Загадочность — наиболее частая характеристика поэзии Ли Шанъиня. Этот ярлык встречается едва ли не в каждом исследовании или комментарии, где с учёной педантичностью ищется прототип стихотворения и имя героини: Яньтай или Лючжи. Ищут и не могут отыскать ключ к разгадке.

А есть ли ключ? Поэт, конечно, знал, кого скрыл за притуманенными строками. Это знание ушло вместе с ним. Но так называемая «историческая школа» непременно жаждет вставить стихотворение в сетку биографии, она хочет найти в стихах документируемую фигуру, уходя от поэтической личности, от образа. Иногда это удаётся, демонстрируя победу разума над интуицией. Чаще поэтический мир остаётся захлопнутым для научного мышления.

Но для читателя и спустя 1400 лет дверь поэтического пространства распахнута. Вчитайся, вдумайся, прочувствуй, приоткрой мир поэта, яркий в необузданной страстности, чуть скрытый мгой грустинки. Мы никогда не поймём, что хотел сказать поэт, но мы можем ощутить, что он чувствовал, взволноваться вместе с ним. Писатель Ван Мэн ключевым для смирения перед невозможностью познания Ли Шанъиня словом считает 无端 («беспричинность»), стоящее в первой строке его самого представительного стихотворения «Моя сокровенная цитра». И в мире, признающем Ли Шанъиня великим поэтом, беспримерно мало переводов его стихотворений на другие языки. В Китае в течение веков к Ли Шанъиню относились сдержанно и настороженно из-за грустной тональности его поэзии, недостатка социального оптимизма. Общество изучения Ли Шанъиня создали в 1980-х, но только в 1992 году сумели провести первый съезд.

Несмотря на то что Ли Шанъинь жил в IX веке, его именуют баро́чным поэтом. И в самом деле, немало характеристик возникшего в Европе более чем через 1000 лет барокко можно отыскать в поэтическом стиле китайского поэта. Стихи Ли Шанъиня вызывающе декоративны и помпезны, многие из них очевидно не спонтанны, а сложно сконструированы переплетением элементов реальности с иллюзией сна, мечты, фантазии. Статику предыдущего классического периода китайской поэзии Ли Шанъинь сменяет стремительным движением, временны́ми и пространственными фабульными скачками, создающими ту самую «загадочность», которая ставит в тупик комментаторов. Резко усилилась художественная роль образа. Избыточная чувственность затмевает реальные черты персонажа, несомненно, там присутствующие. В произведениях обнаруживаются объединяющие их тематические или эмоциональные, формальные и структуральные элементы. Так, в большинстве катренов первые две повествовательные строки рисуют то, что поэт видит, слышит вокруг себя, а вторая пара уходит от реальной картины начальных строк, преподнося читателю некую фантастическую иллюзию и тем самым как бы характеризуя духовный мир поэта в неразрывной связи с сиюминутной действительностью. Возникающий образ обретает символическое звучание. Таким образом, символы, даже повторяясь, не стираются, блестят новизной, открывают читателю не визуальный, а духовный мираж.

Слово «дождь» (雨) встречается в произведениях Ли Шанъиня достаточно часто, пожалуй, даже чаще иных объектов, претендующих на символический уровень (12 раз в названиях, свыше 50 — в текстах). Дождь — это и природное явление, возникающее визуально и фонетически, и психологический объект, акцентирующий чувства поэта или персонажа. А если проследить количественное соотношение «дождя» с другими образами, то оказывается, что Ли Шанъинь определенно предпочитает холодную вечернюю морось всем другим формам проявления дождя, вероятно, тяготея к конфуцианской сдержанности проявления чувств. Это уже становится символом мироощущения поэта. Хотя в других тематических группах он пылко выходит за рамки такой сдержанности.

«Загадки» Ли Шанъиня трудно расшифровать, потому что они во-многом переплетены с аллюзиями: историческими и мифологическими. Поэт использует не только официально зафиксированные сюжеты, но и легенды, тексты сказов, слухи, порой несколько преобразует их, придавая им новый и непривычный смысл. При этом отсутствуют грани между реальным и виртуальным, вымышленным и документальным, метафорическим и мифическим: зримой логической связи между фразами, образами в границах стихотворения не существует. В создании поэтического чувства участвует неназванная прямо легенда. Скажем, в сюжет стихотворения о древнем дворце входит не сам дворец как объект, а оставшиеся в подтексте кипевшие в нём страсти, и тем самым события прошлого, преподнесённые с большой долей эмпатии, оказываются для поэта современными, сиюминутными. Таким образом, дворец, обозначенный как тема, оказывается бесполезным для понимания скрытого замысла поэта, если читатель по цепочке интуитивных ассоциаций не выйдет на тайный микросюжет, который и поможет ему осознать замысел. Часть стихотворений комментаторы сумели дешифровать и вставить в биографический каркас, а остальные, и бо́льшая их часть, ещё ждут своего звёздного часа.

