…Кому-то может показаться, что городская мифология — это тема очень легкомысленная, местами даже бульварная. Начинающим экскурсоводам советуют раз и навсегда исключить из своей практики «истории Синдаловского», хотя вряд ли найдется практикующий гид, который бы не использовал его наработки. Начав писать о городской мифологии на заре перестройки, Наум Синдаловский (1935–2021) сумел превратить эту тему в своего рода личный бренд. Из-под его пера вышли более 30 сборников городского фольклора, и он собрал «в своей картотеке более 12 тысяч единиц фольклора». Подход Синдаловского отличала некоторая «всеядность», то есть намеренный отказ от серьезной критики источников, а также политическая и эстетическая ангажированность. Его взгляды на русскую историю можно назвать однобоко «перестроечными», а интерес к пикантным подробностям — чуть большим, чем подобает даже весьма легкомысленному писателю. Такой подход принес книгам Синдаловского громадный успех. Сам он не без гордости замечал, что делает то, чего не смогли сделать «высоколобые» историки. «Некоторые из них не могут простить мне: под ногами лежал весь этот пласт городской культуры, который стоило только наклониться и поднять, а сделали это не они, а какой-то человек со стороны»[102].
Приступая к работе над очерками по городской мифологии, я стремился избежать вульгарного академизма, для которого миф — это лишь одна из форм архаичного сознания (а потому мифы следует разоблачать). Мне также не хотелось заниматься и постмодернистским мифотворчеством: современный миф маскирует то глубокое и подлинное, о чем он призван поведать. Я стремился показать, как мифопоэтическое пространство Петербурга постепенно впитывало чужие мифологические языки: как географически близкие (карело-финский эпос), так и, казалось бы, совершенно чуждые ему (египетскую мифологию). Надо заметить, что открытость к такому впитыванию — штука сама по себе нетривиальная.
Проспект Галерей и решеток около пруда на Малой Невке на Каменном острове, принадлежащий Её Сиятельству графине Бестужевой-Рюминой. Гравюра М. Махаева, между 1753 и 1761 г.
New York Public Library Digital Collections
Петербург задумывался Петром как tabula rasa: в этом, как мы убедились, были и сила, и слабость петровского проекта. «Все флаги в гости будут к нам!» — мечтал Петр в «Медном всаднике». Согласно первым генеральным планам города, он должен был не стоять на реке (как поется в советской песне «Город над вольной Невой»), а открываться морю — водным стихиям, разрушительным и животворным одновременно. Принципиально важной для Петра представлялась та часть города, которая сегодня называется «морской фасад», — самая западная оконечность островов невской дельты. Территория, которую сильнее всего затапливало при наводнениях. До ее архитектурного оформления Ленинград дорос лишь в 1980-е годы, уже после начала строительства дамбы, защищающей город от наводнений. В 1917 году созданная Петром империя перестала существовать, а в апреле 1918 года столица России переместилась в Москву. В этом шаге были и политика момента (немцы стояли в нескольких километрах от Петрограда), и символический жест: страна, выбравшая особый, революционный путь развития, как будто порвала с этой принципиальной открытостью, не предполагающей своей ясно очерченной цели.
Риск открытости был отчасти понятен Петру, который якобы говорил Остерману (занимавшемуся внешней политикой): «Европа нам нужна 10–15 лет, а потом мы повернемся к ней задом»[103]. На известном генеральном плане Леблона открывающийся морю город представляет собой плавучую крепость, окруженную десятками бастионов. Неслучайно и то, что в 1704 году, то есть почти одновременно с основанием города, Петр основал монастырь в память о святом благоверном князе Александре Невском. Святой Александр был победителем не только шведов, но и немецких крестоносцев: он выгнал послов римского папы, предлагавшего новгородцам принять католичество в обмен на помощь тевтонцев в борьбе с Ордой (политический замысел папы состоял в ослаблении Руси путем усугубления ее конфликта с Ордой). Прославление Александра задавало определенные рамки европейскому вектору Петра.
Отважившись играть со стихиями, Петр опирался на русскую военную силу и держал в памяти историософский опыт Александра Невского. Возможно, сыграл свою роль и еще один фактор, который можно назвать «тайна красоты». Как город, во всем подражающий Европе, а значит, по определению вторичный, смог тем не менее обрести столь ясный отпечаток почти неземной красоты? И что делает соприкосновение этой красоты с почти мистическим таинством? Побывав в России, великий немецкий поэт начала XX века Рильке скажет: «Другие страны граничат друг с другом, и одна только Россия граничит напрямую с Богом». Если верить воспоминаниям Александра Бенуа, Рильке пережил мистический опыт летом 1900 года, глядя на фонтаны Петергофа в лучах заходящего солнца.
Биржевая площадь в Санкт-Петербурге. Гравюра К. Беггрова, XIX в.
Bibliothèque municipale de Nancy / Wikimedia Commons
Фонтаны Петергофа — это не только зримый символ приручения морской стихии. Искусство фонтанов прочно связано и с искусством огня — с огненными потехами Петра. Вода и огонь — два вечно враждующих элемента, и в их борьбе есть особая поэзия. Бенуа скажет, что план Петергофа, составленный Петром, — это план настоящего поэта. Брызги фонтана чем-то похожи на всполохи огня. У младшего современника Рильке — Николая Заболоцкого — есть стихи, приоткрывающие эту тайну красоты. Он описывает, как некрасивая девочка играет с другими детьми:
Чужая радость так же, как своя,
Томит ее и вон из сердца рвется,
И девочка ликует и смеется,
Охваченная счастьем бытия.
Некрасивая девочка обладает особым даром: она способна во всей глубине принимать чужую радость (и чужое горе). И эта способность дарует ей подлинное «счастье бытия». Точно так же, надев камзол умершего мужа, вдова придворного певчего Петрова принимает тяжелый подвиг юродства и становится святой Ксенией Петербургской — едва ли не единственной петербургской святой. Заболоцкий заканчивает стихотворение известными строками, которые можно адресовать и городу:
А если это так, то что есть красота
И почему ее обожествляют люди?
Сосуд она, в котором пустота,
Или огонь, мерцающий в сосуде?[104]
Не тот ли это огонь, который утеряла предвечная дева Ильматар в устье Невы? Не революционный ли огонь 1917 года, странно перекликающийся с тем огнем, в котором сгорал сам Петр в старообрядческих преданиях? И не страшный ли это огонь ленинградских блокадных печей?
Красота Петербурга — это не красота камня, а красота огня.