дроны-камикадзе с дельтовидным крылом, такие как восьмифутовый (2,5-метровый) Harop (или Harpy) израильского производства. Другие включали в себя более крупные, изящные, похожие на самолеты ударные беспилотники Bayraktar TB2 турецкого производства, которые вели наблюдение с помощью видеокамер высокого разрешения; их операторы, находившиеся далеко отсюда, визуально идентифицировали армянские машины ПВО, а затем уничтожали их компактными ракетами с лазерным наведением, запускаемыми с Bayraktar TB2. Разрушительные удары по силам противовоздушной обороны продолжались день за днем. Спустя две недели беспилотники уничтожили около шестидесяти армянских систем ПВО.¹

По мере того как армянская ПВО рушилась, азербайджанские военные перенаправили свое роботизированное оружие против сухопутных сил противника. Все, что можно было заметить с воздуха, подвергалось атакам высокоточного оружия, а само сражение свелось почти к простому нажатию кнопок в стиле «наведи и щелкни». Находившиеся в воздухе вооруженные беспилотники и барражирующие боеприпасы выслеживали сверху танки, артиллерийские орудия и грузовики и уничтожали их прямо на позициях, превращая многолетние инвестиции в традиционную военную технику в горящий металлолом. Беспилотники Bayraktar TB2 сбрасывали высокоточные боеприпасы с лазерным наведением точно в окопы, где укрывалась армянская пехота. Азербайджанские сухопутные войска использовали ракеты Spike с наведением по видеоканалу, дополняя эту картину высокоточного разгрома. Разведывательные беспилотники обнаруживали армянские подразделения, по которым азербайджанская артиллерия и реактивные системы залпового огня наносили прицельные уничтожающие удары. Дроны фиксировали все происходящее на видео и транслировали его в прямом эфире на азербайджанские пункты управления, где технические специалисты монтировали ролики и публиковали их в интернете, окончательно подрывая и без того пошатнувшийся боевой дух армянских солдат.

Когда азербайджанские войска пошли в наступление на разрушенные оборонительные рубежи, впереди них двигались небольшие отряды коммандос, которые оставались практически невидимыми для армянских защитников. Они продвигались скрытно, выдавая целеуказания для ударов дальнобойной артиллерии и высокоточных ракет по армянским оборонительным позициям в лесах и на склонах холмов. Армянские войска под огнем оставляли свои позиции и отступали, но при каждом отходе их новые позиции подвергались таким же смертоносным высокоточным атакам. Азербайджанские подразделения продвигались вперед, пока не начали отрезать ключевые города в центральной высокогорной долине Нагорного Карабаха. К тому времени армянское руководство поняло, что война проиграна, и поспешило начать мирные переговоры, чтобы сохранить то, что еще было возможно.

Контраст с предыдущей армяно-азербайджанской войной вряд ли мог быть более разительным. Всего за сорок четыре дня была уничтожена большая часть армянской бронетехники: потеряно около 150 танков, большинство из которых так и не сделали ни одного выстрела.² Сотни других систем также были уничтожены, а потери армянской стороны исчислялись тысячами раненых и убитых солдат. Вооруженные силы были парализованы. Несмотря на попытки сохранить лицо, армянское руководство не смогло скрыть масштабы поражения от своего народа. Протестующие ворвались в здание парламента и избили председателя Национального собрания. Правительство едва не рухнуло.

Таков был исход первой в истории войны между государствами, в которой доминировали беспилотные роботизированные системы. Эта ошеломляющая победа наглядно продемонстрировала, чего можно достичь, когда технологии роботизированного оружия, широко доступные сейчас на международном рынке, сочетаются с военной доктриной и оперативной концепцией, призванными извлечь максимальную выгоду из их преимуществ. Что немаловажно, это не были фантастически дорогие действия ведущей мировой технологической державы вроде Соединенных Штатов. Это был результат действий крошечной страны, занимавшей шестидесятое место в мире по расходам на оборону. Конфликт доказал, что при растущем распространении роботизированного оружия кампанию, подобную азербайджанской, под силу провести практически любой военной державе. Вслед за этим армии по всему миру поспешили обзавестись новыми возможностями, которые продемонстрировала миру война в Нагорном Карабахе.

Одной из таких стран стала Украина. Несмотря на то, что она являлась одной из беднейших стран Европы, она закупила у Турции Bayraktar TB2 и ускорила собственные разработки малых вооруженных квадрокоптеров. В феврале 2022 года, чуть более чем через год после окончания войны в Нагорном Карабахе, Россия начала полномасштабное вторжение. Недавно приобретенное Украиной роботизированное оружие сыграло значительную роль в ее неожиданном успехе при отражении того, что поначалу казалось непреодолимым российским натиском. По мере продолжения войны роботизированное оружие стало играть доминирующую роль, подтверждая всему миру, что наступает эпоха роботизированных войн. К 2024 году роботизированное оружие заняло настолько центральное место в обороне Украины, что украинские солдаты заявляли: для победы в войне «нам нужно не три миллиона солдат, нам нужны три миллиона беспилотников».³

Эта книга — исследование прошлого и будущего робототехники в военном деле. Робототехника и война тесно связаны между собой. Как покажет история, само научно-техническое направление робототехники зарождалось с прицелом на ведение боевых действий. Сегодня роботизированные системы и искусственный интеллект (ИИ), который все чаще управляет ими, готовы полностью изменить облик войны. Новости пестрят сообщениями об ударах беспилотников и роботизированного «умного» оружия, а также опасениями по поводу возможных последствий стремительного развития военного ИИ. Многие эксперты, наблюдатели, военные и простые граждане чувствуют, что происходит нечто масштабное. Что эта надвигающаяся революция робототехники — не просто очередное появление новой военной технологии, вроде реактивных двигателей или приборов ночного видения, а более глубокое, всеобъемлющее изменение, способное перестроить сами основы ведения войны.

