Доминара пришла тут же. Сначала она ткнулась ему в колени, потом поняла, что любимый вкусный эльф не реагирует, и вытянулась всем телом. Лапы обхватили его шею бережно, словно она боялась причинить боль, крылья сложились аккуратно вдоль спины. Она прижалась к нему всем телом, мурлыкая тихо — звук вибрировал в воздухе, успокаивающий и тёплый, заполняя комнату.

Шелтис лежал у меня на коленях, свернувшись калачиком, и я чувствовала, как он всё ещё дрожит — мелко, почти незаметно для глаза, но каждый спазм мышц отдавался в моём теле. Кожа его была горячей, влажной от пота, волосы прилипли ко лбу. Дыхание выровнялось наконец, стало глубже, реже, но в нём всё ещё слышались прерывистые нотки, словно лёгкие не могли наполниться воздухом полностью.

Я протянула руку к столику, не отпуская его, нащупала графин с вином и кубок вслепую. Пальцы дрожали — от усталости, от напряжения, от того ужаса, что прокатился через метку несколько минут назад и до сих пор эхом отдавался внутри.

Налила медленно, чувствуя, как металл холодный под пальцами, как вино переливается, булькает тихо.

— Выпей, — произнесла я тихо, и голос прозвучал хрипло, словно я кричала несколько часов подряд, срывая связки.

Горло саднило, во рту пересохло, и я сглотнула, чувствуя, как слюна проходит с трудом.

Шелтис приподнялся немного, взял кубок дрожащими руками. Поднёс к губам, сделал глоток.

Я ждала. Молчала. Гладила его по волосам — медленно, методично, успокаивающе. Доминара мурлыкала громче, и звук заполнял комнату, обволакивал, создавал иллюзию безопасности, которой не было.

Я чувствовала, как напряжение медленно уходит из его тела — совсем немного, по капле, словно вода, просачивающаяся сквозь плотину.

— Итак, это всегда так? — спросила я наконец, когда тишина стала невыносимой, давящей на виски.

Шелтис молчал долго — секунду, две, пять, десять, — и я уже думала, что он не ответит. Потом выдохнул тяжело, и плечи его опустились, словно с них сняли невидимый груз.

— Уже примерно лет сто. Никто не знает.

Пауза. Длинная. Тяжёлая.

— Меня бы засмеяли. Первый клинок, гроза всех поверхностных, теряет контроль от повязки на глазах. От темноты, которую не может развеять сам.

В голосе звучала горечь — едкая и безжалостная, саркастичная даже сейчас, когда тело его всё ещё дрожало.

— Что произошло? — спросила я тихо, продолжая гладить его по волосам.

Шелтис замер. Пальцы его замерли на шерсти Доминары. Губы поджались в тонкую линию, и я видела, как он борется с собой, решает — говорить или молчать.

— Я заступился за Тэлвира, — произнёс он наконец, и голос прозвучал глухо, словно издалека, словно это был не он говорил, а кто-то другой. — Отца уже не было. Тэр хоть и старше, но был мягче. Тогда ещё был мягче.

Он замолчал снова, и я видела, как взгляд его опустился — медленно, нехотя — на мои руки, лежащие на его волосах. На содранные ногти, на кровь, которая засохла тёмными полосками под ногтевыми пластинами, на покрасневшие подушечки пальцев. Я даже не заметила, когда так сильно содрала их, пытаясь развязать верёвки, но сейчас они горели, пульсировали болью, и я поняла — он видит это.

Взял мою руку осторожно, словно она была из стекла и могла разбиться от одного неверного движения, поднёс к губам, поцеловал каждый палец — медленно, нежно, и губы его были тёплыми, почти горячими, влажными. Я почувствовала, как внутри что-то переворачивается, как сердце пропускает удар, как дыхание перехватывает.

— Ты остановилась, — прошептал он, и голос дрогнул, сломался на последнем слоге. — Никто бы в подземелье не остановился, почувствовав, что может немного надавить, и враг сломается. А ты остановилась.

Шелтис снова уткнулся лбом мне в колени — резко, отчаянно, словно искал убежище, — и я почувствовала, как тело его снова затряслось. Мелко. Судорожно. Сильнее, чем раньше.

Я потянулась за одеялом, лежавшим на краю постели, схватила его дрожащими руками, укрыла его, заботливо поправляя края, чувствуя, как пальцы мои всё ещё дрожат, как они не слушаются. Мягкая ткань окутала его, и он вздрогнул под ней, свернулся теснее.

