Мы прошли через несколько постов охраны и, наконец, оказались внутри просторного, залитого светом кабинета с большими окнами, выходившими прямо на песочный пляж. Сквозь распахнутые створки в кабинет доносились крики чаек, мерный ленивый шум прибоя и терпкий солёный запах самого моря.

Леонид Ильич сидел в глубоком кожаном кресле у низкого журнального столика. На нём был всё тот же синий спортивный костюм, словно мы и не расставались с Леонидом Ильичом. Выглядел генсек на все сто, если учитывать, в каком состоянии я наблюдал его в прошлый раз.

Хоть мы и старались, чтобы внешне он не изменился после нашей процедуры, выглядел Ильич весьма бодрым и немного помолодевшим. Организму-то не прикажешь сохранять хреновый внешний вид, если его дела потихоньку пошли на поправку. Так что вся наша конспирация, как мы ни старались, пошла к чертям собачьим.

— Ага! — заметив меня, приветливо воскликнул Брежнев, не поленившись подняться навстречу. Я сразу отметил, как к лучшему изменились его движения, да и вообще все моторные реакции тела. — Вот и наш кудесник пожаловал! — Брежнев крепко пожал мне руку, потом обнял за плечи и подвел к большому столу, на котором стоял чайный сервиз. — Проходи, Родион, проходи дорогой. Чай будешь? Или сразу за дело?

— Если позволите, Леонид Ильич, сначала дело, — ответил я, пристраивая чемоданчик на один из стульев.

— Хорошо, — согласился генсек, — делу, как говорится, время. Ты знаешь, — доверительно произнёс он, после твоего «сеанса», я… Я не верю, что так вот может быть, — признался он. — Это надолго, Родион Константинович?

— Чтобы эффект закрепился окончательно, нужно еще несколько сеансов, Леонид Ильич. И тогда вы будете пребывать в нынешнем состоянии в течение нескольких лет. Точнее сказать не могу — никакой статистики, — я виновато развёл руками, — сами понимаете.

— Давай, давай, начинай уже своё чародейство! — Кивнул генсек, усаживаясь на кушетку, в углу кабинета. — Володя, — окликнул он телохранителя, — ты можешь нас оставить на время процедуры.

Медведев неохотно кивнул и вышел, плотно закрыв за собой дверь.

— Ты знаешь, Родион, — тихо произнёс генсек, — а я ведь всё отлично помню… каким был еще неделю-две назад… Мне страшно опять становиться таким… немощным, недалёким и…

— Успокойтесь, Леонид Ильич! — Я быстро и профессионально подготовил аппаратуру. Наложил электроды, подключил «авоську» ЭЭГ, ввёл иглу капельницы в вену вождя. — Я вам гарантирую, что к такому состоянию вы больше не вернётесь!

— Только не ошибись, Родион! Только не ошибись! — словно заклинание, произнёс Брежнев. — Больше я такого не вынесу.

— Запускаю машинку, Леонид Ильич. Расслабьтесь и закройте глаза. — И я щёлкнул тумблером.

Прибор тихо загудел, а я принялся отслеживать показания индикаторов. Через семь минут я отключил аппарат — всё прошло штатно, без каких-либо осложнений. Я вытащил иглу из вены Леонида Ильича, снял датчики и сложил всё принадлежности в наш «волшебный чемоданчик». Брежнев открыл глаза, сел, потянулся, и я увидел, как глубоко и облегчённо он вздохнул.

— Знаешь, Родион, — сказал он, накидывая спортивную куртку и застёгивая молнию, — я чувствую себя так, будто мне снова шестьдесят. Может… даже и меньше.

— Это именно тот эффект, к которому мы стремимся, товарищ Генеральный секретарь, — улыбнулся я, убирая закрытый чемоданчик под стол.

Брежнев неторопливо подошёл к окну и застыл, глядя на море. На его лице играла широкая улыбка абсолютно счастливого человека.

— Хорошо-то как! — воскликнул он. — Я снова чувствую себя человеком, а не той старой развалиной… В общем так, Родион, — произнёс он, повернувшись ко мне, — сейчас пьём чай и идём на море — купаться!