Эта революция затронет каждого из нас, а не только тех, кто интересуется военным делом или технологиями. Грядущие перемены повлияют на нашу жизнь, нашу безопасность и на то, в каком мире будем жить мы и наши дети. Многие из наших страхов перед робототехникой и ИИ сформированы под влиянием массовой культуры и недостоверной информации. В результате мы склонны тревожиться не о том, о чем следовало бы, и рискуем упустить из виду реальные угрозы. Обладание взвешенным представлением поможет каждому из нас принять участие в обсуждении этой темы и позволит сыграть свою роль в определении нашего будущего.

Наше нынешнее положение во многом схоже с ситуацией начала двадцатого века, когда мир начал охватывать аналогичный по масштабу и глубине технологический сдвиг — индустриализация и механизация. По мере того как механические двигатели вытесняли тягловую силу животных, рождались такие чудеса техники, как «безлошадный экипаж» (автомобиль) и «безлошадный плуг» (трактор). Первые изобретения казались невероятными. В самом деле, было дико видеть повозку, которая едет сама по себе, без запряженной лошади. Но, оглядываясь назад, понимаешь, что те ранние механические творения представляли собой довольно прямолинейные концепции: к уже знакомому понятию просто прибавляли определение «безлошадный». Однако последующие военные новшества, изменившие характер войны, такие как танк и самолет, не были просто «безлошадными» версиями того, что существовало прежде. Они вобрали в себя весь внутренний потенциал механизации, что привело к созданию революционных систем, появление которых в домеханическую эпоху было в принципе невозможно. Сегодня мы похожим образом используем термин «беспилотный» (а также его альтернативы вроде «безэкипажный» или «автономный»). Многие из современных беспилотных самолетов, наземных машин и кораблей выглядят футуристично лишь внешне, но по сути остаются просто «беспилотными» версиями давно знакомых вещей. Какие же новые классы военных инноваций, полностью раскрывающие внутренний потенциал робототехники и неспособные существовать в до-роботизированную эпоху, будут доминировать в грядущую эру роботизированных войн?

Военно-технические революции — это не только технологии. Они также зависят от нового мышления, от понимания того, как именно передовые технологии могут изменить ведение боевых действий. К примеру, становление военной авиации и зарождение бронетанковой войны стали темами революционной военной мысли в 1920-х и 1930-х годах благодаря таким новаторам, как Билли Митчелл в США, Джулио Дуэ в Италии, Дж. Ф. Ч. Фуллер и Б. Г. Лиддел Гарт в Великобритании, а также Хайнц Гудериан в Германии. Они наметили будущий путь развития этих направлений и то, как они изменят облик войны. В основу их трудов лег боевой опыт применения первых самолетов и танков в таких конфликтах, как Первая мировая война. Армии, которые сумели точно предвидеть последствия внедрения новых технологий и перестроили свои вооруженные силы и оперативную доктрину так, чтобы извлечь выгоду из их преимуществ — как Германия с ее тактикой танкового «блицкрига» или США и Великобритания со стратегической авиацией, — добились успеха с началом Второй мировой войны. Те же армии, которые не смогли в полной мере осознать эти последствия, например французская, оказались застигнуты врасплох и потерпели поражение.

Инновационное мышление начинает формироваться и в отношении будущих последствий роботизированных войн. Однако этому мышлению, помимо прочего, мешает плохое знание истории вопроса — даже среди многих специалистов, которым поручена разработка робототехнических технологий, и военных лидеров, отвечающих за их интеграцию в боевые операции. Многие из важнейших примеров боевого применения раннего роботизированного оружия плохо задокументированы и почти забыты, порой из-за того, что изначально они были засекречены. Например, на острие атаки в крупнейшем танковом сражении Второй мировой войны находились беспилотные наземные боевые машины. Этот факт практически стерт из памяти, как и уроки, которые то сражение преподало в отношении использования беспилотников в наземном бою. В результате мы в каком-то смысле движемся в будущее задом наперед и с закрытыми глазами. Это уже привело к дорогостоящим последствиям: малые страны и даже негосударственные вооруженные группировки смогли добиться эффекта неожиданности на поле боя благодаря новаторским методам применения робототехники, которые США и другие армии не сумели предвидеть.

Мы все еще находимся на самых ранних этапах роботизированной революции. Точно так же, как робототехника и ИИ только начинают менять гражданскую и коммерческую сферы, они лишь начинают влиять на военное дело. Все, что произошло до сих пор, — лишь прелюдия к куда более масштабным переменам, которые ожидают нас в ближайшие десятилетия. Понимание ключевых идей и боевого опыта, которые привели нас к нынешней переломной точке, поможет нам лучше предвидеть и подготовиться к еще более важным переменам, которые, вероятно, наступят в самом близком будущем.

Это исследование неизбежно затрагивает оружие, поскольку оружие — это инструмент войны. Однако простое описание систем вооружения и военных технологий упускает из виду более широкие и важные концепции. Перефразируя физика Ричарда Фейнмана, можно знать названия всех птиц, но ничего не знать о самих птицах. Конкретные системы вооружения подобны отдельным точкам на диаграмме рассеяния. Наша цель — увидеть весь график целиком, прояснить лежащие в его основе концепции и тенденции, определяющие его форму, чтобы понять, почему он принял именно такую форму. Тогда мы сможем лучше осмыслить то, что происходило в прошлом, и спрогнозировать то, что ждет нас впереди.

Основной упор делается на боевые действия. Хотя лабораторные эксперименты и технические демонстрации имели важное значение, особенно на ранних этапах истории военной робототехники, именно реальный бой является тем полигоном, где военные идеи и технологии проходят крещение огнем — как в переносном, так и в буквальном смысле. Важнейшие примеры боевого применения в прошлом служат вехами на пути, который прошли концепции роботизированных войн, прежде чем воплотиться в жизнь; они показывают, что происходило, когда эти идеи проверялись в пламени реального военного конфликта.

