Близился рассвет: июньская ночь коротка. Мы стояли не двигаясь посреди пшеничного поля, вглядываясь в даль. Небо занялось зеленоватым светом, и на горизонте, подернутая легкой рябью утреннего тумана, вырисовывалась гряда гор. Из расщелины этой гряды солнце метнуло первые пучки лучей.
Мы смотрели, хоть бы одним словом перекинулись, и только слезы радости застилали наши глаза.
— Судеты… Дошли…
Нас было трое: я, мой товарищ Борис, летчик-истребитель, сбитый в боях под Смоленском, оба еще молодые, выносливые, и полковник-артиллерист Иван Максимович, пятидесятилетний человек с преждевременно состарившимся лицом, участник яростных схваток в окружении под Вязьмой.
Ветхая одежда, рваная, выцветшая на солнце, делала нас похожими на огородные пугала. Налитые свинцом, босые, потрескавшиеся от длительной ходьбы ноги плохо повиновались. Вперед, еще немного, — там спасение!
«Максимович» — коренастый, с могучей шеей и крупным мясистым ртом. Под старой приплюснутой шляпой, прихваченного у какого-то «бауэра», задубевшее от весенних ветров лицо, обросшее густой черной бородой. Правая рука у него, простреленная и лагере эстонской пулей, еще не совсем слушается. Полковник молчалив, но в умном, немного грустном взгляде его живет какая-то мысль, тревожное ожидание, увлекающее далеко-далеко.
Борис — совсем другой: высокий парень с ребяческой простоватой улыбкой и безмятежным лицом. Большие голубые глаза его смотрят весело и бесстрашно, и он всегда готов на любое дело. Вот и теперь, чертя пятерней по сине-зеленым стеблям пшеницы, он косится через плечо на сверкающие вдали остроконечные шпили деревенских костелов и цедит сквозь зубы, что надоело вторую неделю питаться одной редиской и, может быть, хорошо бы зайти к чехам.
— Оставь, — мягко отвечает Иван Максимович, — какие же там чехи? Там они… — Его налитые ненавистью глаза поясняют все лучше слов.
Идем дальше. Горы все ближе и ближе…
Стоя на холме, мы еще раз окинули взглядом проклятую немецкую землю. Она таила в себе все муки, безгранично чужая, враждебная, обманчивая.
Весной 1942 года мы бежали, трое военнопленных. Бежали из-под Франкфурта-на-Майне через весь фашистский райх на юго-восток, к горам и лесам срединной Европы, мечтая достигнуть когда-нибудь Родины. Мы пробирались тайком, под покровом ночи, по полям и оврагам. Любая роща, любой перелесок манили нас. И любое поселение, даже будка на железнодорожном переезде, грозили новым пленом или гибелью. Нам удалось ускользнуть от многочисленных свор тренированных овчарок, с которыми гитлеровцы охотились за беглыми русскими. Мы не раз бывали объектами ночных поисков с факелами, в которых принимали добровольное участие толпы так называемых «цивильных» немцев — национал-социалистов и членов «гитлерюгенд». Все они с азартом предавались охоте за нами, и все же судьба берегла нас — нам удалось проскочить Германию. Мы вырвались из плена, заранее зная, как ничтожны наши шансы на конечный успех, но предпочитали гибель при поимке медленному и позорному умиранию в фашистском рабстве.
…Франкфуртский «шталаг — Б», расположенный на северной окраине города, мало чем отличался от сотен лагерей для военнопленных, созданных гитлеровцами. Мрачный клочок грязной земли, обнесенный колючей проволокой, сторожевые вышки с пулеметами, собаки, эсэсовцы. Каторжный труд, побои, издевательства, голод.
Офицер СС, приняв наш эшелон, заявил перед построенной колонной: — Германия нуждается в вас, если вас привезли, следовательно, вы будете работать… Вы должны…
— А дулю не хочешь? — кто-то выкрикнул из колонны.
— Что есть такое дуля? — возвысив голос, спросил эсэсовец, и нервная гримаса исказила его рот. — Может быть, кто-либо объяснит мне, что значит это по-русски? Я предупреждаю: кто будет непокорен, в распоряжении германских властей есть средства…
На другой день в лагерь в сопровождении эсэсовцев явились представители рурских промышленных фирм. Они осматривали людей, щупали мускулы, заглядывали в рот, формировали рабочие команды. «Шталаг — Б» представлял собой нечто вроде невольничьего рынка. Какие мысли и чувства обуревали нас, воспитанных на высоких общественных идеалах и гуманных представлениях! Вот она, жестокая и страшная действительность капиталистического мира в его наиболее мерзком, фашистском обличье.
Тяжелая и сильная, как звериная лапа, скорбь хватает за душу, ненависть обжигает сердца. Так вот как ведут они войну, эти «носители западной цивилизации», — с лагерями для рабов, массовым уничтожением мирного населения, зверствами эсэсовцев и штурмовиков…
Но русские матери родили своих сыновей не для рабства.
Утром СС-комендант узнал, что такое дуля. Ни одна команда не вышла на построение. Чего только ни делали палачи, чтобы сломить волю, принудить работать, заставить изменить Родине. Трое суток не давали ни крошки пищи и ни капли воды, требуя выйти на работу, Нет, не пойдем! Отобрали верхнюю одежду и обувь, выгнали всех из бараков под открытое небо. Нет! Нет! Нет!