— Так я ничего для этого не взял…

— Возражения не принимаются! — отрубил генсек. — А всё, что нужно, мы тебе найдём — не волнуйся!

— Володя! — крикнул он.

Медведев тут же бесшумно появился в кабинете, словно соткался из воздуха. Он настороженно зыркнул по сторонам, но, не обнаружив ничего опасного, вновь стал невозмутимым.

— Володь, не в службу, а в дружбу, организуй нам чаю, — попросил генсек.

— Конечно, Леонид Ильич, всё давно готово, ответил Владимир Тимофеевич, — сейчас всё принесу.

Он исчез за дверью, но буквально тут же возник на пороге с массивным деревянным подносом, на котором дымился фарфоровый чайник. Не забыл он и про небольшую вазочку с липовым мёдом, который так уважал генсек, и про свежую выпечку.

— Угощайся, Родион, — жестом пригласил меня Леонид Ильич, когда телохранитель, коротко кивнув, снова растворился за дверью. — Чай тот же — индийский, от Индиры Ганди. Он же тебе так понравился в прошлый раз. А выпечка и мед наши — родные, отечественные! Мёд мне вообще с Дальнего Востока возят. Знатоки говорят, что с маньчжурской липы мёд самый полезный и вкусный.

Мы уселись в мягкие кресла у низкого журнального столика. Я сделал глоток ароматного обжигающего напитка, чувствуя, как по телу разливается приятное тепло.

— Знаешь, Родион, — начал Брежнев, задумчиво зачерпывая чайной ложечкой мёд в «розетке», — ты меня, конечно, изумил. Да что там изумил — сразил наповал! Может, расскажешь старику, что ещё вы там напридумывали в своём секретном институте? Какие-такие тайные знания до сих пор скрываете от широкой общественности? После того, что со мной произошло, я просто не знаю, чего от вас еще ожидать?

Атмосфера в кабинете установилась на редкость доверительная, даже почти домашняя. И я подумал: не это ли тот самый уникальный шанс, который нельзя было упустить? Я сделал паузу, делая вид, что обдумываю ответ, хотя в голове у меня уже был готов чёткий план, составленный не без помощи нейросети.

— Мы много чем занимаемся, Леонид Ильич, — улыбнулся я. — Но если говорить о необычном…

— Вот-вот, именно о необычном! — закивал Брежнев, шумно отхлебнув чай.

— Помимо прикладной биофизики, я разрабатываю ещё одно необычное направление… — невозмутимо произнёс я. — Прогнозирование будущего.

Брови Брежнева удивленно взлетели, но в глаза я заметил светящийся интерес.

— Это ты Мессинга решил на сцене заменить? К-хм… — закашлялся генсек. — Тот, вроде бы, тоже будущее предсказывал. Только всё это фигня, Родя, и слухи. Я давал задание компетентным людям это проверить — не сбылось ничего.

— Нет, Леонид Ильич, — мягко возразил я, качнув головой, — это не мой метод. Вам знакома теория морфических полей или морфического резонанса?

— Это ещё что за зверь такой? — прищурился Леонид Ильич. — И с чем его едят?

— Концепцию морфогенетических полей ещё в двадцатые годы разрабатывал профессор Александр Гурвич. Существует предположение, что любые системы — от кристаллов до организмов и социальных групп — организуются и наследуют коллективную память именно через эти поля, действующие сквозь пространство и время. Я решил развить эту теорию в отношении социальных групп и геополитики.

Леонид Ильич отставил стакан с чаем в сторону:

— Немного сложновато для понимания…. И какая же конечная цель этого исследования?

— Точное прогнозирование развития различных социальных групп и государств в тех или иных условиях, — ответил я. — А если говорить по-простому, я пытаюсь поставить так называемые «предсказания будущего» на научные рельсы. Так сказать, попробовать объяснить «эффект Нострадамуса» и прочих «ясновидящих» с точки зрения системного анализа и математики, полностью исключив мистику.

— К-хм… Звучит… необычно, — протянул генсек. — Но после того, что ты со мной сотворил, я могу во многое поверить. И что же говорит твоя наука о нашем ближайшем будущем? Я имею ввиду наше государство — СССР как социальную геополитическую группу… Твои прогнозы касаются именно этого?

— Да, Леонид Ильич, именно этого, — утвердительно произнёс я.