Наконец, война — это не просто применение оружия. Она включает в себя и другие военные функции, такие как логистика, разведка, управление и контроль. Более того, в конечном счете война — это политическая деятельность и культурная практика. Характер войны меняется со временем и от культуры к культуре, тогда как ее фундаментальная природа как социологического феномена, по-видимому, укоренена в самой человеческой сущности. Переход к робототехнике может потрясти все эти аспекты военного дела. Данное исследование призвано представить концептуальные основы, опирающиеся на эмпирический базис. Оно поможет нам заглянуть за рамки настоящего — в тот день, когда неотъемлемые характеристики роботизированной войны определят совершенно новые методы ведения боевых действий и, возможно, приведут к масштабным изменениям в человеческих конфликтах и в самой природе войны.

Имея за плечами докторскую степень в области инженерных наук, я много лет работал в Военно-воздушных силах, помогая руководить разработкой передовых технологий. Примерно в середине этого пути я окончил одну из ведущих бизнес-школ и ушел в коммерческую сферу, продолжая при этом службу в военном резерве. Постоянные перемещения между залами заседаний корпораций, с одной стороны, и Пентагоном и военными научно-исследовательскими центрами — с другой, стали для меня уникальным опытом. Меня часто поражало то, насколько одержимы были руководители консультируемых мною компаний в сфере высоких технологий и наук о жизни новейшими технологиями, способными пошатнуть их позиции на рынке. Словно олицетворяя предупреждение бывшего генерального директора Intel Энди Гроува о том, что «выживают только параноики», они помнили: их собственные компании добились лидерства и высокой прибыли благодаря тому, что вовремя подловили конкурента, упустившего новый технологический тренд или иным образом просмотревшего стратегический риск.⁴ Я и возглавляемые мною консалтинговые группы работали на износ, порой по девяносто часов в неделю, засиживаясь допоздна в штаб-квартирах корпораций и совершая ночные вылазки к торговым автоматам за скудным пропитанием, чтобы помочь этим компаниям предотвратить подобные стратегические риски за счет запуска новых продуктов или приобретения инновационных стартапов.

Сменяя деловой костюм на военную форму, я не мог не замечать, что аналогичный анализ указывал на еще больший стратегический риск для вооруженных сил США — на волну технологических потрясений, куда более мощную, чем все, с чем сталкивались мои клиенты из частного сектора. Целый спектр технологий в области робототехники и ИИ грозил не просто открыть новые возможности для конкурентов, но и потенциально перевернуть всю «индустрию» национальной обороны, если можно так выразиться. Тем не менее военное руководство было сосредоточено на Ираке и Афганистане, и нарастающим технологическим угрозам уделялось крайне мало внимания.

В 2006 году в свободное от службы время я всерьез занялся исследованиями, чтобы составить ту самую стратегическую картину, которая служила ориентиром для генеральных директоров в схожих ситуациях. Вскоре я уже проводил долгие часы в архивах, беседовал с другими специалистами, изучал технические отчеты, анализировал стратегические военные документы и собирал свидетельства непосредственных участников боевых действий. Проект разрастался. Технологии, история, военное дело и бизнес-стратегия — это разные области, но выстраивание связей между ними позволило воссоздать картину куда более богатую, яркую и сложную, чем я мог себе представить. Эта картина начала прояснять стратегическую перспективу как раз в тот момент, когда вспыхнули недавние конфликты, заставившие и Пентагон, и широкую общественность искать ответы.

Термин «робот» происходит от чешского слова, означающего подневольного работника или крепостного. В современном значении это слово впервые появилось в пьесе 1920 года R.U.R. чешского драматурга Карела Чапека. В пьесе R.U.R. — это название корпорации («Rossumovi Univerzální Roboti», или «Россумские универсальные роботы»), которая производит искусственных человекоподобных рабов. Они освобождают своих хозяев от бремени труда. Стоит отметить, что в пьесе «роботы» свергают своих создателей-людей и истребляют человечество. Таким образом, сюжет о роботах, восстающих против людей, стар так же, как и сам термин «робот».

В самом широком смысле робот — это искусственное создание, выполняющее работу, которую в противном случае пришлось бы делать человеку или другому живому существу. Точнее, роботы воплощают в себе основные функции, присущие людям или другим живым существам, позволяющие им трудиться. Робот должен быть способен выполнять три ключевые функции. Первая — это восприятие, то есть способность воспринимать или получать информацию об окружающей среде. Восприятие может быть простым, как измерение одного параметра, например температуры, или сложным, как машинное зрение высокого разрешения и другие сенсорные возможности, имитирующие или превосходящие органы чувств высших живых организмов. Вторая важнейшая функция — это исполнение (актуация), то есть способность совершать какое-либо внешнее действие. Это может быть как простое переключение тумблера, так и ходьба на двух механических ногах или управление реактивным самолетом. Третья функция — это обработка информации, которая включает в себя интерпретацию данных от датчика или датчиков и применение логики или рассуждений для принятия решения о том, какие действия следует предпринять в данных условиях. Соедините восприятие, обработку информации и исполнение — и вы получите робота.

Любую машину, обладающую этими тремя функциями, можно считать роботизированной, причем «роботизированность» — это свойство, имеющее разные степени проявления. Техническая система, наделенная тремя важнейшими функциями, является роботизированной, но некоторые системы явно роботизированы в гораздо большей степени, чем другие. Умный термостат отвечает минимальным требованиям, предъявляемым к роботизированным системам, но он далеко не так роботизирован, как, например, автономный марсоход.