Две тысячи измученных людей сомкнулись стеной, продолжая борьбу с ненавистным врагом.
Большинство из них приняли первые, тяжелые и неравные бои с врагом, напавшим из-за угла. Они честно сражались за Родину с оружием в руках, участвовали в ожесточенных схватках на границе, отступая, попадая в окружения, и ранеными или без чувств оказались в плену. Покончить с жизнью было легко, труднее — бороться. Отбросив героическое безрассудство, люди эти мужественно приняли вызов судьбы.
Они прошли дорогами пыток. Они видели страшные ямы смерти в Умани, лагерь уничтожения на Волыни, мясорубку в Минском-Лесном. И вот белое рабство или голодная смерть теперь…
Эсэсовцы применяли излюбленный ими метод провокаций. То и дело в комендатуру поодиночке уводят людей. Из нашей сотни выбор пал на пожилого солдата Степана — пензенского колхозника. Тихий, смирный, малоприметный. Как увидит, где многовато людей толпится, так и в сторону… Все выслушивал, но сам молчал, и нельзя было угадать по его лицу, что он думает.
— Крепко стой, не сдавайся, старина…
Он пошел усталой походкой, ответив кивком головы. Что будет? Сердца тревожно сжимались.
Степан вернулся минут через сорок с разбитым лицом. Ему помогли сесть и тогда засыпали вопросами.
— Сгори ты под ними земля, окаянными… — выругался Степан и сплюнул с отвращением. Потом выпрямился, поднял глаза:
— Добивались фашисты, есть ли организация в лагере, кто вожаки, откуда директивы поступают. Как же, отвечаю, есть директивы… Фашисты так и запрыгали вокруг меня от радости, словно черти. Старшой тарелку с хлебом и маслом тычет. Кушай, говорит, ты хороший солдат. Откуда же директивы? Посмотрел я в глаза этому гаду и отвечаю: из души, из сердца — вот откуда. Только растолмачил переводчик старшому, как тот со всего размаху тарелкой мне по морде…
Степан глубоко вздохнул, тронув красно-лиловое пятно на щеке.
Были и слабые, малодушные. Они жили одинокими, отчужденными. Плен, порожденный трагической обстановкой первого года войны, был не только позорным проклятием, но и суровой проверкой людей. Испытания сдернули пелену показного, обнажили истинное нутро. Трусы словно очутились в бурю на тонущей лодке. Их швыряет из стороны в сторону, и они хватаются за что попало, готовые спихнуть за борт своего товарища ради спасения собственной шкуры.
Был у нас интендант Д., высокий, с длинной, как у гуся, шеей и маленькими, подслеповатыми глазами. Трус и шкурник, по всей видимости, сам перебежавший на сторону врага, он то и дело твердил:
— Все потеряно… Фронт за Москвой… Подохнем все, надо работать, временно поживем и под немцами…
Мрачное отчаяние труса, который потерял способность мыслить, твердо стоять на ногах. Д. беспомощно оглядывался вокруг, словно ища поддержки, но его стеной окружали презрение и вражда.
Эсэсовцы что-то затевали… По лагерю поползли пропитанные ядом слушки. Одни нелепые — и пленники смеялись над ними, другие более осмысленные — и кое-кто задумывался. В одно из воскресений в лагерь приехали в сопровождении гестаповцев молодчики из НТС[1]. На «Опель-адмирале» они подъехали к огромному муравейнику умирающих людей и стали держать речь.
— Соотечественники, взываем к вашему разуму…
У оратора черствое, жестокое лицо, холодные, бегающие, как у крысы, глаза.
— Дома вас считают изменниками, вы нарушили присягу, ваши семьи репрессированы. Во имя чего вы приносите свою жизнь? Идите с Германией, будем вместе с ней строить новую Россию…
— Какую это Россию? — зло обрывает кто-то из толпы. — Можно подержанную одежду продать, а не Родину. Россия есть советская, другой нет и не будет… Предатели, мерзавцы!
Тысячи глаз одобрительно впились в человека с черной бородой, сидящего на корточках в пятом ряду. Оратор на машине что-то говорит эсэсовцу, тот медленным движением вынимает пистолет и целится. Ветер налетает, поднимая тучу пыли; жужжит пуля. Человек с бородой на мгновенье замер, потом он тяжело встает, быстрым движением поднимает окровавленную руку и идет на эсэсовца, который еще не успел опустить дымящийся пистолет. Он презрительно говорит:
— Дай я научу, скотина, как надо стрелять!
Пленником с бородой был полковник Иван Максимович. В течение недели эсэсовцы ежедневно вызывали его в комендатуру и избивали. Товарищи выхаживали его, отдавая с трудом добытый глоток воды.
Не жертвами, а борцами неукротимого духа были эти советские люди!
…В майском небе ярко сияли звезды. Немцы смотрели на них с тревогой, мы с радостью — будет летная погода. Природа сама по себе уже давно перестала для всех существовать, она была хороша или плоха только в связи с войной, как защита или угроза.
И когда в полночь залаяли зенитки, грозный рев английских бомбардировщиков навис над крышами вражеского города и с неба посыпались бомбы, измученные люди в лагере, как один, встали с земли и, притаив дыхание, ждали… Их взоры были обращены к небу, они не боялись его, они вздымали руки с мольбой об отмщении и кричали:
— Давай сюда, сюда! Бей их, фашистских гадов!