— И что же нас ждёт в ближайших… Кх-м… лет пять, допустим?

— Я буду честен с вами, товарищ Генеральный секретарь, — перешёл я на официальный тон, — но мои расчёты дают однозначный и крайне неблагоприятный прогноз для СССР.

— Во как? — Похоже, Брежнев не ожидал такое от меня услышать. — На чем основаны такие прогнозы, позволь спросить?

Я достал из внутреннего кармана пиджака аккуратно сложенную тетрадку с записями об Афганской проблеме и её последствиях, которые мы сделали вместе с Ланой, и протянул её генсеку.

— Ознакомьтесь, Леонид Ильич, — произнёс я. — Я старался писать разборчиво… Началом всех дальнейших проблем послужит ввод нашего ограниченного контингента в Афганистан, — продолжил я, пока Брежнев надевал очки и открывал тетрадку.

— Подожди… С чего ты взял? Еще никто ничего и никуда не собирается вводить… Хотя… после переворота, ареста и смещения Тараки[1] со всех постов на меня давят Устинов с Андроповым. Пока в Афганистане высадилась только 105-я воздушно-десантная дивизия…

— По моим расчетам это неизбежно, если ничего не менять. Всё указывает на декабрь этого года… Это — точка невозврата…

Брежнев молча читал, а я видел, как с каждой прочитанной строчкой меняется его лицо. Мы с Ланой постарались «спрогнозировать» как можно больше подробностей этой кровавой драмы: и об убийстве Тараки в начале октября, до которого оставалось всего лишь несколько дней, и о репрессиях Амина против сторонников Тараки, и о ликвидации самого Амина, которая станет формальным началом полномасштабной военной операции.

Взгляд Брежнева скользил по строкам моей тетради, в которой я постарался собрать все негативные последствия Афганской войны. Именно сейчас он должен был понять, что это будет не короткая операция, а настоящая затяжная война, которая истощит наши экономические ресурсы, подорвёт авторитет Советской Армии и даст Западу идеальный повод для тотальной изоляции нашей страны. Мы увязнем там на долгие годы.

В кабинете повисла тяжёлая звенящая тишина, нарушаемая лишь далёким шумом прибоя за окном. Наконец Леонид Ильич медленно закрыл тетрадку, снял очки и устало провёл ладонью по лицу. В его глазах больше не было той лёгкости, что была там до её прочтения — передо мной сидел старый фронтовик, который слишком хорошо знал цену жизни и смерти.

— Этому не бывать! — грохнул он кулаком, так что подпрыгнули и зазвенели стаканы в подстаканниках. Затем Леонид Ильич посмотрел на тетрадку, лежащую на столе, как на нечто очень опасное. — Ты понимаешь, Родион, что ты здесь написал? — спросил он, и в его голосе впервые за этот день прозвучала сталь.

— Прекрасно понимаю, Леонид Ильич, — не дрогнув, ответил я, не отводя взгляд от глаз Брежнева, метающих молнии. — Я готов подписаться под каждым словом! Да и вы сами скоро всё увидите, когда начнут сбываться мои «пророчества», которые на самом деле являются очень и очень точным прогнозом…

— Ты в этом так уверен, Родион?

— Вы заметили, что события в тетради расположены в хронологическом порядке, Леонид Ильич?

— Да, — Брежнев кивнул.

— Точную дату мне сложно спрогнозировать, но я привел «вилки» в несколько дней. Октябрь уже на носу…

— То есть ты уверен, что Тараки устранят? Но Амин же должен понимать, чем для него это может закончиться?

— Я уверен на все сто процентов, что начало октября Тараки не переживёт. А верить или нет — это уже вам решать, Леонид Ильич.

— Ты знаешь, Родион, — после небольшой паузы произнёс генсек, — а я тебе верю!

Едва он произнёс эти слова, мне отчего-то стало нехорошо. Перед глазами всё поплыло, дыхание сбилось, а в груди сильно «защемило». Острая боль пробила виски тупым ржавым гвоздем. Комната качнулась, стены и панорамные окна слились в одно размытое, вращающееся пятно.