Особенно это относится к чувственной лирике. Стихи о любви — одна из весомых причин известности Ли Шанъиня. Это не слишком поощряемая тематика в китайской классической поэзии, во-многом сдерживавшейся конфуцианским ригоризмом. Другие поэты не говорили о любви прямо, лишь намёками, не раскрывая пылающее сердце. Ли Шанъинь распахивает себя, своё чувство не к наложнице, не к певичке, а к женщине вне статуса. Потому-то исследователи и собрали любовную лирику в самостоятельный сборник из трёх частей (по количеству объектов воздыхания поэта). В этом размежевании есть пробелы, неточности, но сам установленный (или предполагаемый) факт привязки стихотворения к конкретному объекту говорит об отношении поэта к любви не только как к физиологическому порыву, но и как к душевному влечению.

Любовь в стихотворениях Ли Шанъиня существует в двух аспектах: плотская и духовная. Это разные чувства. Плотское — снаружи, полное энергии и движения. Оно ничего не исследует, только показывает. Порой поэт серией достаточно ясных метафор рисует саму ситуацию соития. За окном при этом — буйно цветущая весна. Духовное же исследует мир страстей, бушующих внутри собственного Я поэта, и подавленное Эго стучит изнутри, вырываясь иллюзией сна и обрываясь преимущественно на фоне увядающей осени, бессильной грустью разлуки и невозможностью воссоединения. Любовные стихи философичны, в них сквозит попытка осознать мир через любовь как катализатор пронзительной проницательности. Любовь, описанная в стихотворениях, не только направлена к объекту чувств, но и является самостоятельной темой, вечной, выходящей за границы жизни-смерти, снимающей противоречия бытия и рассуждающей о высших принципах мироздания.

Активным элементом художественной структуры становится у Ли Шанъиня сон. Он приводит в движение пространство и время, свободно перемещаясь по точкам страсти, случившимся в прошлом, и иллюзорно уходя в желаемое, но не достижимое будущее. Сон, однако, здесь не энергетический гений, покидающий физическое тело поэта и уносящийся вместе с его душой в вожделенное пространство и время. В пространство сна как бы уносится сам поэт во всей его полноте физической, духовной, энергетической субстанций. Автор вряд ли философично формулировал так, как это сделал И. Бродский: «Поэта долг — пытаться единить края разрыва меж душой и телом», однако он все же стремился не лишать тело духовности. Можно сформулировать так: поэту нет нужды во всей своей полноте переходить в поэтический мир — он постоянно живёт в нём, поэтизируя всё, что видит, слышит, воспринимает вокруг себя.

Однако, преодолевая пугающую одинокость, то есть физическую отгороженность от других людей, сон сам по себе не возвращает поэта в полноценное одиночество, где он мог бы ощутить себя, свою сущность, свою истинность. Для этого необходимо решительное действие, и поэт откровенно показывает это: он привычно приходит на пир с музыкантами, певичками, горой снеди и пития, но вскоре покидает его, решив больше не участвовать в этих бессмысленных увеселениях, он взывает к друзьям, возлюбленным, феям, цветам, приглашая их на активный диалог. Фазы настроения чередуются одна за другой: в один период он ищет контактов, в другой — откровенно чурается, приоткрывая свою глубинную некоммуникабельность. Мы видим, что в отдельные периоды жизни Ли Шанъинь — обычный человек с бытовыми потребностями, запылённый мирскими страстями, которые он рифмованно фиксирует в стихах, и его творчество это не отчуждённые от мира Ван Вэй или Ли Бо. И по резкому контрасту с этой заземлённостью стихи другого, возвышенного периода потрясают своей необычной энергетикой, словно творила их совершенно иная сущность.

