Человек, ежедневно живущий среди ужасов, привыкает к ним. Его стараются задушить и уничтожить, а он думает о многих вещах, противоположных смерти, надеется, несмотря ни на что. В этом сила жизни.　

Сегодня воскресный день, и эсэсовцы, как обычно, рано уходят из лагеря. Люди копошатся, бреются, стирают, играют в самодельные шашки. Лагерь отделен от мира высокими стенами и электрическими полями. Люди залезают на чердаки и через узкое окошко смотрят вдаль.　

В воскресенье разрешено выходить на аллею. Лучшее место для встреч. Медленно ходим, обсуждаем план действий с Федором Сгибой. Нас свели с ним немецкие коммунисты. Федор — с Урала, учитель, в армии был на политической работе. В первый месяц войны, тяжело раненного, его укрыли крестьяне в Западной Украине и выходили. Он прошел уже большое расстояние, находился неподалеку от линии фронта, когда был пойман и брошен в «шталаг». Два раза бежал и был приговорен к смертной казни, которую «милосердно» заменили Освенцимом.　

— Да, нелегкое это дело — вести в таком лагере активную борьбу. Подпольная работа здесь, под самым носом тех, кто стремится нас уничтожить, вдвойне опасна. Требуются отважные сердца.　

Федор кивает головой.　

Но ведь среди узников наверняка есть немало наших офицеров, коммунистов. А коммунист должен всегда помнить о своем долге, никогда не опускать руки. Нет такого места, где бы он мог не быть членом партии, прекратить свою деятельность.　

В лагере несколько тысяч русских. Мы хорошо знаем, как тяжела их участь. Ни к кому эсэсовцы не относились с такой злобой и ненавистью, как к советским людям.

Русских узников ставили в особо тяжелые условия и заставляли выполнять самую тяжелую работу. Им отводили самые плохие «штубы», им выдавали самую ветхую и грязную одежду. Русских убивали лишь за то, что они не понимали команд из-за незнания немецкого языка. Русским не приходилось и мечтать о командах, где можно было поживиться хотя бы сырой картошкой. Они не получали посылок от Красного Креста, как англичане. Помойные ямы и мусорные ящики были единственными источниками их «дополнительного питания».　

Но русские жили дружно, сплоченные общими страданиями. Ужас смерти не сломил мужества и воли патриотов, закалял характеры. На каждом блоке, в каждой команде стихийно возникали группы, велась борьба за жизнь свою и жизнь товарищей, борьба скрытая, непрерывная, все усиливающаяся, борьба тем оружием, какое у них было.　

…Это случилось в одну из осенних ночей. Пост северо-западного бункера открыл по лагерю пулеметный огонь. На электрическом поле застрял человек. Утром на склад мертвецов принесли обугленного, почерневшего человека. Русский. В окровавленной одежде погибшего были обнаружены металлическая тонкая цепь (чтобы замкнуть ток) и кусачки. Значит, это был не акт отчаяния, а попытка к бегству.　

Воля к сопротивлению! Принимаем решение: постараться объединить все группы русских, настойчиво искать «своих», привлечь каждого, кто готов вести борьбу.　

— Главное, — говорит Федор, — надо с людьми больше бывать, знать, кто чем живет.　

Для начала выбрали те блоки, на которых особенно много русских. Живем, как одержимые. Выведываем, расспрашиваем, знакомимся. Искать «своих» — занятие довольно трудное, как в лесу по голосам. Эсэсовцы часто забрасывают в лагерь провокаторов, и люди научились быть осторожными, подозрительно относятся ко всяким «прощупывающим» разговорам. Да и время для этого иногда исчисляется минутами, особенно на командах. Разговаривать нельзя, эсэсовцы следят даже за выражением наших глаз. Малейшее подозрение — и перебросившихся словами узников немедленно разводят в разные стороны, ставят к стенке лицом и требуют быстрых ответов, о чем говорили. Если ответы не сходились, тут же пускали в ход пистолеты.　

Меняем методы «поиска» людей. Использовать «беклайдку»! Мысль эту нам подсказал наш добрый друг Людвиг. Дело в том, что к тому времени в камере на сортировке арестантской одежды работало уже более десяти русских, надежных людей. Они оказывали помощь многим своим товарищам. Лишняя порция баланды или кусок хлеба, пара сносного белья и исправные ботинки, простое ободряющее слово были иногда решающим средством в борьбе с отчаянием. Как узнаем все, что нужно для первого раза, о новом «перспективном» человеке, приглашаем его при первой же возможности прийти в «беклайдку».　

И нельзя не вспомнить чудесного паренька из Запорожья, шестнадцатилетнего комсомольца Костика Сорокина, который сослужил большую службу в этом трудном деле, а потом в организации подпольной «интендантской» службы.　

Мы быстро подружились с ним на другой же день, когда меня перевели в эту команду. Почти еще мальчик, с живыми глазами, круглолицый, с веснушками на вздернутом носу, он доверил мне свои юные мечты и планы, разрушенные войной. Ему поручали самые опасные задания — пройти на нужный блок после отбоя, узнать, что нужно, и он был самым надежным и самым ловким разведчиком. Костик был порывист, делал все с охотой, никогда не спрашивал лишнего и никогда не унывал, даже тогда, когда «ловился» и эсэсовцы били его хлыстами до живого мяса.　