Автономия — это способность функционировать без прямого контроля со стороны человека. В робототехнике термин «автономный» иногда используют как синоним слова «передовой», а саму автономию часто разделяют на три этапа в зависимости от степени участия человека в управлении. «Человек в контуре управления» описывает этап, когда роботизированная система не может действовать без команды или явного одобрения со стороны человека. «Человек над контуром управления» — это этап, на котором система может действовать самостоятельно, но под наблюдением человека, готового вмешаться в случае необходимости. Последний этап — «человек вне контура управления» — описывает полностью автономную работу без какого-либо участия человека. Автономия служит хорошим показателем прогресса, когда речь идет о прямой замене людей в традиционно человеческих ролях (например, при пилотировании транспортных средств), но сама по себе она не является мерой технологической сложности или успеха. Например, простые устройства вроде термостатов уже полностью автономны. Как и малыш с пистолетом. Этот ребенок действует самостоятельно, а его способность к восприятию и познанию на поколения опережает возможности большинства современных военных роботов. Но это вовсе не означает, что доверить ему пистолет будет эффективно с военной точки зрения или вообще разумно.

Искусственный интеллект, или ИИ, — это термин, используемый с 1950-х годов. За это время интерес к нему то резко возрастал, сопровождаясь ажиотажем и притоком инвестиций, то сменялся периодами разочарования и оттока средств, которые иногда называют «зимами ИИ». Если вкратце, в первые десятилетия своего существования ИИ ассоциировался с гипотетической способностью мейнфреймов рассуждать подобно человеку, что оптимистично считалось делом довольно простым и механистическим. Примером тому могут служить ранние программы вроде «ELIZA» — текстового виртуального терапевта, разработанного в 1960-х годах, который мог вести несложные беседы с человеком. Неискушенному обывателю казалось, что эта программа недалека от воображаемых возможностей вымышленных компьютерных разумов вроде HAL 9000 из фильма 1968 года «2001 год: Космическая одиссея». Однако вскоре стало ясно, что ELIZA и аналогичные программы опирались на рудиментарную логику и шаблонные фразы, создавая лишь весьма поверхностную иллюзию человеческого интеллекта. Очевидным стал и тот факт, что любой настоящий ИИ потребует колоссального прорыва как в аппаратном, так и в программном обеспечении.

Эта область вернулась к жизни в конце двадцатого века, сосредоточившись на более четко очерченных задачах и практических приложениях, таких как автоматическое распознавание целей и интернет-поиск. Сегодня, на волне нового витка интереса, термин «ИИ» обрел полную профессиональную респектабельность, поскольку методы машинного обучения (в частности, глубокое обучение) перевели целые категории практических задач ИИ в разряд технически осуществимых. В контексте робототехники ИИ является элементом функции обработки информации. Он позволяет роботизированным системам выполнять отдельные перцептивные и когнитивные задачи, аналогичные функциям мозга человека или животного. Требуемый уровень ИИ зависит от степени полномочий и автономии, необходимых для конкретной задачи, и во многих сферах применения военной робототехники — например, при базовом наведении боеприпасов — ИИ требуется минимально или не требуется вовсе. Однако продвижение робототехники к новым, более сложным задачам, безусловно, будет во многом определяться будущим прогрессом в области ИИ. Каждый шаг вперед в развитии возможностей искусственного интеллекта открывает для роботизированных систем новые области военных задач.

Война в Нагорном Карабахе 2020 года и последующие конфликты, такие как война на Украине, — лишь самые заметные примеры грядущих перемен. Умные машины, способные воспринимать окружающую среду, принимать решения и действовать на их основе без прямого вмешательства человека, проникают во все сферы военных задач. Воздушные беспилотники, также известные как беспилотные летательные аппараты или дистанционно пилотируемые воздушные суда, выполняют разведывательные и ударные миссии без пилотов на борту. Наземные беспилотные аппараты, родственные самоуправляемым автомобилям, патрулируют милитаризованные границы и сопровождают войска в бою. Роботизированные подводные аппараты автономно бороздят океаны месяцами напролет, а беспилотные катера ведут наблюдение в гаванях на предмет возможных угроз. Все более совершенное «умное» оружие, такое как крылатые ракеты, все чаще функционирует как полностью автономные роботы и берет на себя растущую долю смертоносных военных ударов.

Если говорить о вооруженных силах США, то масштабы этого роста в первые десятилетия нашего века поражают. В 2001 году, после терактов 11 сентября, американский дистанционно пилотируемый летательный аппарат MQ-1 Predator нанес первый смертоносный удар с беспилотника. В то время существовало всего несколько «Предаторов», использовавшихся для воздушного наблюдения, и эта атака считалась чем-то необычным и вызывала много споров. Семнадцать лет спустя ВВС США имели на вооружении двадцать пять эскадрилий более совершенных дистанционно пилотируемых ударных самолетов и стремились к расширению этого парка.⁵ Разведывательно-ударная роль, первопроходцами в которой стали эти роботизированные аппараты, превратилась в основу воздушных операций США. К 2020 году дистанционно пилотируемые аппараты выполнили около 14 000 ударных вылетов в Афганистане, Пакистане, Йемене и Сомали в рамках американских контртеррористических и контрповстанческих миссий.⁶

Дистанционно пилотируемые аппараты ВВС США стали одним из самых наглядных примеров роботизированной военной мощи. Однако и сухопутные войска США накопили тысячи беспилотных систем — сначала для тактической разведки и обезвреживания взрывоопасных предметов, а теперь все чаще для выполнения более сложных задач. Ожидаемые сферы применения роботизированных систем в наземном бою стремительно расширяются: предполагается, что следующее поколение даже самых массовых боевых систем армии США, таких как боевые машины пехоты, будет «опционально обитаемым». Бывший председатель Объединенного комитета начальников штабов генерал Марк Милли предсказал в 2024 году, что в течение десяти-пятнадцати лет до трети американской армии будет роботизировано.⁷ Как выразился один из заместителей министра обороны США: «Говорю вам прямо сейчас: если через десять лет первым, кто пойдет на прорыв, будет не чертов робот, позор нам».⁸