Такие произведения обращаются к читателю не словами или смыслами — в них звучит низкочастотный голос рока. Это эзотерическая тональность Бахова органа, Моцартова «Реквиема», Вагнерова «Фауста», «Острова мертвых» Рахманинова и других произведений глубинного звучания. Хотя в стихотворениях Ли Шанъиня довольно много не только даоско-буддийских компонентов, но и следов конфуцианского воспитания, но поэт выходит за пределы их ритуальной нормативности, выворачивая наружу свою истинную внутреннюю сущность. И в этом его подлинное величие. Быть самим собой, воспарить над нормативом как ничем и никем не ограниченное Я. Его реальность вне границ верований. Ведь нет ничего более противоположного полной творческой свободе, чем заданная извне нормативность, ограниченная чужой волей.

Возможно, отсюда у произведений поэта сложилась «роковая судьба», как подытожил китайский философ XX века Ху Ши: «Тысячу с лишним лет уж не знаю сколько человек пыталось разгадать, но по сю пору так и не разгадали эту его чертовщину».

Весьма часто фантазии Ли Шанъиня — это не привычный сон как продолжение реальности, это выход в некую особую реальность, центром которой становится Я поэта — творца миров, управителя миров. Сон не констатация, а поиск себя, находка, утверждение, возвышение к мечте. Поэт становится вровень с солнцем и луной, с божественным Занебесьем, с Бессмертными. Поиск «другого», особенно явственный в любовной лирике, — иллюзия, формируемая словесными узорами. Подобные стихотворения — выражение высшей эмоциональной концентрации возвращения к себе, осознания себя, своего места и своего предназначения. «Виртуозом сна» именуют Ли Шанъиня китайские комментаторы. Таким он предстаёт в своих лучших стихах, где он Поэт и обитает в высших энергетических сферах, в иррациональности, своего рода метамагии.

Но это взлёты, к которым он не всегда готов, и, оставаясь человеком в окружении того же материального мира, он рифмует свою бытовую обиду на недоступность для него номенклатурных позиций, и тогда кисть не взмывает к озарениям. В таких стихотворениях он пытается дать однозначный ответ на неоднозначные вопросы действительности и порой терпит не характерный для него поэтический провал. Психологически тут сказывается губительное противоречие между его высокой самооценкой, несгибаемой целеустремленностью и неудачами в продвижении по номенклатурной лестнице, что, вероятно, во многом определялось всё той же самооценкой и нежеланием приспосабливаться к критериям власть имущих. Ли Шанъинь мечется между непоколебимостью и разочарованием, взволнованным ожиданием и приглушённой меланхолией. Высокая самооценка отличает его «туманные стихи» от внешне похожих по форме стихотворений Ли Хэ, чья вызывающая «дьявольщина» никак не была связана с его бытовыми потребностями, гораздо более приземленными, чем у парящего в эмпиреях Ли Шанъиня. В первых своих юношеских стихах он до такой степени старательно подражал химерическим фантазиям Ли Хэ, что порой это ставило поздних комментаторов в тупик при попытке идентифицировать авторство некоторых спорных произведений.

Стихотворения Ли Шанъиня окутаны некой таинственностью, накрывающей внешний, словарный слой произведения, не позволяя проникнуть вглубь, к психологическим подтекстам. Исторические, легендарные, мифологические ассоциации требуют не очевидной когнитивной логики: не биографической документальности, а трудно настраиваемой психической созвучности, — и потому они не всегда достоверно встают в поэтический контекст. Его стихи в целом «не предназначены к тому, чтобы быть “понятыми” в обычном смысле» (Stephen Owen). Они игнорируют коммуникативный процесс и ничего не сообщают читателю, кроме разрозненных смысловых фрагментов, связь между которыми не лежит на поверхности. Но более тщательное проникновение в глубинные слои не только стихотворения, но определенной их группы или даже поэзии в целом может открыть эту замаскированную связь.

Ли Шанъинь — сложный, неоднозначный, полный противоречий поэт. Это противоречие, лишь осложняющее погружение в поэтический мир, ярко обозначил китайский мыслитель рубежа XIX–XX веков Лян Цичао, эстетическим посылом снимая никому не нужное противоречие: «Я не в состоянии постичь, о чем говорят стихи Ли Шанъиня “Моя сокровенная цитра”, “Яшмов град”, “Кумирня Святой девы” и другие. Я даже не могу передать буквальный смысл каждой строки. Тем не менее я чувствую, что они прекрасны, и, когда я читаю их, получаю какое-то новое, возвышенное наслаждение. Мы должны осознать, что Прекрасное многогранно, что Прекрасное таит в себе нечто мистичное».

Сергей Торопцев, д.и.н.,

иностранный член Китайского общества изучения Ли Бо