Я попытался схватиться за подлокотники, чтобы удержаться в кресле, но пальцы не слушались, став ватными и чужими. Мышцы внезапно превратились в кисель, и я рухнул на мягкий ковёр, слегка смягчивший удар.

— Родион! Что с тобой⁈ — Я смутно ощущал, как Брежнев вскочил со своего места, бросаясь ко мне. — Володя! Володя, скорее сюда!

Медведев стремительно ворвался в кабинет:

— Леонид Ильич, что случилось⁈

— Он вдруг потерял сознание! Звони врачам! Срочно! Скорую…

Мир вокруг неумолимо сужался до маленькой тусклой точки. Гулкий шум в ушах начал заглушил все звуки, превращая голоса людей в далёкое, неразборчивое бормотание. Я лежал на полу, не в силах пошевелить даже мизинцем, чувствуя, как сознание медленно и неотвратимо уплывает куда-то в холодную и липкую бездну.

«Лана… — мысленно позвал я. — Что… что происходит?»

В ответ в моём сознании вспыхнул привычный виртуальный интерфейс, но он тут же начал опасно мерцать и рассыпаться на хаотичные пиксели.

«Владимир… фиксирую критический сбой… резкий скачок… — голос Ланы вдруг исказился чудовищными помехами. — Система перегружена… аварийное отключение…»

И её голос оборвался на полуслове. Но боли больше не было, присутствовало лишь тошнотворное ощущение падения в бездонную пропасть. А после наступила абсолютная и всепоглощающая темнота…

А затем сознание жестко включилось, словно кто-то со щелчком повернул тугой рубильник в моей голове. Я открыл глаза — надо мной нависал низкий потрескавшийся бетонный потолок, испещренный сетью трещин. Воздух был тяжелым, пропитанный едким запахом жженой проводки, дешевого антисептика и чего-то металлического, напоминающего кровь.

Я медленно сел и замер, стараясь понять, насколько всё плохо с моим организмом. Руки и ноги слушались команд — уже хорошо! Значит, не всё так критично — и я не парализован. Я встал на ноги и понял, что моё тело не просто здоро̀во — оно было на пике физической формы, как идеально отлаженный механизм. Даже больше —я понял это, когда нервно сжал рукой спинку кровати, оставив вмятину в твёрдом металле.

«Чёрт! Что со мной? Лана? Отзовись!»

Ответ пришел не сразу, но то, каким он был, мне совершенно не понравилось.

«Вас приветствует нейросетевая модель нового поколения ИНС „е-Рус“ v.9.3, — отозвался в моей голове металлический безликий голос. — Ваш нейроинтерфейс синхронизирован на 98%. Вживление нейросети прошло успешно, товарищ Симонов».

«Лана, твою медь, что происходит⁈ — Вот тут меня начало уже подтряхивать не по-детски. Если я утеряю ещё и её… — Ты меня слышишь?!!!»

«Простите, Владимир, — к моему огромному облегчению зазвучал в моей голове чарующий голос моей красавицы, — темпоральные накладки. Но я с ними уже справилась».

«Где мы? Или, точнее, когда?»

«Мы находимся в Москве. Текущая дата: 14 октября 2026 года. Вы в своей исходной временной линии, но не в изначальной „ветви Альфа“, а в новой альтернативной реальности — „ветви Гамма“ с исторической развилкой, инициированной вашими действиями».

«А что вообще произошло? Почему меня опять вышибло из 1979 года?»

«Как раз в этот момент я занимаюсь анализом открытых и закрытых архивов СЕТи — Советской Единой Телекоммуникационной Сети, — сообщила Лана. — Анализ еще не закончен, но кое-какими данными я могу поделиться прямо сейчас…»

«Давай быстрее! — поторопил я сеть. — Судя по названию Интернета — СЕТи, Советский Союз всё еще существует?»

«Существует, но это совершенно другое государство, нежели в 'ветви Бета, — сообщила Лана. — И точкой бифуркации на этот раз является ваш последний разговор с Брежневым».

В моем поле зрения, прямо на сетчатке, побежали строчки — исторические даты и события, которые Лана дублировала своим очаровательным голосом. Я судорожно сглотнул, чувствуя, как холодный пот проступает на спине — такого итога своей деятельности я никак не ожидал.