Роботизированное оружие проделало путь от узкоспециализированных средств, дополнявших основные системы вооружения, до полноценных боевых систем передовой. Во время войны в Персидском заливе 1991 года, известной в военных кругах как Операция «Буря в пустыне», американские войска с огромным успехом применили ограниченное количество «умного» высокоточного оружия. Эти относительно ранние образцы роботизированного оружия оказали колоссальное влияние на ход конфликта, нанося точечные удары по наиболее защищенным объектам, таким как командные пункты, и уничтожая самую ценную военную технику, включая самолеты в укрепленных укрытиях. Этот поразительный эффект был достигнут несмотря на то, что они составляли менее 10 процентов от всех авиационных боеприпасов, сброшенных на Ирак в ходе того конфликта.

Сравните это с практически повсеместным использованием более совершенного высокоточного оружия в наиболее резонансных ударных операциях США и НАТО последних лет. Например, 13 апреля 2018 года США и их союзники по НАТО нанесли удары, разрушившие сирийские объекты по производству химического оружия. В ходе этой операции было выпущено 105 единиц современного оружия, и все запуски производились из-за пределов территории Сирии. Все они представляли собой самонаводящиеся крылатые ракеты, летящие с огибанием рельефа местности, включая американские JASSM-ER, британские Storm Shadow и французские малозаметные ракеты SCALP, запущенные с самолетов и надводного корабля, а также более старые крылатые ракеты Tomahawk, выпущенные с подводной лодки. Ни одна из них не требовала присутствия человека для наведения на цель. Вместо этого они самостоятельно прокладывали маршрут к целям, автономно обходя средства противовоздушной обороны, и находили конечные точки удара с помощью компьютеризированных систем распознавания образов и искусственного интеллекта.

Другой пример: удар США, в результате которого 3 января 2020 года возле аэропорта Багдада был убит генерал Касем Сулеймани, глава спецподразделения «Аль-Кудс» иранского Корпуса стражей исламской революции, был нанесен разведывательно-ударным беспилотником MQ-9 Reaper. Использование дистанционно пилотируемого аппарата для проведения столь громкой ликвидации наглядно показало, что роботизированное оружие стало предпочтительным выбором для выполнения важнейших боевых задач по уничтожению целей.

Роботизированное оружие проникло и в пехоту. Малогабаритные «умные» средства поражения, такие как противотанковый ракетный комплекс Javelin и его аналоги по НАТО вроде британского NLAW, дают отдельным бойцам возможность уничтожать бронетехнику противника на расстоянии до нескольких километров. Они наделяют пеших солдат огневой мощью, которая раньше была доступна только танкам и ударным вертолетам. Сотни сгоревших российских боевых машин, которыми усеяна Украина, служат неопровержимым доказательством их эффективности.

Даже если бы роботизированные системы меняли облик операций только в вооруженных силах США и их союзников по НАТО, это уже было бы важным событием. Но они играют все более центральную роль в военном деле по всему миру. Вооруженные разведывательно-ударные беспилотники, подобные Reaper, больше не являются исключительной прерогативой Соединенных Штатов. К 2020 году производители в Китае, России, Израиле и Турции продвигали на рынке аналогичные крупные, вооруженные дистанционно пилотируемые аппараты с большой продолжительностью полета. Великобритания, Израиль, Пакистан, Турция, Саудовская Аравия, ОАЭ, Египет и Нигерия использовали вооруженные дистанционно пилотируемые аппараты для нанесения смертоносных ударов в период с 2015 по 2019 год.⁹ Беспилотники Bayraktar TB2 турецкого производства, получившие известность в Нагорном Карабахе, пятнадцать месяцев спустя вышли на передний план в украинском сопротивлении вторгшимся российским войскам. Смертоносные, универсальные и недорогие, вооруженные дроны стали предметом первой необходимости для армий по всему миру. По словам Криса Вудса, журналиста, изучающего использование беспилотников уже более десяти лет: «Мы уже давно прошли тот этап, когда распространение вооруженных беспилотников можно было хоть как-то контролировать... Доступ к возможностям вооруженных дронов получили столь многие государства и даже негосударственные субъекты — и они применяются как за рубежом, так и внутри собственных границ, — что мы теперь явно находимся во второй эре беспилотников, то есть в эпохе их повсеместного распространения».¹⁰

Китай, уже являющийся одним из ведущих мировых производителей вооруженных дистанционно пилотируемых аппаратов большой продолжительности полета, принял на вооружение новое поколение высокоэффективных, малозаметных реактивных ударных беспилотников, которые могут превзойти развернутые системы США и их союзников.¹¹ Он внедряет малозаметные беспилотные военные корабли с ракетным вооружением.¹² Китайская промышленность доминирует на мировом рынке малых беспилотников и других роботов, а также компонентов, необходимых для их создания. Китай принимает на вооружение военные автономные подводные аппараты, демонстрирует рои военных дронов и сделал достижение превосходства в области искусственного интеллекта одним из своих национальных мегапроектов.

