Шельд дверь распахнул рывком — а перед этим я его шаги узнал. Прислуга тут так не ходила, мажордома вообще слышно не было, а Шельд… ну, он — по-хозяйски, не слишком беспокоясь, что кого-то там потревожат его шаги.

Остановился он, только переступив порог. И вид у него был настолько злой и мрачный, что я слегка трухнул. Но Дар мой меня прямо лизнул изнутри, как щенок — тёплым — и я сразу успокоился.

Если Шельд и злится, то не на меня.

— Ты здесь так весь день и просидел? — спросил он, хмурясь ещё больше.

— Ну, я просто тебя ждал и читал газеты…

— Голодный.

Я только пожал плечами.

— Гостей принимал?

Я смутился. А Лео выскользнул из тени — будто собрался из темноты.

— Здравствуйте, мессир, — сказал он весело. — Мне показалось, что вы не один.

— Тесть уехал, — фыркнул Шельд, сузив глаза. — Старая сволочь. Здравствуйте, Князь. Простите. Очень рад вас видеть.

Князь? А мне Лео говорил, что никто и не помнит, что это за дом Шиповника такой…

— И я, — сказал Лео. — Рад познакомиться с вашим сыном, Шельд. Отчасти для этого я и пришёл. Мне жаль, что не было возможности взглянуть на него раньше… но вы ведь понимаете, насколько любому из нас сейчас тяжело ходить по городу.

Шельд раздражённо махнул рукой.

— В этом, простите, я ничем не помогу. Они изрисовали сумеречными щитами всё, до чего дотянулись, а уж детские-то учреждения — особенно. Вы, очевидно, помните, как эта облезлая гадина, Гельдарн Чернокаменский, подкинул проект о сумеречных щитах на детской одежде? В виде милого орнамента! Не дай Господь кому-то из деточек даже не увидеть — почувствовать… хоть смутно, хоть намёком, хоть бликом… непорядок. Защитим детей от Сумерек. Невзирая на последствия… скажем судьбе спасибо, что хоть это не соблюдается в полной мере!

— Больницы тоже прикрывают всё старательнее, — кивнул Лео.

— Почему бы и нет, — в тоне Шельда уже ощущалась настоящая злость. — Пусть простецы дохнут, как стаду полагается. Кому повезло — тому повезло, кому не повезло — пёс с ними. Вдобавок… могу вам перечислить, кто из важных особ в некоторых этих богадельнях кормится. Или это вам не интересно?

— Зов из городов почти не слышен, — сказал Лео. — Какая разница, кто в этом виноват, если ни я, ни вы не в состоянии на это повлиять… Впрочем, вы ведь это знаете не хуже меня, друг мой. Я понимаю, что глупо повторять этот разговор из раза в раз…

— Князь, я впрямь ничего не могу сделать, — сказал Шельд в раздражении и тоске. — Правда! Мог бы — сделал бы. Но здесь я ничего не решаю. Я на побегушках между Иерархом и Малым Советом, моё мнение — мои личные трудности…

— Говорят, что к вам прислушивается король, — сказал Лео.

— Кто б ещё прислушивался к королю! — Шельд махнул рукой. — Простите, Князь, Валиен голодный. Ничего не ел с утра, выдерживал характер. Я зову прислугу, скройтесь.

— Да я… — начал я, но Шельд остановил меня одним взглядом и нажал электрический звонок на столе.

— Прости, — сказал он мне. — Надо было тебе показать. Вот так можно позвать лакея… если тебе не хочется спускаться в столовую.

Пришёл мажордом, Шельд кратко распорядился — и почти тут же бесшумная горничная вкатила хорошенький, как игрушка, столик на колёсиках, будто за дверью с ним ждала. Мясной пирог, пирожное-розанчик и большую чашку травника, от которого пахло так, что можно одуреть.

Есть хотелось ужасно, но было неловко.

