Я так и прождал отца до вечера. В его кабинете, с газетами и с кошкой Лаской. С моей Худенькой. Она меня полюбила, а я её.

Я с ней разговаривал. Она по-человечески не умеет, но понимает… я-то её понимал хуже, но надеялся со временем разобраться. А пока я ей говорю: ты смотри, какая удивительная штука! — а она: аур-р! Ну и славно. Отличная беседа, по-моему.

Иногда в одиночестве очень хорошо. Чудесное ощущение, что все от тебя отстали. А кошка сильно лучше многих людей — и собеседник просто отличный.

— Вот, киса, — говорил я ей, — я никому не дам тебя обижать. Ты моя киса, да? Моя?

А она: аур-р! — и в подбородок меня — тык! Дружочек мой, всё понимает отлично.

Я нашёл у отца на столе красный карандаш и механическую точилку с ручкой, заточил и стал черкать красным всё интересное в газетах, чтобы потом легче было искать и спросить. Только праздничный выпуск «Перелесской сойки» не стал расчерчивать — его проще было просто закрасить красным целиком.

А вот в других газетах хватало… Нет, полно простых и обыкновенных вещей. Как у нас. Но всякого удивительного и такого, что я сходу понять не могу — пожалуй, побольше.

Поразило в прибережской газете: «Любовь и подвиг: случай в Западных Чащах». На светокарточке лихой военный, чёлка длинная, как прибережцы носят, форсят, на кителе орден и значки какие-то… но вот с лицом что-то странное… И обнимает его девушка в его же фуражке набекрень… Я долго присматривался, пытался понять, что с ним не так, всё-таки, газетные карточки — не очень чёткие. Но понял только когда стал читать.

'Чрезвычайная группа Особого Отряда её величества патрулировала опасные места в полосе отчуждения в районе Серого Брода. Внезапно бойцы ощутили присутствие бестелесной адской сущности, а капитан-некромант Талиш из дома Летящей Звезды сумел её разглядеть. Такого рода демоны, как считают эксперты, особенно опасны — именно потому что их практически невозможно поразить обычным оружием. Причём тварям всё равно, живой человек перед ними или некромеханический боец — они одинаково смертельно опасны для всех людей с живой душой.

Сложность положения заключалась ещё и в том, что для обряда, уничтожающего опасную тварь, всегда требуется кровь. И мессир Талиш использовал для боя с демоном и ради спасения своих товарищей то самое сенсационное изобретение, о правомочности и нравственности которого в последнее время столько дискутировали в прессе.

Он нанёс жертвенным ножом удар себе в грудь — куда его невеста вложила сосуд, наполненный её законсервированной кровью! Отважный поступок воина и беззаветная любовь его подруги стали оружием группы — и загнали тварь-убийцу обратно в ад!

Произведя зачистку опасной зоны, группа вернулась на базу в Чащобье, где мессиру Талишу была оказана помощь. За героический поступок он был награждён отпуском — и во время отпуска обвенчался со своей прекрасной подругой.

Эта история даёт нам лишний повод задуматься: не стоит ли всё же окончательно отбросить предрассудки? Кровь боевого товарища, матери, жены, подруги уже несколько раз спасала в бою и воина в некромеханическом протезе, и его сослуживцев, и гражданских, попавших в беду. Не секрет, что многие бойцы Особого Отряда, несмотря на некое негласное предубеждение, носят с собой как артефакты сосуды с кровью друзей и любимых, добавив в кровь каплю консерванта Лайзора. Предположу, что не только Талиш имеет капсулу с кровью внутри тела. Возможно, некоторым это может показаться странным — но давно ли сам некромеханический протез казался странным, даже в чём-то страшноватым? Новизна всегда настораживает. Но польза новых изобретений, способных спасать жизни и делать мир лучше, легко примиряет нас с необычностью и новизной!'