— Так что же… — начала я осторожно, не зная, как закончить вопрос, боясь ранить ещё сильнее, подтолкнуть к краю пропасти.

— Я заступился за Тэлвира, — повторил он, и голос прозвучал ровнее, словно он взял себя в руки, собрался, нашёл в себе силы продолжить. — Мать ослепила меня магией. На год.

Мир качнулся. Стены покосились, потолок поплыл, и на секунду я не понимала, где я, что происходит. Внутри всё оборвалось, провалилось в пустоту, и на мгновение я не могла дышать, не могла думать. Год. Целый год в темноте.

— Это был самый ужасный год, который я только проживал, Эш. Они смеялись над моей беспомощностью, заставляли Тэра издеваться. Слабость, нельзя быть слабым.

Я представила — Шелтиса, слепого, беспомощного, окружённого смехом. Представила, как они издеваются над ним, как заставляют его брата причинять боль.

— В конце этого… испытания я угодил в яму с пауками. Они, знаешь, разные под землей. Большие и ядовитые – тоже.

Опять насмешка над собой. Боги.

— Мать сказала — выживешь, станешь первым клинком королевы. Я… не помню, как. Слышал, чувствовал, бился, не помню, где пришёл в себя, сколько паучьего яда было. Помню только, что за мной ухаживал Тэр, сказав матери, что она обещала, что если выживет…

Пауза. Длинная. Тяжёлая. Давящая на виски.

— И дальше он с ней просто перестал говорить. Я не знаю, почему она поддалась. Я открыл глаза, и увидел Тэлвира.

Голос его дрогнул, сломался на последнем слове, и я услышала всхлип — короткий, сдавленный, который он пытался подавить, но не смог.

— Но страх, страх не отпускал. Никогда больше.

— Шел…

— Знаешь, Доминара закончила, кажется, заклинание растворилось. И первое, что я почувствовал, Эш – не люблю подземелье. Ненавижу темноту.

Я медленно переместила его с коленей — осторожно, бережно.

Уложила на постель. К нему тут же подлетела Доминара.

Я легла рядом, обняла, прижала к себе так крепко, как только могла, чувствуя, как руки мои трясутся.

Шелтис заснул быстро, но что это был за сон..

Он вздрагивал во сне. Шептал что-то на дроуском — слова вырывались сбивчиво, непонятно, рваные и отчаянные, но в них звучал ужас, такой чистый и неприкрытый, что мне хотелось закрыть уши. Я гладила его по спине, по волосам, шептала что-то успокаивающее.

Я не спала. Не могла. Лежала в темноте, слушая его дыхание — прерывистое, хриплое, — чувствуя, как он дрожит, и внутри росло решение. Твёрдое. Непоколебимое.

Выкованное из ярости и боли.

Альдеонский матриархат существовать не должен.

Как явление.

 Я проснулась в объятиях Шелтиса.

Тело его было тёплым, обнимающим меня со спины, и я чувствовала, как дыхание щекочет шею — ровное, спокойное. Свет лился в комнату мягко, золотистый, и я поняла, что проспала почти до полудня.

— Приходил посол Отталиаль, Эш, — произнёс Шелтис тихо, и голос прозвучал хрипло, словно он тоже мало спал. — Хотел пригласить тебя на завтрак, но Доми на него рыкнула так, что он, видимо, до конца жизни будет ненавидеть дракотиков.

Я прыснула, не удержавшись, и внутри что-то тёплое разлилось от облегчения. Он шутил. Значит, ему лучше.

— Скоро обед, — продолжил он, и я почувствовала, как он поднимается, осторожно высвобождаясь из объятий. — Давай помогу тебе. Пойдёшь в платье?

Я села, протирая глаза, чувствуя, как тело ноет от усталости, как веки тяжёлые.

— Шелтис, ты не служанка, — произнесла я устало, и голос прозвучал резче, чем я хотела. — Прекрати.

Он уже стоял около шкафа, который магическим образом появился в комнате за ночь — эльфы явно постарались. Пару платьев притащил за мной один из моих спутников.

— Я думаю, серое, да? — произнёс Шелтис задумчиво, словно не слыша меня. — Вот то, как сталь. Нужно сначала показать им цвета дома Антар и официальную форму принцессы.

Он вытащил платье — серое, цвета стали. Строгое. Насколько я понимала строгость, конечно.

Я кивнула молча. Возражать сил не было.

Ну что ж, теперь обед со светлыми.