— Отец, — заикнулся я, — одному — как-то неправильно…

— Я ужинал, а ты голоден, — сказал Шельд.

— А ты хочешь? — спросил я Лео, который вышел из тени, когда за горничной закрылась дверь.

Шельд поразился. У него аж брови приподнялись, лицо сразу ожило. Что-то я не то делаю, успел подумать я, но тут Лео сказал:

— Давай! — и улыбнулся.

И мы разделили пирог. И только когда он взял кусок, я вдруг вспомнил: он же мёртвый! То есть немёртвый! Вампиры не едят пирогов, они едят людей… в смысле, пьют кровь… Но Лео пирог ел — и у меня отлегло от сердца.

Мы сидели на диване рядом и ели вместе, будто Лео был живой. А Шельд смотрел на нас так, будто никогда ничего подобного не видел.

— Если бы я знал, что вы едите пироги, Князь, — сказал он с некоторой даже улыбкой, — я бы приглашал вас на ужин.

А Лео, по-моему, очень веселился.

— В виде исключения, мессир, — сказал он. — Валиен устроил мне ворох трогательных воспоминаний о давно прошедших днях. Пирог хорош, кстати. Я отвык.

— Лео, — сказал я, — приходи ко мне почаще, пожалуйста, хорошо?

— Конечно, — Лео улыбался и щурился на свет лампы. — Вы ведь позволите, мессир? Нам с Валиеном можно засиживаться за полночь?

Шельд вздохнул устало.

— Я повторюсь, — сказал он. — Вы можете приходить, когда хотите, Князь. Всегда, когда хотите. В моём доме знаков от Приходящих в Ночи не будет никогда. И если вы сочтёте нужным о чём-то рассказать Валиену или чему-то его научить — я никогда не стану препятствовать. В некотором смысле вы можете больше дать ему, чем я.

В его тоне слышалось и уважение, и даже, кажется, тепло. С людьми Шельд при мне так не разговаривал ни разу… только со мной, быть может… даже обращаясь к леди Лирме и девочкам, он держался куда отстранённее и холоднее.

А Лео держался как старый друг, который заглянул в гости. И очень странные у меня вызывал ощущения… Он болтал со мной как ровесник, не давал мне задуматься о том, что его убили, получается, почти двести лет назад — а когда обращался к Шельду, выглядел совсем взрослым. Не то что менялся — нет, так и оставался лунным пажом! — но у него и тон делался другой, и подход… И тут мне казалось, что Лео уже ровесник Шельда или даже старше — и вот это было совершенно безумно.

— То, что вы можете рассказать Валиену — бесценно, — говорил Шельд. — Обитатели Сумерек всегда были лучшими наставниками юных некромантов, чем можно себе представить. Я очень рад, очень рад, что вы хотите общаться с моим сыном.

— Я вспоминаю, — отвечал Лео тепло и грустно. — Вспоминаю очень юного Эральда… и Сэдрика, который был старше своего государя разве что горьким опытом… И Алвина, младше на несколько дней. И Джинеру, самую зрелую душой, но по сути — совсем ещё девочку… Это был отчаянный бунт очень-очень юных…

— Безнадёжный, — у Шельда скула дёрнулась.

Жутко это прозвучало. В какой-то впрямь безнадёжной тоске. А я чуть было не полез возражать, мол, как же так, ведь Эральд закрыл дыру в ад… но тут ответил Лео.

— Всё же не совсем. Они успели сделать немало. Сколько спокойных лет выгадали стране… и Сумеркам… Знаете, Шельд, я уверен, что Сумерки в Святой Земле до сих пор существуют, хоть и на задворках, и почти в подполье, именно благодаря этим мальчикам и девочке. Они дали нам возможность отдышаться и чуть-чуть подкопить силы. Если бы не Эральд — сейчас вообще не видно было никакого просвета.

— Так и не видно, — сказал Шельд.

— Я вижу, — сказал Лео тихо. — Белый воин.

