Шелтис решил голодать.

Маленький матриарх требовала, чтобы он принимал пищу с рук, но это было не только унизительно, но невероятно возбуждающе.

Потому вообще не есть казалось ему самым правильным решением.

Нет-нет, он не сдастся.

Он - дроу, ну что такое для дроу голод?

Когда ночью Эш легла на свою широкую постель, пожелав ему предварительно спокойной ночи, хотелось расхохотаться. До слез.

Мягкая постель, чертовы удобства, клетка...

В спальне принцессы было тепло, и она нарочито спала обнаженной.

Провоцировала.

И ей это хорошо удавалось, надо признать.

О чем дроу думал? Правильно, о том, какова кожа этой конкретной драконицы, если по ней провести кончиками пальцев.

Он наблюдал. Видел, как Доми забралась к ней, улеглась рядом, громко мурлыкая. И Эш положила на своего дракотика руку, растерянно погладила, проваливаясь в сон. Шелтис поймал себя на том, что начинает завидовать чертовой кошке, что ему хочется прикоснуться к драконьей коже так сильно, что почти больно.

Впрочем, Доминара, как только хозяйка уснула, немедленно переместилась под бок к дроу.

Это бесило!

Снова чертовы ласки!

Шелтис проснулся один в спальне.

Солнце было уже высоко.

Гнев никуда не делся. Хотелось разнести решетку голыми руками. Цепей не было — Эш убрала их  еще вчера, но это не делало заточение легче. Напротив, отсутствие физических ограничений только подчеркивало, насколько он был связан другими путами.

Он обнимал подушку, вцепившись в нее так, будто она была последним, что удерживало его от полного безумия. Ткань мялась под пальцами, швы трещали, и Шелтис едва не закусил угол, пытаясь сдержать рык, рвавшийся из горла.

Вспомнил, насколько опасна драконица.

Вчера чуть не проболтался. Чуть. Еще секунда, и он сказал бы ей.

И сегодня она вероятно, не отступит, хотя все время подчеркивает – скажи, Шелтис, и все прекратится.

А он, проклятье, уже не понимает, хочет ли прекращения ее проклятых пыток.

Никто, ни один идиот не додумался еще пытать темного эльфа нежностью.

Шелтис вдалбливал себе в очередной раз, что должен вернуться к матери. Что через восемнадцать дней он выполнит приказ. Принесет жертву во имя Альдеона.

Не выходило. Просто вот не выходило.

Потому что губы. Эти проклятые мягкие губы, которые целовали его так, будто он был не врагом, не пленником, а тем, кого ждали всю жизнь. Потому что горячий раздвоенный язык Эш, который вообще нужно было запретить законом о защите прав дроу.

Хотя какие у него к черту права тут вообще? Сиди, не вякай, попытайся быть потише, может, тебя не заметят. Муха-ха.

Сейчас у нее, наверное, дозор, разбор полетов, генерал, границы, а потом она придет…

Подушка затрещала, и Шелтис разжал пальцы, глядя на примятую ткань. Нужно было успокоиться. Думать рационально. А … Но горячий драконий язык.

Боги Подземелья, пленник требует к себе гуманного отношения!

Он готовился к сломанным ребрам, крови, готовился даже потерять зубы или пару пальцев, но это…

Дверь в покои скрипнула, и Шелтис поднял голову, напрягаясь. Служанка. Улыбнулась (проклятье, он же страшный дроу), поставила у клетки поднос, и запах ударил в нос так, что желудок свело судорогой.

Мясо. Жареные овощи. Хлеб, еще теплый. Что-то сладкое, пахнущее медом и корицей. Это не был обед пленника. Это был пир.

— Ее высочество сказала, вы не ели со вчерашнего дня, — сообщила служанка мягко.

Шелтис открыл рот, чтобы ответить что-то язвительное, но желудок сжался от голода. Он действительно не ел. Служанка собиралась уйти, но не успела сделать и шага, как на пороге появился мужчина.

Шрамы. Военная выправка. Жесткий взгляд, изучающий, цепкий. Немолодой, седина пробивалась в темных волосах, но мускулы под формой были крепкими, движения четкими. Генерал. Шелтис узнал его по тому, как он двигался, как смотрел — взгляд хищника, привыкшего оценивать угрозу.

Служанка поспешно ретировалась, и они остались вдвоем.

Мужчина подошел к клетке неспешно, руки за спиной, подбородок приподнят. Изучал Шелтиса так, будто видел насквозь — каждую ложь, каждый секрет, каждое намерение.

— Так вот ты какой, сокровище принцессы, — произнес он наконец, и в голосе слышалась насмешка. — Послушай, остроухий, я на своем веку видел много шпионов. Не знаю, чего ты добиваешься, но если с нашей принцессой хоть что-то случится, король Фердинанд с тебя шкуру содрать не успеет. Это сделаю я.

Шелтис встал, распрямляясь во весь рост, и посмотрел генералу прямо в глаза. Внутри бурлило — гнев, усталость, отчаяние, — но он не показал ни капли слабости. Только насмешку, холодную и острую, как лезвие.

— Очень мило — угрожать тому, кто и так в клетке, — отозвался он ровно, поднимая запястье и демонстрируя метку. — К тому же, что я тут могу нашпионить, простите? И да, — он усмехнулся, — я сокровище этой несносной принцессы, нравится вам это или нет, генерал Торвас.

Торвас замер.

А потом рассмеялся. Громко, искренне, держась за живот. Смех прозвучал так неожиданно, что Шелтис едва не отступил назад.

— Маг Кейн сказал мне то же самое, — выдохнул генерал, вытирая слезы. — Ты — сокровище принцессы. Но послушай…

Он перестал смеяться, и лицо стало серьезным, почти мрачным. Подошел ближе к решетке, так близко, что Шелтис увидел шрамы на его шее, старые, глубокие.

— Я был там. Во время поединка. И видел всплеск магии. Я знаю, как и когда была наложена эта самая метка.

Сердце ударило так сильно, что в ушах зазвенело. Шелтис замер, не в силах пошевелиться, не в силах дышать. Метка на запястье обожгла кожу, и через нее хлынуло что-то холодное, пугающее.

Торвас улыбнулся – холодно и зло.

— И придет час, когда узнают все.