По десять-двадцать человек ежедневно приходили «направленные» Костиком в маленький барак, где сортировали белье, — на место наших первых подпольных явок.　

Каждого подробно расспрашивали, откуда он, где воевал, как попал в плен, в каких «шталагах» находился, когда и с кем бежал, каково настроение. И если чувствовали, что «наш», прямо говорили о необходимости более активной борьбы, смотрели людям прямо в глаза: достаточно ли они стойкие, сильные, смелые.　

И редко ошибались: это были верные люди, с ними можно было идти в бой.　

Майора Владимира Петровича Соколова называли «папашей». Его привезли из саксонского «шталага 020». В первые дни пребывания в Освенциме он весь пылал тем негодованием, тем патриотическим гневом, за который ему пришлось так дорого заплатить. Майор Соколов не выдержал наглости власовских предателей, явившихся в лагерь со своими «предложениями». Несколько секунд его ошеломленный слух ловил подлые слова на чистейшем русском языке: «Во имя чего губите вы свою жизнь?.. Германия обещает вам…»　

Советский офицер не стал дожидаться дальнейшего, он вовсе не хотел знать, что обещает ему Германия…　

— Мерзавцы! — крикнул он и швырнул в проходимцев кирпичом.　

В Освенциме, зачисленный в команду по уборке эсэсовского городка, он крал около бойни хвосты и кормил товарищей, ослабевших от голода, павших духом. Если кто-нибудь, изнемогши от пыток, плакал, «папаша» совестил: 　

— Плачешь? От фашистов плачешь?.. Позор!.. Зубы стисни и запоминай, записывай на текущий счет все, что вытерпел… Точную бухгалтерию в памяти своей веди, а придет час — расплатись, да еще со сложными процентами, а не плачь… Не плачь!　

Будущие кадры подпольной организации должны быть людьми не слова, а дела. Многих подвергали сначала суровой проверке: давали задание, связанное с риском. Возьмется за дело без колебаний, честно выполнит — значит, не трус, не хвастун, а способный к борьбе.　

Старший лейтенант Владимир из Днепропетровска, мастер спорта, — человек крепкого сложения. Работал в команде «бротенпладен». Поручили «организовать», тоесть красть, хлеб для больных товарищей. Делал он это весьма ловко и все-таки был пойман «на месте преступления». Эсэсовцы жестоко били его по животу — Владимир напрягал свои тренированные брюшные мышцы. Били вдвоем по очереди: один уставал — его тотчас сменял другой. А Владимир все стоял, до тех пор, пока палачи вконец не выдохлись, и только бледнело его лицо, и обильными каплями пота покрывался лоб.

— Ладно. Но смотри, не попадайся снова, красная свинья!　

Ненависть делает человека неосторожным. Часто эсэсовцы задирали русских из чисто «спортивного» интереса, чтобы человек на минуту потерял самообладание. На Биркенау несколько советских военнопленных во время работ на дровяном складе зарубили топором эсэсовца и все тут же были уничтожены. Каждый из нас спрашивал себя, как поступить в таком положении — броситься на палача, рискуя быть тут же пристреленным, или все вытерпеть, чтобы жить и бороться. Обстановка подсказывала правильный ответ.　

Старший политрук Грицко из Винницы, работая в команде «вашерай», совершенствовал методы вылавливания в большой массе новичков «своих», то есть настоящих советских людей. Летчик Коля, комсомолец из Калинина, ходил в уборщиках на складе эсэсовской больницы, доставал ценные медикаменты. Виктор, инженер из Москвы, успешно налаживал наши связи с польскими заключенными. В «кранкенбау» мы обнаружили лейтенанта пограничных войск Алексея, верного парня. Заключенные, заболевшие сколько-нибудь серьезно, не могли рассчитывать на медицинскую помощь. Если больной сам по себе не поправлялся в кратчайшие сроки, его отправляли в газовую камеру. Наши друзья — польские и немецкие врачи-узники — помогли спасти Алексея. После он оказывал неоценимую услугу, с удивительной проницательностью распознавая провокаторов.　

Так шло собирание кадров будущей подпольной организации. Месяц напряженной работы крепко спаял нас, научил подходу к людям. Но самое главное — в груди этих людей бились горячие сердца, полные любви к Родине и неукротимой ненависти к фашистским палачам.　

Были, конечно, и неудачи. Бывало и так, что человек избегал смотреть тебе в глаза. Трус с подавленной психикой и сломленной совестью страшнее, чем открытый враг. Ошиблись мы, обратившись к недостойному или слабому духом заключенному, но за нашу ошибку расплачивался он. Таков был закон конспирации.　

Однажды на блоке № 18 появился некий С. из Мариуполя. Нам стало известно, что он военнопленный. Естественно, что мы протянули братскую руку. И он испугался. Мы сразу это почувствовали.　

Дали задание. Выждали срок — потребовали ответа. Волнуется, отводит взгляд.　

— Нет, не могу, — сказал он. — В конце концов ничего, кроме смерти, это не принесет.　

А потом выяснилось, что, работая в команде на заводе «Веркалле-Крупп», он усердно обтачивал корпуса снарядов, получая в поощрение лишний литр баланды, думая только о собственной шкуре: «Не такая уж измена немного облегчить свою жизнь…»　

Но жизнь предателя коротка. Вскоре его нашли придушенным.