Опубликованный в 2017 году государственный «План развития искусственного интеллекта нового поколения» предусматривает масштабные инвестиции, которые должны позволить Китаю сравняться с США по возможностям в области ИИ к 2020 году и обойти их, став ведущей мировой державой в сфере ИИ к 2030 году.¹³ К 2017 году Китай обеспечивал почти половину мировых инвестиций в акционерный капитал стартапов в области ИИ.¹⁴ Ожидается, что к 2027 году инвестиции Китая в ИИ превысят 38 миллиардов долларов в год, уступая лишь расходам США.¹⁵ Кроме того, Китай не испытывает особых этических колебаний, широко применяя ИИ в системах слежения и безопасности. В ближайшие несколько лет страна планирует запустить общенациональную систему мгновенного распознавания лиц, использующую тысячи онлайн-камер наблюдения и носимых устройств. На первых порах система применяется для самых разных целей — от поиска скрывающихся преступников до автоматической выписки гражданам штрафов за переход улицы в неположенном месте. Но есть и более зловещая сторона: она также служит ключевым инструментом в государственной системе социального кредита, контролирующей поведение граждан, и используется для репрессий против миллионов представителей мусульманского уйгурского меньшинства на западе страны. Милитаристский сосед Китая, Северная Корея, также обратилась к роботизированному оружию: в 2023 и 2024 годах Пхеньян представил разведывательно-ударные беспилотники собственной разработки и копии израильских барражирующих боеприпасов, которые ранее использовались в Нагорном Карабахе.¹⁶

В 2017 году президент России Владимир Путин предсказал, что будущие войны будут вестись беспилотниками, и «когда беспилотники одной стороны будут уничтожены беспилотниками другой, ей ничего не останется, кроме как сдаться». В той же речи он также подчеркнул важность искусственного интеллекта, выразив убеждение, что «тот, кто станет лидером в этой сфере, будет властелином мира».¹⁷ Российские военные задействовали несколько моделей беспилотных боевых машин в Сирии, протестировали малозаметный реактивный ударный беспилотник нового поколения для совместной работы со стелс-истребителем Су-57 и разработали межконтинентальную беспилотную подводную лодку для доставки ядерных боеголовок к побережью противника. Тем не менее, слабые результаты российских вооруженных сил в противостоянии роботизированному оружию Украины показали, что они действовали недостаточно быстро. Немногие успешные примеры их эффективности в ходе войны были обеспечены собственным растущим арсеналом высокоточного роботизированного оружия, такого как барражирующий боеприпас «Ланцет».

На Ближнем Востоке роботизированное оружие распространялось стремительно. Израиль был одним из первых разработчиков и пользователей вооруженных беспилотников и активно применял их, в том числе во время кампаний в Ливане в 2006 году и в секторе Газа с 2008 года. Он создал инновационные небольшие высокоточные боеприпасы, включая барражирующие боеприпасы и ракеты Spike, которые Азербайджан использовал в Нагорном Карабахе. Израиль также применял наземные роботизированные системы, такие как беспилотные бульдозеры и роботы-собаки, в своих операциях в Газе.¹⁸ Вслед за ним инвестировать в робототехнику начали и другие региональные державы. Высокоточные удары иранских и хуситских беспилотников по государственному нефтеперерабатывающему заводу Saudi Aramco в Абкайке в 2019 году доказали, что ударные возможности уровня НАТО теперь доступны военным державам второго эшелона. Обе стороны гражданской войны в Ливии располагали военно-воздушными силами, чьи основные ударные возможности обеспечивались дистанционно пилотируемыми разведывательно-ударными беспилотниками. Роботизированные ВВС одной стороны были предоставлены Китаем, а другой — Турцией. Это позволило им проводить высокоточные воздушные кампании за ничтожно малую долю стоимости обычных ВВС, при этом в течение 2019 года обе стороны нанесли друг по другу более тысячи высокоточных ударов.¹⁹

К 2024 году другие страны, включая Эфиопию, Марокко и Судан, начали собственные военные кампании с использованием разведывательно-ударных беспилотников. Распространение технологий коснулось и наземных роботов: Пакистан, к примеру, развернул вооруженных наземных роботов, созданных на основе российских разработок, на спорной границе с Индией.²⁰

Распространение роботизированного оружия происходит не только за счет появления новых пользователей, но и за счет освоения новых ролей. Войска США, НАТО и Израиля первыми начали использовать дистанционно пилотируемые аппараты для обеспечения непосредственной авиационной поддержки сухопутных сил. К 2019 году Израиль использовал несущие взрывчатку беспилотники-камикадзе для уничтожения ПВО противника над Сирией.²¹ В начале 2020 года турецкие войска, вмешавшиеся в конфликт против сирийской армии, широко применяли вооруженные дистанционно пилотируемые аппараты для выполнения традиционных боевых задач военно-воздушных сил, которые исторически были прерогативой пилотируемых самолетов. Они использовали роботизированную авиацию для нанесения ударов в глубине обороны и штурмовых задач, обнаруживая и уничтожая сирийские мобильные системы ПВО, бронетехнику, артиллерию и пехоту.²² Аналогичные примеры применения наблюдались в Нагорном Карабахе и на Украине. До этих операций предполагалось, что беспилотники, не обладающие характеристиками малозаметности, будут малоэффективны в бою против хорошо оснащенных армий из-за их высокой уязвимости перед зенитными комплексами. Однако Израиль, Турция, Азербайджан и Украина доказали не только то, что такие беспилотники могут обходить системы ПВО и служить мощным средством против передовых воинских частей, но и то, что они сами могут быть отличным инструментом для уничтожения противовоздушной обороны противника. Можно ожидать, что еще более совершенные беспилотники будущего расширят этот спектр задач.

