Я проснулся от металлического скрежета. Выглянул из-за камня, за которым прятался и увидел уже знакомую картину: два здоровяка тащили молодого мужчину, чьи руки были скованы наручниками. Мужчина был не в столь плачевном состоянии, как предыдущий: судя по виду, его сюда только принесли. У не было такого изнуренного посеревшего лица, но он был без сознания.

Я кинулся за ними. Они притащили бедолагу к той же комнате, в которой скрылся мужчина в плаще и нажали какую-то кнопку. Проем открылся и перед ними предстал их начальник.

– Магистр Ингард, – сообщил один из здоровяков, – мы новенького принесли. Куда его?

Этот самый Ингард оглядел внимательно парня:

– Ба, да это ж студент Боровиц! Отличное приобретение! Очень способный мальчик, много полезного сделать сможет. Пока в камеру, там разберемся.

Мужчины уже собирались уйти, как этот Ингард спросил:

– А что там с этой… Любовью. Все еще артачится?

– Так точно, господин начальник! – ответил один из его подчиненных. – Сидит, горланит песни. Сотрудничать отказывается. Хорошо, что на ней антимагические браслеты, а то совсем несладко нам пришлось бы. Она и с браслетами-то небезопасна.

Мужик прикоснулся к своему лицу и я разглядел у него огромный синяк в пол-лица. Неужто Любонька наша постаралась?

– Пусть сидит, – сказал Ингард, – очень уж у нее магия полезная. За свои красоту да здоровье самые богатые люди страны будут готовы половину своего состояния отдать. А пока подержите ее голодом. Не поест день-другой, сразу и присмиреет.

– Будет сделано, господин Ингард! – рявкнули стражники и опять потащили куда-то своего пленника.

Я, скрываясь в темных углах подземелья, последовал вслед за ними. Мы шли долго и, наконец, пришли в какое-то подземелье, напоминающее мне тюрьму, как мне ее описывали знакомые крысы. Вокруг за металлическими решетками в камерах сидели люди в наручниках. Унылые, осунувшиеся и изможденные.

Парня, которого тащили с собой, стражники тут же кинули в какую-то камеру. А я прислушался. Откуда-то издалека слышался вопль. Ну это казалось, что это вопль, будто кого-то резали. Но когда я подбежал чуть ближе и прислушался, то понял, что это – пение.

– Вставай, проклятьем заклейменный весь мир голодных и рабов! – вопила, как я понял, Люба.

Уж ее-то прошибающее пение ни с чем не перепутать!

Я побежал на голос.

– Добьемся мы освобожденья своею собственной рукой!

Угу, и моим лапами, похоже, тоже придется воспользоваться. Как именно, пока не знаю, но спасать Любу надо, это однозначно.

Я подбежал к камере, как и остальные, закрытой дверью-решеткой.

– Люба! – негромко мяукнул я, но она не могла меня слышать.

– Отречемся от старого ми-и-ира! – вопила она, сменив мелодию.

– Да Люба же! – мяукнул я громче, но эффекта это не возымело.

Тогда я подбежал к решетке и стал протискиваться между прутьями. Так, похоже, пора на диету. Мне тут кетодиету рекомендовали, говорят, что отлично помогает от всего на свете. Правда, рекомендовал ее продавец мяса. Ну да сейчас не до того.

Я все же смог пропихнуть себя в проем между прутьями решетки, сильно втянув в себя живот и едва не застряв. Кость у меня явно пушистая.

Подбежал к Любе и потрогал ее лапкой. Девушка взвизгнула “Крыса!” и подскочила с ногами на топчан.

– Да не крыса это! Я, Навь! – смог я докричаться до смолкнувшей, наконец, девушки.

– Навь? Ты-то тут откуда?

– Да тише ты. Я тут нелегалом в вашей гостинице. Без пропуска, – рявкнул я на нее шепотом.

Люба села на топчан.

– А… Лютик?

– Схватили его, – вздохнул я. – Мы с ним и с Муркой полетели тебя искать, а Лютик попался. Вот его и поймали. Тоже где-то в камере сидит.

– Еще и с Муркой. А она-то где? И с кем? Она же маленькая еще!

– В пещере еще у входа осталась. Эта маленькая в проем не пролезла. Ждет нас там. Так что надо обязательно спасаться и возвращаться к ней.

– Ясно, – сказала Люба. – Значит, будем думать, что делать.

Села, закрыла глаза и задумалась.