Шельд встал и прошёлся по кабинету. Ему опять хотелось смотреть в небеса, чёрные уже. В сырую и злую ночную темноту с жёлтыми пятнами фонарей. Ему было тревожно и плохо, настолько, что я посочувствовал.

Тем более — из-за меня же…

— Князь, — сказал Шельд, глядя в ночной парк, — будь это сто лет назад, я попросил бы вас его забрать.

— Мне некуда, — сказал Лео. — Я бы рад. Но те времена, когда можно было отыскать какой-нибудь заброшенный дом, поселить там юного некроманта и учить его по ночам, давно прошли. Нет таких заброшек, Шельд. А если я и найду где-нибудь на окраине, первый же благонадёжный гражданин донесёт, заметив свет в окне. В Святой Земле нынче порядок и закон.

— Помочь ему по-настоящему вы тоже, скорее всего, не сможете, — сказал Шельд.

— Научу всему, что он сможет взять, — сказал Лео и быстро, остро взглянул на меня.

Мол, не трусь, прорвёмся.

— Чему успеете, — сказал Шельд. — Я пытаюсь прикинуть, сколько у нас времени.

Встал и Лео.

— Я не понимаю, — сказал он. — Вернее… Вы хотели бы, чтобы я забрал его… на Межу?

Шельд так к нам и не обернулся.

— Не было заботы, — буркнул он мрачно и зло. — Мне же придётся его представить. Как я его представлю⁈ Бездна, потроха адовы, тесть смотрит на меня с выражением: «Кого это ты привёл в дом?», а я понимаю, что твари из Чрезвычайки и клира не будут смотреть, они скажут сразу… Я за него боюсь, Князь. Вы видите, он немного… слишком.

— Да, — сказал Лео. — Мы на Святой Земле. Скорее всего, мы ждём беды. Как всегда. Новости очень скверные?

— Средне, — Шельд совсем отвернулся к окну, но я видел его отражение в чёрном стекле. Бледное мрачное лицо. — Бывало хуже. Златолесцы отгавкались на этот раз — что несколько отодвигает войну. Зато озёрные уже капают слюной и прикидывают, как будут делить западные области Прибережья. Эти готовы на всё. Вообще на всё. И в долгу как в шелку.

— На то, что Златолесье продержится долго, надежды мало, — задумчиво сказал Лео. — Им ведь большой куш предлагают, если я верно понял? Места силы?

— Всё, как всегда, упирается в деньги, — сказал Шельд. — И наши как всегда жмут на войну за веру. За истину, адова прорва! И простецов накрутят до белого каления везде, куда дотянутся. Озёрные даже сейчас если и не на грани истерики, то где-то рядом. И островитяне тоже. Наши поработали там хорошо: Мартин Островной так ненавидит перелесца, что своими руками бы его удушил, а прибережцам на Островах никак не простят свои броненосцы, потопленные в прошедшей войне…

— Уютная обстановка, — кивнул Лео. — Вы думаете, что большая драка неизбежна? Так, быть может, Чрезвычайка не станет так разбрасываться кадрами? У Валиена сильный Дар, это же особенно ценно в тяжёлое время…

— Когда кругом паранойя и клир даже старым домам не доверяет безоглядно? — хмыкнул Шельд. — Плохо верится… впрочем… у меня, пожалуй, есть идея.

— Мне не нравится ваш тон, Шельд, — сказал Лео чуть веселее. — Вам пришла на ум авантюра?

— Ещё какая, — Шельд повернулся к нам, и я даже вздрогнул. В его глазах плыл светящийся багровый туман, как у вампира. — Я приглашён на завтрак к королю. Вот и представлю Валиена. Королевской семье.

Лео рассмеялся так, будто у него свалился камень с плеч.

— Вот что делает вас любимчиком Иерарха, Шельд, — сказал он. — Вы парадоксально мыслите.