А на фарфоровую куклу Талиш на светокарточке уже не похож… Что-то чуть-чуть не то с лицом, но вообще — лицо как лицо… научились кукол делать, как живых прямо. А всё равно называют «фарфор»…

Совершенно безумная история. Девушка у него. С демонами сражался. В груди — сосуд её крови… как в древней какой-то легенде…

Я сидел и думал, а за окнами уже начинало темнеть. Я зажёг лампу на столе. В кабинете отца стало очень уютно… как дома… ну, в смысле… как у моего отчима в кабинете, когда он задерживался на работе и я к нему приходил делать уроки. За его столом удобнее, чем за моим, было… хоть он и не очень любил, когда я пробирался к нему в кабинет, говорил, что я всё передвигаю, он потом ищет… А я вроде и не передвигал… Эх…

Будь дело дома — мне бы влетело.

А Шельд сам меня тут оставил.

И кошка.

Мама…

Иногда думать просто больно.

У Шельда на столе стоял телефонный аппарат,у меня всё время к нему глаза притягивались. Вот бы у нас дома тоже был! Я позвонил бы маме… Но единственный номер, на который я мог бы позвонить, был в рабочем кабинете отчима, на заводе — а с работы отчим, наверное, давно ушёл… и, честно говоря, у меня не повернулась бы рука ему набирать.

Маме — да. А отчиму — нет. Глупо, скажи? Но вот почему-то так.

Интересно, почему леди Лирма мессира Орина и меня выгнала с ковров. Чтобы я своей кровью их не закапал или кошачьей? И вообще — это у них тут тоже нормально: между делом кого-нибудь убить? И у девочек?

А эти Орин и Хэтрик — очень важные особы, да? Аристократы… предполагается, что приближённые государя и Иерараха — либо благие, либо где-то близко… Не похоже.

Что ж теперь будет с моей жизнью? И вообще… такое чувство, будто всю жизнь прожил в каких-то декорациях, картонных, раскрашенных… симпатично, причём, раскрашенных: храмами, цветочками, звёздочками, добрыми людьми, благостью и прочей прелестью… И тут пришёл Шельд, разломал всю эту конструкцию — и вот кругом тёмный осенний парк, тёмный и пустой, ветер и дождь, а в темноте скрывается всякая дрянь. Опасная.

И никак не удаётся всё это сразу осмыслить и рассмотреть.

Тем временем стало совсем темно и страшно тихо. За окном в парке зажглись фонари, но так стало только заметнее, что уже наступает ночь. Та часть дома, где кабинет Шельда, будто из мира выпала: и прислуги было не слышно, и сестрички не совались. Мне даже подумалось, что они побаиваются. Может, я, конечно, и не прав — им ведь наплевать на всякие засушенные головы мертвецов и несмываемые кровавые пятна, а демонов они вообще на уроках вызывают… но на ужин меня звать не пришли, хотя вообще-то время уже шло к ужину.

И я поел бы уже вообще-то. Но про меня дружно забыли. И Шельд не возвращался.

Или меня просто наказали за то, что я нагрубил Орину. В конце концов, он же отец леди Лирмы, она запросто может на меня рассердиться.

Ну и ладно, подумал я. Шельд же вернётся. Он-то разрешит мне хоть какой-нибудь пирожок из кухни…

И тут мне померещился какой-то еле слышный шорох из тёмного угла кабинета, где стояло громадное зеркало, прикрытое тяжёлой тёмной тканью. И что-то такое произошло… не описать… Как, знаешь, статический заряд, если потереть целлулоидную расчёску о шерстяной свитер — даже волоски на руках встали дыбом. И холодом повеяло. И ещё…

Запах.

Сладкий, холодный, свежий. Ладан, иней… замёрзшая земля.

И очень страшно стало уже мне.

Очень захотелось удрать — но вот куда удирать-то, если весь дом… и кто придёт на помощь, если буду звать? Почему-то не верилось, что леди Лирма, особенно если Орин ещё не уехал. И уж точно не девочки. Не то чтобы они были злые, но… может, им и нельзя. А может, им по вечерам сюда нельзя.

