Мы жили, чтобы бороться. Мы действовали, чтобы мстить. Оптимизм нашей борьбы питался правдой, внутренней верой в конечную победу над врагом.　

Подпольная антифашистская организация советских офицеров, постепенно распространяя свое влияние, вела активную работу. Вскоре сложился центр — руководящее ядро организации. Его никто не выбирал и не утверждал. В самой борьбе выдвинулись наиболее стойкие и авторитетные товарищи.　

Политическая обстановка в лагере была чрезвычайно сложной, напряженной. Действовали десятки подпольных групп: немецкая, австрийская и чешская коммунистические, польская — социалистическая, националистические, социал-демократические, анархистские, сионистские и другие. Разные идеологии, взгляды, но все эти группировки объединяла солидарность в борьбе с фашизмом. Однако действия их были разрознены и не носили характера активного сопротивления.　

Из этой обстановки и вытекали задачи нашей подпольной организации, методы работы. Основной и ударной задачей мы считали: объединение всех антифашистских сил в лагере, сохранение и вывод из-под угрозы смерти советских людей, и прежде всего офицеров, организация диверсий и побегов, подготовка к вооруженной схватке с эсэсовскими палачами, правдивая информация о международных событиях и о положении на фронтах, организация контрпропаганды.　

Одной из первейших и постоянных забот подпольной организации было: любыми средствами уберечь кадры, сохранить жизнь людям, отвести от них неумолимый закон Освенцима — физически ослабевшему — смерть!　

Голод… Он сушит мозг, отравляет сердце, обезображивает тело. Лишний черпак водянистой баланды — предел мечтаний узника. Какую другую муку можно сравнить по остроте с голодом?　

Самое опасное попасть в разряд «мусульман» или «доходяг», так называли в лагере безнадежных дистрофиков. У них были лица, словно вылепленные из серого воска, сморщенные, лишенные выражения, застывшие. Жили только глаза. Пораженные смертельной болезнью голода, «доходяги» спотыкаются, раскачиваются, передвигаясь как на ходулях, готовые на любое безумство. Они вырывают корку хлеба у товарищей, нападают на подводы с брюквой, охраняемые автоматчиками. Каторжный режим и голод доводят многих людей до безумия.　

Как-то узники «обокрали» поезд с немецкой военной добычей. С Востока в райх следовал состав с награбленной в украинских деревнях живностью, главным образом со свиньями. На станции Аушвиц гитлеровцам захотелось почистить вагоны. Разумеется, вызвали для этого команду из лагеря. Заключенные быстро управились с делом. Но через десять минут на станции стоял умопомрачающий визг. Все громадное свиное стадо неумолчно орало: у многих животных были отрезаны хвосты и уши… Разумеется, эсэсовцы не замедлили с расплатой — устроили команде «кросс»: строем переплывать большой бассейн. Время — одна минута. Кто переплывал от края до края в этот срок, того нещадно избивали. Кто не успевал, оставался трупом в бассейне.　

Палачи стремились уничтожить все человеческое в заключенных, низвести их до уровня животных. В этих условиях приходилось бороться за людей и нередко с ними самими же: не дать утратить стойкость духа, достоинство, не дать дойти до «голодного психоза», уберечь, вовремя поддержать.　

Для спасения жизни ослабевших подпольная организация широко использовала наши интернациональные связи. Немецкие и австрийские коммунисты, польские патриоты помогли устроить сотни русских, украинцев, белорусов в «лучшие» команды — на «Канаду», в «бротенпладен» и даже на кухню, — в которых можно было «организовать» дополнительное питание. Слово «организовать» на лагерном лексиконе означало: достать, украсть, выменять — ломоть хлеба или полкотелка баланды, пару картофелин или вываренную кость. Каждый русский из таких команд помогал пяти — семи лагерникам, которые, может быть, и не подозревали, кому они были обязаны жизнью.　

Впоследствии, когда наша подпольная организация достаточно окрепла, «беклайдкамера» была превращена в своеобразное «интендантство»: здесь работало около 20 наших товарищей, и они снабжали подпольщиков одеждой, бельем, обувью.　

«Цивильную», то есть гражданскую, одежду и обувь, которые иногда попадали сюда с прибывших транспортов, обменивали на продукты питания. Это требовало поистине героических усилий и самоотверженности, и просто трудно рассказать об этом.　