— Свита благого государя Кеннета — категорически не самое приятное место, — сказал Шельд. — Но что может быть естественнее, чем белый воин в королевской свите, не так ли?

— Отец, — не выдержал я, — ты же… вы же… говорили, что к королю никто не прислушивается?

— Ты наблюдателен, — одобрительно кивнул Шельд. — Да, политику королевская семья не делает. Вернее, Кеннет думает, что делает, но уже давно занят игрой в поддавки с самим собой… и какими-то дико странными играми с клиром, выше моего понимания. Однако никто и не подумает мешать ему выбирать себе свиту и развлекаться таким образом. Если окружение Кеннета тебя примет — можно считать, что ты основательно защищён.

Ага, подумал я. Ножом, как Лео, меня, наверное, не пырнут. Времена уже не те. Но в остальном…

— А сейчас королевские пажи более ценный ресурс, чем при твоей жизни, Лео? — спросил я.

— Шельд, — сказал Лео, — сделайте, пожалуйста, всё возможное для безопасности вашего сына. Я вас очень прошу. Мне мерещится шанс в нём, — и повернулся ко мне. — Нет, Валиен. Вряд ли. Но если ты не королевский паж, а простец с диким талантом, то твоя жизнь и вовсе ничего не стоит.

Чудесные у меня были ощущения. Вот это вот — что жил в какой-то уютной коробочке, которой больше нет, а вокруг темень и ветер — только уже в крайней, предельной степени.

А Шельд ещё добавил мне новизны и остроты.

— Возможно, — сказал он и взял со стола обсидиановый нож для бумаг, даже на глаз острый, как бритва, — вы захотите запить пирог, Князь?

Лео развёл руками, улыбаясь:

— Щедро. Но я хочу, чтобы вы поняли, друг мой: если я готов делать всё, что в моих силах, для вашего сына — то отнюдь не за ваш подарок и даже не за вашу драгоценную дружбу.

— Я рад, — сказал Шельд и разрезал ладонь.

Прям полоснул. Мне показалось, что глубоко. Кровь…

А Лео — вот всё-таки же вампир, да! Вид у него, правда, был такой, будто руку отцу он целует, но это вид только! Потому что кровь он пил, точно. И во всём действе было… опять вот это… ощущение это, тревожащее, странное и нервное — статическое электричество опасного ведьмовства.

Лицо у Шельда было, я думаю, такое же, как у меня, когда Лео мне руку поцеловал. Или даже ещё больше… это самое… Выражение то ли сильной боли, то ли почти нестерпимого кайфа, в общем. Но недолго.

Лео поднял голову, а я увидел, что на ладони Шельда — ни капельки крови, а разрез затянулся, остался только еле заметный шрам. Среди целой сетки шрамов: руку отец постоянно резал себе. Ага.

— Благодарю, — сказал Шельд и чуть мотнул головой, будто его в сон клонило, а он стряхивал сонливость. — Вы ответили не менее щедро.

— Приберегите, — сказал Лео. — Вам может пригодиться в ближайшие дни. Валиену я тоже немного дал… столько, сколько он смог принять без опыта и привычки. Просто на всякий случай. И теперь мне надо уйти, друзья мои. А вам, очевидно, нужно всё обсудить. Вы собираетесь представить Валиена при дворе уже завтра?

— Чрезвычайка — завтра вечером, — кивнул Шельд. — А завтра утром мы завтракаем с государем.

— Превосходно, — сказал Лео удовлетворённо. — Надеюсь, Сила Сумерек сработает как щит, если что-то случится. Всей душой на это надеюсь. До встречи. Удачи тебе, Валиен.

— Спасибо, — сказал я. — Приходи ещё.

— Надеюсь, что у меня будет такая возможность, — сказал Лео.