А прислуга не сунется точно. Было у меня такое чувство, что их тут так муштровали: если здесь кого едят, так по особому распоряжению — и соваться нечего.

А на зеркале шевельнулось это покрывало. Как штора, когда её потихоньку отодвигают.

Я попытался взять себя в руки. В конце концов, кошка спокойно дремала на столе под лампой. С другой стороны — ну, кошка-то не показатель, она привычная! И Дар, который вообще-то должен так полыхать, чтоб я задыхался, лежал себе спокойно в животе — только щёки вспыхнули почему-то.

Может, не так и опасно на самом деле.

И тогда я кашлянул, чтобы голос не сорвался, и сказал очень сурово:

— Кто здесь?

Было бы здорово добавить, что у меня есть револьвер. Но оно там, в зеркале, вряд ли испугалось бы. Оно, наверное, охранных знаков боится больше, чем оружия. А знаков я не знаю.

— О! — сказали из-за покрывала. — А мессира Шельда нет?

И меня даже как-то отпустило. Потому что голос был приблизительно моего ровесника… ну плюс-минус… ломался голос, как у меня.

Я тут же сообразил: может, там просто потайная дверь за зеркалом? Поэтому оно и прикрыто. Ну бывают же всякие потайные ходы в таких старых замках… Интересно, что за парень.

Прямо разжалось внутри и страх пропал. Наоборот: я уже не один, вдвоём гораздо легче, даже в этом замке осенним вечером. Тьфу, напридумывал всяких могильных запахов и холода! Просто дует из щелей в оконной раме.

— Нет, он уехал по делам, — сказал я сильно менее сурово. — Заходи.

Он отодвинул немного покрывало и вышел. Чудной парень!

Костюмчик носил — как паж королевы Уэльмы на знаменитом портрете, только без берета. А так очень похоже. Такая же бархатная куртка с кручёными золотыми шнурами, рукава — как у женского платья, а не у мужской одежды, буфами. И волосы подстрижены, как у пажа: длинные и снизу завиты. А лицо бледное, спокойное, открытое — и громадные, очень тёмные глаза. Красивые.

Знакомое мне лицо почему-то.

Я встал из-за стола. А он поклонился, как, наверное, впрямь кланялись пажи. Чудак.

— Привет, — сказал я и протянул руку.

Он моргнул и улыбнулся.

— Привет, — и выкинул совершенно безумную штуку.

Взял меня за руку — у него были пронзительно холодные пальцы, как лёд, и от прикосновения стало как-то… аж дух захватило. А он наклонился и руку мне поцеловал!

Ну как поцеловал… чуть-чуть дотронулся губами. Но меня ка-ак… в холод, в жар! Как молнией шарахнуло!

Очухался — сижу на полу. В башке туман и искры, ощущение такое, будто выпил бутылку эля залпом — хорошо, хочется глупо ухмыляться. Но в остальном на опьянение совсем не похоже, во всём теле — лёгкость и прохлада, а Дар, жар мой, течёт по венам электрическим током, даже описать тяжело.

Полный телесный восторг.

Не такой, как когда… мечтаешь о девушках до полного забвения приличий… но где-то прямо рядом. Даже неловко.

А этот тип в своём пажеском бархате стоял рядом, смотрел сверху и улыбался.

— Подать вам руку, мессир?

— Нет уж, — сказал я. — Спасибо. Сам справлюсь.

Я встал. А он подошёл к столу, стал ласкать мою кошку. Кошка прямо изнемогала от восторга, выгибалась и тёрлась, и щеками, и затылком — очень он ей нравился.

Ласочке моей тоже было от него хорошо.

— А ты вообще кто? — спросил я.

— Лео, — сказал этот тип и почесал кошке шейку. — А ты? Ты сын мессира Шельда, не так ли?

— Я Валиен, — сказал я. — Точно, сын. А что это ты такое сделал с моей рукой?