Прежде всего надо суметь вынести заготовленный «товар» из «беклайдкамеры»: выбросить через окно в рулвагу, быстро забросать грязным бельем и благополучно доставить на блоки. Далее самое трудное: с рабочими командами пронести товары через эсэсовский контроль на браме. Потом совершить меновую операцию с «цивильными»: в заранее установленных местах — в ямах, под досками, в кирпичных штабелях — оставить доставленное, забрать продукты и пронести их в лагерь. В этом деле требовались виртуозная ловкость и дерзость. За один неосторожный шаг заплатишь головой. Но люди без колебаний шли на риск, чувствуя себя бойцами на поле боя. Они вели эту опаснейшую работу скромно и незаметно, в случае неудач и срывов принимали жестокие пытки и гибли, спасая сотни других жизней. «Душой» подпольного «интендантства» был Костик Сорокин. Я часто трепетал за него, зная его порывистость, безудержный юношеский пыл. На все　увещевания он отвечал: «Не беспокойтесь: не подведу, что бы ни случилось». И он проскальзывал всюду, как угорь, никогда не теряясь при неожиданностях.　

…К концу 1942 года в лагере сложилась интернациональная подпольная организация. Ее ядром и душой были коммунисты. Среди других товарищей в руководящий центр входили активные деятели коммунистических партий Германии и Австрии Йозеф Масснер, Эрнст Бюргер, Рудольф Флимель, Людвиг Локманис, Бруно Баум, польские коммунисты Шимон Зайдов и Збышек Райнох, чех Алексей Чепичка. Организация Сопротивления охватывала крупные филиалы Освенцима, объединяла сотни людей разных национальностей, возрастов и мировоззрений, и многие заключенные обязаны ей жизнью.　

Жизнь подпольщиков незримо охранялась. По множеству каналов поступали предупредительные сигналы, и в минуту грозной опасности их поддерживала дружеская рука. Боевым охранением, разведкой всего коллектива подпольщиков называли мы беззаветную работу австрийских и немецких коммунистов в органах лагерного самоуправления. Они, наши глаза и уши, всегда знали о планах и намерениях эсэсовцев. Намечается очередная «селекция» — отбор на уничтожение, прививки на умерщвление, отправка на подземные заводы «Дора», откуда узники уже никогда не поднимались на поверхность земли, — подпольные организации моментально получают сигнал.　

Мужественно служил общему делу австрийский коммунист Генрих Дюрмайер, играя на «все сто» роль лагерэльтестера — высшего лица в так называемом внутреннем управлении. Организации удалось заслать своего человека даже в политический отдел лагерной службы СД. В качестве писаря-переводчика там работал «безобидный» польский юноша Казимир, выполняя чрезвычайно важные задания по сбору информации. Лазаретными подпольными организациями руководил Герман. Он работал писарем на штубе главного СС-врача освенцимских лагерей Виртса, и это положение давало ему возможность многое делать для спасения жизни заключенных, облегчения их существования.　

Десятки активистов укрывались в «кранкенбау» (туда перешел работать и Федор Сгиба) под опеку польских и чешских врачей, которые умели «нагнать» температуру (вводили в вену хлористый кальций). Если «селекция» угрожала и самому госпиталю, то врачи быстро выписывали больных обратно на блоки.　

Таким способом были спасены от уничтожения летчики Герой Советского Союза Ситнов и Иванов, майор Махура и полковник Карцев, вошедшие потом в руководящий центр, и многие другие советские патриоты.　

Структура подпольной организации, характер и формы политической работы определялись условиями конспирации. Каждый день, каждый час возникала новая ситуация, требовавшая гибкости, новых приемов.　

Приходилось быть очень осторожными и русским коммунистам. В нашу группу входили только особо надежные и проверенные товарищи, которые знали друг друга уже продолжительное время. Служба СД нередко забрасывала в лагерь своих агентов и провокаторов. В организацию едва не проникли некие К. и Н., прибывшие с транспортом из Минска. Вскоре их опознали: первый служил у оккупантов в качестве директора биржи труда, а второй — полицаем.　

Подпольная организации была построена по цепной системе, так, что при любом несчастном стечении обстоятельств, при всяком отдельном срыве или даже провале организация в целом оставалась неуязвимой. Никто не мог ее открыть, ибо никому она не была известна. Каждый знал только несколько человек, а членам руководящего центра ведома была лишь своя группа команд и блоков.　

Мы, руководители русской офицерской группы, почти ежедневно встречались с представителями интернационального центра для обмена информацией и обсуждения практических задач. Польские друзья, у которых в одной из команд за лагерем был действующий радиоприемник, аккуратно снабжали нас сводками Советского информбюро. Мы переписывали эти драгоценные сведения от руки и передавали их потом по цепочке. Их жадно читали и слушали на блоках в командах. Работу вели с каждым поодиночке. Правдивой информацией мы морально поддерживали людей, укрепляли веру в победу.　