Он чуть отодвинул занавеску на зеркале — и я увидел, что зеркало светится совершенно небывалым светом, золотым и тёплым, будто за ним горит крохотное закатное солнце. Лео перешагнул раму, будто вылезал в окно — и растаял в этом свете, как сахар в травнике, бесследно. И занавеска упала.

Тогда я тоже помотал головой. И увидел на рабочем столе отца нашу тарелку, а на ней — половинку пирога. Совершенно целую, не надкушенную даже.

Я посмотрел на Шельда — а Шельду снова хотелось ржать, хоть ему и было тревожно и грустно.

— Ну что ж ты! — сказал он насмешливо. — Вампиры не едят. Никогда.

— Да я же видел… — начал я, смутился и вздохнул. — Это обман?

— Это шутка, — сказал Шельд. — Он хотел, чтобы ты чувствовал себя спокойнее и веселее. Ты впрямь нравишься Князю Сумерек Святой Земли.

— Он мне тоже, — сказал я. — А почему ты зовёшь его Князем? Он мне сказал, что из дома Шиповника, вообще без титула…

— Уже неважно, что с ним было двести лет назад, — сказал Шельд. — Лео воспитанник Княгини Зельды, покровительницы Сумерек Святой Земли… она ещё Лугоземье помнила. И сейчас Лео — старший вампир Святой Земли, глава и покровитель, понимаешь?

Я кивнул.

— Он славный. А я думал, вампиры страшные…

— Смерть людям страшна, а вампиры — проводники душ. Они служат Предопределённости, а Предопределённость — сама по себе страшная вещь… Между прочим, в те далёкие времена, когда Эдарий говорил с Небесами и писал свои «Откровения», детей ночи не звали вампирами. Слово это из сказок, означает изрядно другое… Сумеречные вестники, тёмные проводники — вот как-то так они звались раньше. Наши товарищи по несчастью: мы прокляты по эту сторону Межи, а они — по ту.

— А ещё говорят, что они кровь пьют…

Шельд усмехнулся:

— Ты же видел: и впрямь пьют. Самый прямой обмен сил. Ты должен запомнить, Валиен: вампиры — те, кого ты можешь не опасаться вообще. Людей — всегда. Вампиров — нет.

— А короля? — спросил я.

— Короля… — Шельд задумался, и его снова потянуло к окну, к чёрным небесам. — Самого короля… нет, пожалуй. Даже наверняка нет. Разве ты не знаешь, что наш прекраснейший государь Кеннет — благой король? — сказал он странным тоном. Я даже скрытой насмешки не услышал и не понял.

Поэтому переспросил:

— Ну ведь не может быть реально благой же? Если честно, не для пропаганды?

— Почему не может… — Шельд взглянул на меня, выглядел так, будто ему больно, и меня тоже кольнуло. — Он ведь правнук Эральда. Королевское чудо наследуется. Государь Кеннет унаследовал в полной мере. Наследный принц, прекраснейший мессир Лэрик — тоже благой. В Храме Нерукотворного Лика по-прежнему творится благодать. Разве ты не знаешь?

— Мне там очень неуютно, — сказал я. — Я не люблю туда ходить.

— Ты проклят, — глухо сказал Шельд. — Как и мы все. Но благодать творится… хотя, быть может, теперь это какая-то другая благодать… а может и нет… с чем мы можем сравнить? Я видел, как благословение принца Лэрика зажгло тот самый образ… как в легенде… И мне было изрядно неуютно… но ты ведь понимаешь, что всяческие фокусы для простецов не могут надуть некроманта? Это было чудо, Валиен. Несомненно. Это и жутко.

— Слушай, — сказал я, подходя ближе, — ведь так же не может быть, правда? Ну вот где все эти… Хэтрик там… или мессир Орин… и где благодать, если честно-то?

— И я? — чуть улыбнулся Шельд.

— Ну да, — сказал я и вздохнул. Очень хотелось. — Даже ты. И ты же говоришь… про Чрезвычайный Совет, про клир… они ведь все, да?