— Это древний обряд, — сказал Лео. — Обмен. Традиция.

— Обмен?

Вид у него такой был… будто ему смешно, вернее, будто я до невозможности смешной, но он не хочет ржать в глаза, чтобы меня не обижать. То ли очень хорошо воспитанный, то ли просто ехидный, как девочка.

— Обмен, — кивнул Лео. — В момент поцелуя твой внутренний жар согревает меня, а холод, который ты ощутил, превращается для тебя в силу. Мы — две части одной стихии, нам полагается друг друга дополнять.

— Какой стихии? — не понял я.

— Смерти, — просто сказал Лео.

— Что⁈

— Ну, Сумерек, если хочешь. Отец не объяснял тебе?

— Не успел…

И тут меня как шарахнет понимание!

— Слушай! — заорал я. — Ты же мне снился!

Лео улыбнулся широко — а у него клыки! Кошачьи клыки, длиннущие! И до меня дошло в полноте.

— Ты же вампир! — заорал я шёпотом.

— Да, — сказал Лео.

— Ты мёртвый!

— Нет, — и улыбнулся во все клыки. — Я неумерший. На Меже между мирами. Не тот свет и не этот. Иное бытие.

— Я не понимаю…

— Это сложно. Ты поймёшь, — и снова мне улыбнулся. — Так вот, ты ведь уже чувствуешь, что у нас с тобой взаимодополняющая природа? Мы можем превращать лёд смерти и жар Дара в особую силу, которую ты будешь использовать.

— Демонов вызывать? — сказал я с досадой.

— К чему такие чрезвычайности! — рассмеялся Лео. — Не обязательно. Помогать заблудившимся душам обрести покой, например. Слушать мёртвых — и помогать им закончить земные дела. Да мало ли можно сделать полезных дел.

— А почему ты плакал у меня во сне? — спросил я.

Мне, наверное, надо было его бояться — но ни капли страха я уже не чувствовал. При том, что успел осознать, что Лео впрямь как будто не совсем реальный… как сгущённый лунный свет… и его лицо, и кисти рук — словно чуть-чуть светятся в полумраке. А в глазах — багровый отсвет. Когда он отворачивается от лампы — особенно заметно.

И клыки. Вообще, наверное, адская тварь. И от него несло этим запахом ладана и мороза… и, наверное, могилы тоже, да. Но для Дара он не был тварью ни на миг. Дару от него было блаженно — и мне заодно.

И мне теперь было жаль, что он плакал. Как будто я отчасти в этом виноват.

— Я пытался выставить щит между тобой и… — Лео нахмурился, и на его лунное лицо словно тень набежала. — Неважно. Получилось только отчасти. Тебе же снился кошмар, я ощутил. У тебя сильное чутьё… и потенциально очень паршивое будущее, Валиен.

Я попытался вспомнить сон, но за день кошмар как-то расплылся, потерялся, осталось только ощущение каких-то мрачных заводских цехов и белеющих костей. Мало ли снится всякой жуткой чепухи.

— Спасибо, — сказал я. — И за щит, и за… предупреждение, да? Или предсказание?

— Мы будущее не предвидим, — сказал Лео. — Но ты так явно принадлежишь Предопределённости… она у тебя на лице написана.

— В смысле умру скоро? — спросил я с некоторой досадой.

— Не знаю, — сказал Лео. — Я же сказал: я не гадалка. Просто у тебя есть судьба.

— А у других нет?

— У Шельда, например, нет. Он принадлежит Случаю. Это плохо.

— Почему? — от формулировочек Лео у меня аж ум за разум заходил.

Лео задумался. Стоял у окна, лампа его освещала сбоку, и выглядел он совсем нереальным. Как герой фантастической светоленты, пришелец из прошлого в современном мире. И тени он не отбрасывал, и, что ещё интереснее, не отражался в стекле. Своё отражение я видел, а его — нет.