Негосударственные вооруженные формирования находят недорогое роботизированное оружие все более эффективным и простым в использовании. До атаки на Saudi Aramco йеменские повстанцы-хуситы провели множество собственных менее масштабных атак против Саудовской Аравии, поддерживавшей йеменское правительство в гражданской войне.²³ Хуситы использовали беспилотники со взрывчаткой для нанесения дальних террористических атак по саудовским аэропортам и другим объектам. Они также развернули дистанционно управляемые быстроходные катера со взрывчаткой иранской разработки в качестве противокорабельного оружия, поразив саудовский фрегат «Аль-Мадина» 30 января 2017 года, в результате чего двое моряков погибли и трое получили ранения.²⁴ Начиная с конца 2023 года удары хуситов по международному судоходству с использованием воздушных и морских беспилотников, а также управляемых ракет нарушили мировую торговлю через Красное море, приведя к повреждению и затоплению многочисленных судов, несмотря на масштабные оборонительные усилия ведущих военно-морских сил мира. Другие негосударственные военизированные группировки, такие как ливанская «Хезболла», все чаще используют военизированные дроны. «Исламское государство Ирака и Сирии», или ИГИЛ, внедрило новшество — использование готовых коммерческих хобби-дронов, оснащенных небольшими взрывными устройствами (например, сбрасываемыми 40-миллиметровыми гранатами) для нанесения беспокоящих ударов по войскам противника.²⁵ Эта практика стала повсеместной во время битвы за Мосул в 2016 и 2017 годах и была быстро перенята другими силами. Такие малые вооруженные беспилотники не были «беспилотными» версиями чего-то привычного — они представляли собой нечто принципиально новое. Сложность противодействия им побудила ведущие армии мира к спешному поиску более эффективных средств защиты от малых БПЛА, который продолжается и сегодня. Упустив из виду это нововведение, сильнейшие вооруженные силы мира теперь с трудом пытаются на него реагировать.

Роботизированные системы берут на себя ведущую роль в современных конфликтах по всему миру, и масштабы распространения, уровень возможностей и разнообразие способов применения роботизированного оружия, вероятно, будут расширяться еще более стремительно в ближайшие годы. Однако существуют серьезные этические и правовые проблемы, связанные с роботизированным оружием. Многие исследователи изучали вопросы, вызванные использованием беспилотных дистанционно пилотируемых летательных аппаратов, таких как американские MQ-1 Predator и MQ-9 Reaper, для проведения точечных ликвидаций в рамках кампаний против воинствующих экстремистских повстанческих и террористических группировок, таких как «Аль-Каида», ИГИЛ и «Талибан». В числе поднятых вопросов — законность точечных ликвидаций как метода ведения вооруженного конфликта; этические или политические последствия ударов по различным категориям целей и лиц; риск гибели гражданских лиц, не участвующих в боевых действиях, или нанесения «сопутствующего ущерба» из-за ошибок, слабого контроля или технических сбоев; а также моральный соблазн ведения смертоносных военных действий с безопасного расстояния. Некоторые из этих опасений могут уменьшиться по мере совершенствования технологий и процедур, однако другие, скорее всего, сохранятся и усугубятся по мере того, как роботизированное оружие будет становиться все более привычным.

Другие обеспокоенные общественные группы и отдельные активисты с тревогой смотрят на гипотетический потенциал автономного роботизированного оружия, выпущенного на волю, и выступают за превентивный международный запрет на смертоносные автономные системы. Организация Объединенных Наций провела серию встреч для обсуждения перспектив ограничения или запрета разработки такого оружия. Потенциальная опасность технологических творений, способных действовать по собственной воле, — это культурная тема, уходящая корнями по меньшей мере к знаменитому роману Мэри Уоллстонкрафт Шелли «Франкенштейн», опубликованному в 1818 году. Среди более современных воплощений — видеоролики, изображающие будущие рои миниатюрных воздушных дронов — «ботов-убийц», совершающих массовые атаки на жителей городов.²⁶ Независимо от правдоподобности любого гипотетического примера, тревога по поводу потенциальных опасностей автономных роботов и ИИ уже не одно десятилетие является общим местом в научной фантастике, вплоть до того, что превратилась в избитый штамп поп-культуры. Никто не может сказать, что нас не предупреждали.

Эти опасности, без сомнения, реальны. Отдельные сферы применения или варианты воплощения действительно могут стать объектом разумных ограничений или запретов, как это было с предыдущими поколениями оружия. Однако движущие силы также реальны, а очевидная эффективность на поле боя и потенциально низкая стоимость роботизированного оружия породили лавинообразный спрос. Демографические, экономические и политические факторы — все они подталкивают к замене людей-бойцов роботами.

Две другие специфические тенденции указывают на то, что дальнейшее развитие роботизированных методов ведения войны в ближайшие несколько десятилетий может оказаться неизбежным.

Во-первых, робототехника становится повсеместной в коммерческой сфере и в повседневной жизни, особенно в тех областях применения, которые имеют очевидное сходство с военными системами. Любительские дроны, беспилотные легковые и грузовые автомобили, беспилотные летательные аппараты и наземные машины для доставки посылок, роботы-инвентаризаторы в магазинах и устройства с поддержкой искусственного интеллекта, такие как цифровые ассистенты, общающиеся на человеческом языке, становятся частью повседневности. Даже системы, которые не кажутся роботами, например новые автомобили и современные самолеты, наполнены роботизированными подсистемами, выполняющими большую часть работы по мониторингу, оценке и корректировке без прямого участия человека. В повседневной гражданской жизни взаимодействие со все большим числом систем искусственного интеллекта и новыми классами роботов станет обычным делом. Будет просто невероятно, если военная ударная система окажется лишена возможностей искусственного интеллекта, ставших обычным делом в потребительских системах, с которыми мы взаимодействуем каждый день. Нарастающая волна роботизации означает, что требования к военным возможностям, связанным с передовой робототехникой и ИИ, станут непреодолимыми.

Вторая взаимосвязанная тенденция заключается в том, что практически всё современное проектирование сложных систем приняло цифровую роботизированную парадигму в качестве архитектуры по умолчанию. Это направление, которое иногда называют «встраиваемыми системами» или «мехатроникой», означает, что любой класс промышленных и потребительских товаров, включая транспортные системы, коммунальные сети, бытовую технику и так далее, переходит от традиционных механических или аналоговых электрических конструкций к системам с цифровым управлением. В таких системах встроенные микроэлектронные процессоры получают данные от датчиков, что позволяет каждому процессору понимать работу устройства и состояние окружающей среды. Они подключены к исполнительным механизмам, которые позволяют системе должным образом реагировать и перестраивать свою работу. Короче говоря, все они во все большей степени становятся роботизированными.