— Они да. А король — дело иное. Ты увидишь, Валиен. Это тяжело понять, пока не увидишь своими глазами. Просто прими: король — благой. И для всех, кого ты упомянул, это очень важно. Его благодать — достояние элит Святой Земли. И клира. Как золотой запас. Поэтому она тщательно охраняется. Впрочем… твой отчим же имел кое-какой статус… ты ни от кого из знакомых не слышал о королевском дворе? Никого на бал-приём-променад-молебен ко двору не звали?

— Да ну, — я вдруг ярко вспомнил, и стало смешно. — От… отчим не бывал, конечно, не тот уровень. Но Дэирс, директор концерна, где оте… отчим, в общем, работает главным инженером — он был аж два раза. На каком-то детском балу, ещё маленьким, и потом, когда государь наградил «Роза-Мотор» премией Творцов Добра, а самому Дэирсу вручил орден Света Небесного. И всё! Он, знаешь, чуть выпьет — сразу сводит разговор на то, как его государь награждал. Так умилённо вспоминает, аж до слёз! Нет, государя полагается любить, но Дэирс прямо перегибает… все потихоньку посмеиваются…

— А в большом молебне на площади Храма ты когда-нибудь участвовал? — спросил Шельд.

— Конечно. Но я никогда короля не видел. Так близко же никого, кроме свиты, не подпускают.

— Но даже вдалеке от Храма тебя осеняла благодать, а?

Я никак не мог понять, серьёзно Шельд говорит или насмешничает — и мне было как-то нервно.

— Ну… осеняла, конечно… но это ж Божья благодать…

Теперь уже Шельд вздохнул.

— Не уверен. Вернее, наверное, изначально Божья. Но если быть точным в формулировках, то эта благодать — слабый, еле ощутимый отсвет королевского чуда.

Я пожал плечами.

— Значит, на меня оно не очень-то действует. Хотя… вообще я думаю, что все эти штуки, когда девочки начинают рыдать или падают на колени прямо на площади — так… выпендрёж. Надо же показать, как они неистово любят Господа! Ну, или когда в хрониках перед светолентами показывают, как государь входит в Храм, а все рыдают и тянутся, чтобы дотронуться до его одежды… что-то строят из себя, изображают молитвенный экстаз ведь…

— А ты не строишь? — чуть усмехнулся Шельд. К нему по столу подошла Ласочка и начала бодать его в ладонь, подсовывать голову под пальцы, чтоб гладил. — Ходишь грязными лапами по моим бумагам, паршивка, — сказал он кошке нежно. — Гнать бы тебя из кабинета…

— А мессир Орин хотел, чтобы я убил кошку, — вспомнил я. — Я ему нагрубил, как только смог. Виноват?

— Нет, конечно, — сказал Шельд. — Брось спрашивать ерунду. Итак, ты, значит, не впадаешь в экстаз, благое дитя? И ничего не изображаешь?

— Какое я благое! — хихикнул я. — Если ты мои бумаги забрал, то и заметки классного наставника и законоучителя тоже у тебя, наверное, да? Хочешь сказать, что там не написано «холоден в вере» и «склонен к сомнениям»?

— Ну что ж, — удовлетворённо сказал Шельд. — Всё это звучит неплохо. Будем надеяться, что… скажем так: что ты сможешь нормально существовать при дворе. Это было бы замечательно. А теперь тебе, я думаю, нужно поспать. Появляться в обществе монарших особ с синяками под глазами — не лишено древнего некромантского шарма, но всё же несколько чрезмерно.

— Я сейчас пойду, — сказал я и прихватил кошку. Она немедленно обняла меня за шею и заурчала в самое ухо, даже спине стало щекотно. — Можно только спросить?

— Конечно.