— Дети Случая часто кончают жизнь грязно и страшно, — сказал Лео тихо. — Не всегда. Но… Впрочем, жизнь у них тоже не слишком сладкая.

— Он ведьмак же? — спросил я, подходя. — Шельд?

— Ведьмак — просто бранное слово, — сказал Лео. — Шельд — чернокнижник, это плохо. Но в Святой Земле почти нет некромантов, блюдущих старые традиции и хоть отчасти чтущих Сумеречный Кодекс. А Шельд… хоть пытается.

— Ты из-за этого к нему приходишь? — спросил я, а уже потом подумал: будто это большая милость или большое одолжение, что Лео к нему приходит.

— Да, — сказал Лео. — Из-за его попыток. А теперь буду приходить и из-за тебя. Тебе ведь нужны друзья, Валиен?

Даже смутил меня. Но больше польстил. Я за время разговора разжался и расслабился внутренне. И начал потихоньку понимать, что Лео мне страшно нравится, хоть он и вампир, и мёртвый, и клыки, и могильный холод. Кроме всего этого от него почему-то шла спокойная надёжность, как свет.

И Дару от него было особенно хорошо. Дар мне сейчас казался мягче, чем обычно — и будто искры в нём переливались, если это вообще можно описать.

— Если ты о себе, то нужны, конечно, — сказал я. — Слушай, а почему на тебе такой наряд маскарадный? Прости, если глупый вопрос.

— Не глупый, — Лео театральным жестом отряхнул мерцающую лунную пылинку с рукава. — Всем неумершим удобнее всего в той одежде, что была на них в момент смерти их человеческого тела.

Ой. Да ведь, мёртвый… немёртвый… ну, если умер — какая разница-то…

Так. А когда, получается, он умер⁈

И от чего — в таком-то виде?

— А от чего ты умер? — ляпнул я, и мне тут же стало стыдно.

Ничего себе я вопросы задаю… может, он и не захочет вспоминать. Я бы наверняка не хотел. Бр-р!

— От тяжёлой раны, — сказал Лео, снова улыбаясь, задумчиво и грустно. — Отнёс записку от государыни одному из её любимцев, возвращался… и нарвался на другого. Этот осёл решил, что я несу ответ, остановил меня и стал требовать, чтобы я показал ему письмо. А мне было шестнадцать лет, я был вполне глупый и преданный щенок, готовый умереть, защищая перчатку обожаемой леди. Даже если бы у меня было письмо — я умер бы, но не отдал. Я вёл себя как приличный паж: язвил, хамил и хихикал, обещал ослу место в аду — и всё в таком духе. Вывел его из себя — и он ударил меня кинжалом чуть ниже рёбер.

— Ох…

Лео только махнул рукой.

— В те замечательные времена — обычное дело при дворе. Мессир из дома Золотых Зорь — и мелкий дворянчик… что это за дом Шиповника, кто помнит? Меня взяли ко двору, потому что государыня когда-то на детском балу подружилась с моей матерью… Смешно и глупо звучит сейчас, да?

— Нет, что ты, — у меня аж всё внутри сжалось. Гады они были тогда, эти аристократы, королевские приближённые! — Ужасно звучит на самом деле! Он тебя убил просто за…

— За дурацкие шуточки, — кивнул Лео. — И за храбрость, граничащую с дуростью, которая тогда считалась для юношей моего возраста делом совершенно правильным. Я сидел, прислонившись к стене, в крытой галерее, что вела в покои королевы, задыхался от боли, мир темнел и удалялся, а благородный мессир шарил по моим карманам. Письма не нашёл, зато прихватил пару монет и срезал с моего воротника подвеску с Сердцем и Розой, подарок королевы…

— Ничего себе…

— Обычное дело. Они все нуждались в деньгах до зарезу, Валиен. Букеты государыне, новое бельишко, новые перчатки… Придворные костюмы стоили чудовищно дорого, а государыня Уэльма не терпела, когда к ней являлись в старых обносках. Волей-неволей начнёшь шарить по карманам полумёртвых пажей, если только вообще не выйдешь на большую дорогу. Забавное было время…

Я смотрел на него во все глаза — а он у меня на глазах менялся. И выглядел уже не дивной лунной грёзой, а тощим парнишкой с белым лицом и чёрными кругами под отчаянными глазами, в расстёгнутом и окровавленном бархатном кафтане — и рубаха под ним была пропитана кровью.