Соответственно, эта роботизированная парадигма стала основой подготовки большинства инженеров XXI века. Проектирование роботизированных или мехатронных систем все чаще ложится в основу базового вузовского обучения в области машиностроения, аэрокосмической техники и других инженерных дисциплин. Робототехника стала даже преобладающим форматом, в котором предметы STEM (наука, технологии, инженерия и математика) преподаются учащимся начальных и средних школ — через проекты по робототехнике и постоянно растущее разнообразие школьных соревнований. Занимаясь разработкой оружия будущего, нынешние и будущие инженеры по умолчанию будут опираться на роботизированные принципы. Более того, создавать систему вооружения — или любой другой сложный продукт, — которая не является роботизированной, станет все труднее. Попытка сделать это вскоре может стать похожей на кузнечное дело или стеклоделие — применение старинной технологии, сохраняемой лишь из чувства ностальгии.

При этом темпы технологических изменений только ускоряются. Военная робототехника развивается по экспоненте вместе с самыми быстроразвивающимися технологиями, включая недорогие высокопроизводительные вычисления, программное обеспечение для искусственного интеллекта, миниатюризацию, электронные датчики, мобильные устройства, беспроводные сети и человеко-машинные интерфейсы. Развитие этих технологий подстегивается колоссальными глобальными инвестициями в коммерческих целях. Некоторые наблюдатели даже предсказывают, что стремительный прогресс искусственного интеллекта может привести к технологической «сингулярности», когда ИИ превзойдет человеческую изобретательность и вызовет лавинообразный технологический прогресс, неподвластный контролю человека.²⁷ Вероятно это или нет, но мало кто сомневается, что технологии в этих ключевых областях продолжат быстро развиваться, ведя к тому, что роботизированное оружие и роботизированные методы ведения войны станут играть все более доминирующую роль.

Как бы пугающе все это ни звучало, важно помнить: хотя развитие роботизированных методов ведения войны и сопряжено со множеством рисков, оно вовсе не гарантирует нам антиутопическое будущее. Вглядевшись в ситуацию глубже, мы увидим, что роботизированная война возникла из «научной» западной военной традиции, отдающей предпочтение высокой точности, «стерильности» боевых действий и сокращению ненужного ущерба. Эта традиция способствовала значительному сокращению числа погибших в войнах по всему миру за последний век. Даже вторая карабахская война, при всей ее смертоносности, унесла менее половины жизней военнослужащих по сравнению с более ранней, долгой и менее технологичной войной между этими двумя государствами — а потери среди гражданского населения составили лишь одну двадцатую часть от прежнего числа. Как мы увидим далее, первые идеологи роботизированной войны надеялись, что она сможет еще больше облегчить человеческие страдания от войн и, возможно, поможет полностью положить им конец. Есть основания надеяться, что в конечном итоге так и произойдет. Но чтобы прийти к этому, потребуются мудрость и дальновидность.

К сожалению, история показывает, что высокотехнологичное роботизированное оружие вовсе не исключает варварства. Реальные человеческие конфликты гораздо сложнее, чем «кнопочная война», какой ее представляют некоторые теоретики, и в XXI веке они, судя по всему, станут еще сложнее. Опираясь на исторический опыт, мы исследуем концепции, объясняющие, как меняющиеся реалии и методы ведения войны могут определить эволюцию роботизированного оружия будущего и как, в свою очередь, это оружие повлияет на сами реалии и методы. Стремительное распространение этих технологий по всему миру усложнит данное взаимодействие. Мы также рассмотрим угрозы, возникающие из-за несоответствия между человеческим и искусственным интеллектом, а также ложные допущения и когнитивные искажения людей, способные эти угрозы усугубить.

В конечном счете, урок всех военно-технических революций заключается в том, что военные преимущества достаются тем, кто, во-первых, видит возможности, заложенные в новой технологии; во-вторых, разрабатывает эффективную теорию или доктрину, показывающую, как эти возможности реализовать; и, в-третьих, претворяет эту теорию в жизнь и осваивает ее на практике раньше своих противников. Эти же шаги необходимы и для того, чтобы мы смогли мудро пройти через грядущую роботизированную революцию — которая, вероятно, станет одной из самых всеобъемлющих и значимых военно-технических революций в истории и которую вряд ли возможно отложить.

Разум подсказывает, что США и другие ведущие демократические державы должны действовать на опережение, чтобы эффективнее направлять развитие роботизированных методов ведения войны, предвидеть их последствия и контролировать риски. Это позволит нам выйти из режима пассивного реагирования, избежать фактора внезапности и стать хозяевами положения, а не потенциальными жертвами кардинальных перемен. Сказать легко, но масштаб этой задачи огромен. Всеобъемлющий характер робототехники и искусственного интеллекта повлечет за собой слишком много последствий, чтобы их можно было сформулировать и изучить в рамках одного труда, однако мы обязаны подтолкнуть общество к размышлениям в этом направлении. Когда пушки и порох пришли на европейские поля сражений, они, по выражению одного наблюдателя XV века, «налетели подобно внезапной буре, которая переворачивает все вверх дном».²⁸ Древние королевства гибли в опустошительных войнах, вековые политические и социальные устои рушились, и на их обломках возвышались новые державы. От нашего уровня понимания, дальновидности и подготовленности зависит то, станут ли перемены, принесенные роботизированной военной революцией, столь же неожиданным потрясением. От этого зависит, будет ли происходящее ныне развитие роботизированной войны способствовать созданию более этичного и менее жестокого мира или же оно принесет с собой поражения, непредвиденные последствия, а также повлечет за собой политические, этические и социальные потрясения.