Январь-февраль 1980 года. Реализован сценарий «Тихий переворот». Л. И. Брежнев изолирован в закрытом санатории под предлогом «тяжелейшего нервного срыва и отравления экспериментальным психотропным ядом». Академик Чазов отстранен от должности и помещен под домашний арест. К власти пришел «Комитет по чрезвычайному положению» во главе с Ю. В. Андроповым и Д. Ф. Устиновым'.

«Но я же предупреждал… А моя тетрадь?» — мысленно выкрикнул я.

«Именно эту тетрадь заговорщики и использовали, — холодно парировала Лана. — Она была изъята, а её содержимое трактовано с точностью до наоборот. В протоколах КЧП указано — цитата: „Империалисты знают, что мы слабы из-за болезни вождя. Эта тетрадь — очередная диверсия, с целью дискредитировать нашу великую страну и наш социалистический строй…“. Вместо ограниченного контингента в декабре 1979 года началось полномасштабное вторжение с применением тактического ядерного оружия. В 1981 году произошел прямой вооруженный инцидент на границе с Пакистаном — холодная война перешла в горячую фазу».

Я подошел к единственному окну в палате. Оно было забрано толстой решеткой, а стекло крест-накрест заклеено армированным скотчем. Я отдернул грязную занавеску и замер, поражённый увиденным — за окном не было солнечной Москвы, которую я помнил по «ветви Бета».

Небо было затянуто плотным желто-серым смогом промышленных выбросов бесконечных заводских труб. Вдали, за силуэтами полуразрушенных сталинских высоток, виднелись очертания бетонных дотов и зенитных комплексов. Похоже, что война здесь идёт уже не первый год.

«СССР не распался в 1991 году, — продолжила Лана, словно читая мои мысли, — но страна „мутировала“. Экономика на 100% была переведена на военные рельсы. Любые попытки либерализации подавлялись как „предательство в условиях войны“. СССР превратился в гипермилитаризированную и параноидальную военную диктатуру, которой противостоит практически весь мир».

Я посмотрел на медицинское оборудование рядом с койкой. На грубых, а местами даже бронированных корпусах аппаратов красовались штампы: «МинОборонПром СССР», «Завод им. Фрунзе», «Казанский завод ЭВМ». И внизу, с пугающей иронией, гордо сиял знак: «Сделано в СССР. Знак Качества».

«А наш „Лазарь“?» – спросил я.

«Проект был засекречен КЧП в 1980 году, — ответила сеть. — Технологии регенерации используются исключительно в утилитарно-военных целях. С помощью „Лазаря“ создаются выносливые „штурмовые единицы“ для позиционной войны с Евросоюзом на линии от Балтики до Черного моря. А также для партийно-военной элиты, чье старение искусственно замедлено».

Дверь в палату с тяжелым лязгом отъехала в сторону. — на пороге стоял Руслан Гордеев. Он был всё тем же молодым и гениальным парнем, которого я знал. Но от той беззаботной легкости и юношеского задора ветвей «Альфа» и «Бета» не осталось и следа. Он выглядел изможденным, с глубокими, залегшими тенями под глазами.

На нем была выцветшая полевая форма майора КГБ, а в руке Руслан держал массивный бронированный кейс, похожий на защищённый ноут для экстремальных условий.

— Владимир Степанович… Слава богу, вы пришли в себя! Глубокая калибровка нейросети заняла больше времени, чем мы с вами рассчитывали.

— Какие новости, пока я был в отключке? — Надо же было как-то поддержать разговор.

— На Южном фронте под Харьковом критическая ситуация. Евросоюз ввел в бой новые дроны… Наши штатные операторы сгорают за первые пять минут боя — мозг просто не выдерживает нагрузки. Вся надежда на нас, Владимир Степанович, и на нашу новую разработку, которая успешно внедрилась в ваш организм…

КОНЕЦ ВТОРОЙ КНИГИ

[1] Нур Мохаммад Тараки (1917—1979) — основатель Народно-демократической партии Афганистана (НДПА), руководитель Саурской (Апрельской) революции 1978 года и глава Демократической Республики Афганистан, чей насильственный захват власти и последующее убийство соратником Хафизуллой Амином стали главным поводом для ввода советских войск в Афганистан.