И струйка чёрной крови — из угла губ.

— Вот так ты…

— Так меня нашла Княжна Зельда, — кивнул Лео. — Я был уже… на грани. В таком состоянии смертные многое видят и понимают. И я увидел Княжну, которая присела рядом со мной и начала вытирать мне лицо… слёзы, пот… Удивительное дело: меня жалеют! При нашем-то благом дворе…

— И она тебя… укусила, в общем?

Лео рассмеялся:

— Наоборот! Спросила, хочу ли я остаться в Сумерках и служить Предопределённости… я ровно ничего не понимал, кроме того, что меня как будто хотят спасти, и радостно согласился. И Зельда дала мне глотнуть своей крови. Умер паж Лео, родился вампир Лео, тёмный страж и проводник душ… как-то так.

Мотнул головой, как будто отгонял мрачные мысли — и стряхнул с себя и смерть. Снова стал дивным, лунным… но я запомнил.

— В общем, я правильно определил, — сказал я. — Что у тебя костюм пажа королевы Уэльмы… Слушай, а вот та картина, портрет неизвестного пажа в берете с пером, мэтра Эльчина из дома Синих Метелей, она…

— Ну паж, предположим, известный, — усмехнулся Лео. — Норан из дома Голубиной Стаи. Государыня говорила о нём: «Ах, какой хорошенький!» и заказала этот портрет мэтру Эльчину… а Норан умер от тифа через полгода. Просто не повезло. Королева даже всплакнула: ах, как жаль… Обо мне она не плакала. Даже не огорчилась особенно: «Досадно… прикажите написать его матери, что я скорблю вместе с ней. Лейса, эти кружева не годятся, нужны розовые!» Пажи при тогдашнем дворе не считались ценным ресурсом. Всегда полно желающих.

Я слушал, и у меня дух захватывало от жалости, злости на всё это древнее придворное гадство и вот этого нестерпимого чувства… непоправимой несправедливости.

— Лео, — сказал я, — прости, пожалуйста, что я тебя заставил… вспоминать…

— Уже давным-давно не болит, — сказал Лео. — И любому из нас полезно вспомнить, что он был человеком. Это ценные воспоминания.

— Ты просто жил в такие паршивые времена…

Лео улыбнулся печально.

— Ты тоже живёшь в паршивые времена, Валиен. Я даже не берусь сравнивать, какие паршивее.

— Брось, у нас же закон! Нельзя так просто убивать людей!

Лео только вздохнул — и я подумал, что он-то знает намного, намного больше, чем я. И о тех, кому стоит только оцарапать ладонь, чтобы выступила капелька крови…

Я заткнулся. Не мог спорить. Тем более что всё читаное и слышанное мной раньше про вампиров ожидаемо оказалось полным враньём.

Ничего общего с адом Лео не имел вообще. Наш школьный законоучитель имел с адом больше общего, чем Лео. Отец говорил, что вампиры служат Промыслу — и даже если бы Лео не упомянул о том же самом, я всё равно ощущал бы это чистой правдой.

И тут мне в голову пришла совершенно сумасшедшая мысль!

— Лео, — выдохнул я, — ты же, значит, уже был вампиром, когда в наш мир вернулся государь Эральд⁈

Лео кивнул:

— Я хорошо его знал. Я ему многим обязан.

— А ты расскажешь⁈

Лео не успел ответить. Мы оба услышали шум и голоса. Вернулся отец, подумал я, а Лео просто сделал шаг назад и растворился в сумраке комнаты, будто его и не было.