Решения центра носили характер боевых приказов и выполнялись как можно меньшим количеством участников. Подпольщики не пользовались никакими выгодами, наоборот, они несли все тяготы самоотверженной и опасной работы, без раздумья отдавали свою жизнь за общее дело. Многие из них, когда борьба становилась смертельно острой, объявляли себя коммунистами, хотя формально ими не были, и в этом также проявлялось величие души советского человека.　

Требовалась политическая зрелость, умение правильно строить свои отношения с друзьями из западных стран.　

Германия и нацизм — эти понятия мы часто отождествляли. Но мы были неправы. В концлагере, как это ни кажется странным, мы увидели две Германии: душителей и палачей с тяжелым взглядом мутных глаз и темными, злобными мозгами варваров и светлое пятнышко в ночном мраке — людей с большой буквы, коммунистов. Эрнст, Карл, Альфред, Людвиг, Бруно, Руди, Герман… Биографии целого поколения героев, отдавших свою жизнь во имя будущего. Соратники Тельмана, они провели долгие годы в концлагерях, вынесли на себе весь ужас пыток в застенках Дахау, Бухенвальда, Маутхаузена и остались верны великим идеям пролетарского интернационализма. За долгие годы мытарств по гитлеровским концлагерям немецкие товарищи выработали превосходную, неуязвимую систему подпольной борьбы и конспирации и обучали этой науке всех участников движения Сопротивления в Освенциме. Они помогли спасти тысячи жизней. Без их помощи мы, русские узники, не смогли бы выжить и дня.　

Эти люди — надежда и будущее немецкого народа.　

С каждым днем крепли наши связи с поляками, чехами, югославами. Идея объединения славян в борьбе со смертельным врагом все сильнее захватывала заключенных.　

Особенно многое роднило нас с поляками. Ни один народ, пожалуй, не понес таких жертв и лишений в войне с фашизмом, как советский и польский народы. Трагедия Польши, омытой кровью и слезами, нашла отражение и в освенцимской действительности: польские патриоты, бойцы движения Сопротивления составляли добрую половину заключенных.　

Но были среди поляков и фашисты-пилсудчики, которые рьяно прислуживали эсэсовцам, истязая евреев　и русских, а также враждебно настроенные буржуазно-националистические элементы, отравленные ядовитой геббельсовской пропагандой. Свою роль здесь сыграла фашистская провокация с расстрелом польских офицеров в Катынском лесу под Смоленском.　

— Надо вам, русским, — советовал Эрнст Бюргер, — нейтрализовать это зло, сблизиться с поляками, установить более тесный контакт, политический и организационный.　

Много потрудились мы, разоблачая фашистскую ложь, раскрывая правду, и, наконец, добились своего. Запомнились задушевные беседы с Бернардом Свертчина, влиятельным и авторитетным среди левых элементов ППС. Мы встречались на чердаке «беклайдкамеры», среди гор арестантских деревянных колодок, — подальше от «лишних» глаз.　

Бернард — высокий, статный, начинающий седеть человек, с добрым взглядом, в котором отражены ум и воля. Он хорошо образован и информирован. С болью в сердце рассказывал нам Бернард о поруганной, истекающей кровью родной земле. Польша была покрыта лагерями рабского принудительного труда и лагерями смерти. Гитлеровцы бросили в застенки 180 профессоров Ягеллонского университета и горной Академии. Десятки тысяч поляков гибли в тюрьмах, газовых камерах, на виселицах. Оккупанты вели дело к биологическому уничтожению польского народа. Гитлеровский генерал-губернатор Ганс Франк цинично хвастался на страницах «Фелькишер беобахтер»: Если бы мне пришлось вывешивать плакаты о каждых семи расстрелянных поляках, то не хватило бы польских лесов для производства бумаги для этих плакатов…　

Но, истекая кровью, народ продолжал борьбу. Определились два центра польского движения Сопротивления: Польская рабочая партия с вооруженными партизанскими отрядами Гвардии Людовой и Армия Крайова. Польша не стала на колени, Польша взялась за оружие.　

Бернард живо интересовался положением на Восточном фронте.　

— Когда мы узнали, — говорил он, — что гитлеровские полчища отогнаны от Москвы, мы сказали: еще не все потеряно. Потом докатилось эхо Сталинградского сражения, и мы сказали, что теперь наверняка будем жить…　

Он очень помог нам, этот польский патриот, в организации подпольного «интендантства». Да и не только он. Доктора Владислав Фейкел и Гурецкий, литератор Тадеуш Холуй, инженер Васецкий, коммунист из Варшавы Эдмунд Торгош и многие другие поляки — люди несгибаемой воли и интернационального долга всегда протягивали нам руку дружбы и помощи.