— Ты говоришь, что король благой, — сказал я, пытаясь как-то разложить мысли по порядку. — А меня учили, что всё, вообще всё в Святой Земле делается по воле короля… Если он благой — значит, всё правильно же? А почему тогда ты говорил, что Кеннет играет в поддавки с самим собой и всем плевать на его мнение? Как же это может быть? Если люди правда в экстаз впадают? И ведь его же правда обожают все… Орин — тоже? А ты? Ты любишь короля?

Шельд то ли хмыкнул, то ли издал короткий нервный смешок. Кажется, я его озадачил.

— Ну ты и вопросы ставишь! Славно, — сказал он с выражением, которое я не понимал, как ни пытался. — Думаю, его любит даже клир, при том, что там та ещё яма с ядовитыми гадами… Но видишь ли, это ни на что не влияет. Я же говорю, порядок вещей таков: прекраснейший государь Кеннет — артефакт. Нечто вроде золотого запаса короны. Как ты думаешь, любят ли подданные короны золотой запас?

Я чуть не подавился.

Ярко вспомнил лицо на множестве портретов. Полная противоположность Шельду, да. Милое лицо. Доброе, тёплое, с улыбкой такой… чуть растерянной какой-то. Даже беспомощной.

Мне почему-то всегда было немного неловко на него смотреть — и стыдно признаваться, что неловко. И — да, я никогда не говорил прилюдно, что люблю короля. Мне это было не выговорить, даже когда полагалось бы: в день Блаженного Кеннета, например. Или на большом молебне, когда девочки аж задыхались от эмоций, да и не только девочки — все говорили…

И с принцем Лэриком — та же история. У девочек считалось хорошим тоном носить его портрет на брошке или в медальоне и рассказывать, как они в него влюблены… безгрешно, разумеется. Принц же благой. В его дивную душу.

А у меня и его портреты вызывали неловкость. Кажется, он слишком похож на короля. И улыбка у него официальная.

А портретов принцесс я как-то мало видел… вообще до меня вдруг сейчас дошло, что портреты принцесс почти не тиражировались. Ну, разве что светокарточки в газетах, если принцессы присутствовали на каком-то важном мероприятии… Но в газетах довольно мутные карточки же… Или вот, весной, когда принцесса Глейза выходила замуж за графа Рошера — фотки пышные, но не такие уж и чёткие. И никаких тебе открыток или миниатюрок в медальонах.

Так что парни — да и я, чего уж — обсуждали актрис из светолент или певиц. Хорошую светокарточку актрисы запросто можно добыть. Вовсе не обязательно разрезать журнал «Световой мир» — иногда и в газетном ларьке можно поймать открытку, даже глянцевую. Хотя, конечно, и считалось, что принцессы прекрасные по определению. Но их прекрасность звучала, скорее, официальной формулой. Не то что красота актрис. Никого влюблённого в принцессу я не видел никогда… и сам, конечно, тоже нет. Какой-то совсем уж мираж, честно говоря.

Если я любил кого из королевской семьи — вот правда любил, не для галочки и не для прописей — так это Эральда. Моментами он казался мне братом.

Но ведь он умер уже давным-давно…

— Хватит задумываться, — сказал Шельд. — Иди спать. Ты взвинчен, потому что день был тяжёлым, но я уверен: заснёшь, как только ляжешь. А чтобы тебе лучше спалось, скажу: ты всё сделал правильно. Всё, что сделал сегодня — правильно. Молодец.

Я не знал, когда начал относиться к Шельду настолько серьёзно. Но стал: от этих слов у меня случился приступ щенячьего восторга. Всё разжалось внутри.

— Надеюсь, так будет и завтра, — сказал Шельд почти тепло. — Ты даёшь мне возможность верить в тебя. Забирай кошку и иди.

— Доброй ночи, — сказал я.

И ушёл в свою спальню по тёмной, освещённой только фонарями в парке, галерее. Я перестал бояться замка Шельда.

У меня было столько всяких штук, которые пугали меня до оторопи, что всякие там шорохи в темноте просто в счёт не шли.