Я открыла глаза и обнаружила себя в сырой старой камере.

Влажные шершавые стены, каменный пол. Обитая железом дверь с квадратной решеткой в центре. Никаких вещей — только жестяная койка на колесиках, на которой я и очнулась.

Кажется, это тюрьма.

Мои руки были связаны за спиной, но я избавилась от веревок сразу же, как только к онемевшим пальцам вернулась чувствительность. Подойдя к двери, я выглянула наружу. Коридор пустовал, только на стенах чадили факелы и были видны нечитаемые из-за сажи рисунки. Я попыталась рассмотреть их — изображения явно были очень древними — но без толку.

— Хей! Выпустите меня! — я несколько раз хорошенько ударила по двери.

Конечно, просьба наивная — но что еще орать в таких обстоятельствах? «Прием-прием?» «Я вас уничтожу?». Просто визжать без словесного выражения?

Впрочем, никто все равно не отвечал.

Я пыталась расковырять дверное полотно, чтобы подцепить какую-то щепку и взломать замок, но это не привело к успеху: только пальцы сточила в кровь. Я простукивала стены, искала шатающиеся камни, долбила койкой о дверь.

Тишина. С каждой минутой мне становилось все страшнее: именно из-за этого — из-за пустоты, отсутствия действия…

Наконец я забилась в самый дальний угол камеры и, обхватив колени руками, замолчала.

Колдун, похитивший меня в Джинглберри, был мне незнаком. Но шрамы на лице и красный костюм напомнили мне рассказ пурлушема: заклинатель, пришедший по душу рёхха-павлина, выглядел именно так после нападения Врага.

Шли часы. С легкими хлопками факелы в коридоре один за другим потухли, погрузив меня в темноту. Мне казалось, что с каждой минутой шрамы на моей спине становятся горячее, будто плавятся. Но я не знала, в чем причина: в моем страхе или в том, что Враг действительно где-то рядом…

Забавно: в какой момент в моей голове он стал Врагом с большой буквы? И что ему надо? Ведь прежде охота на нас сводилась к желанию немедленного убийства.

И очень интересно, как там Тилвас и Мокки. Они знают, что меня похитили? По идее да: Фехху был свидетелем. Но также есть вариант, что Мокки успел проснуться и, ненавидя весь мир и себя в особенности, свалил в неизвестном направлении прямо через окно: тогда Бакоа может и не подозревать о случившемся.

Я не уверена, что Тилвас станет искать его.

А меня? Меня станет?..

Да. В этом я не сомневалась. Как минимум, я нужна ему для ритуала подселения: я — лучший кандидат из имеющихся. Мокки не сможет помочь ему, как бы ни хотел, а поймать для роли какого-то левого танцора и акробата — не вариант. Ни за какие деньги чужой человек не сможет сделать все с нужной степенью хладнокровия и самоотдачи.

(Кажется, я до сих пор не рассказала вам, в чем будет суть ритуала. Что ж. Терпите, расскажу потом. Если доживу до него).

Тилвас Талвани. Любопытно, а с каких пор я настолько не чужой человек артефактору, что всех прочих считаю неподходящими для ритуала? Как так случилось, что за время нашего путешествия самоуверенный аристократишка оказался тем, чью жизнь я собираюсь агрессивно спасать, если надо — ценой собственной?

Так. Стоп. Последняя мысль только что стала откровением и для меня тоже. Пока не произнесла — и не думала об этом. Клянусь.

То ли моя драматургическая душонка просто жаждет уже сдохнуть наконец ради какой-нибудь великой цели. То ли я так мало общаюсь с людьми, что первый же незнакомец с похожим прошлым умудрился вызвать у меня стойкую привязанность. То ли мне действительно близок Талвани.

И я не имею ввиду в узком романтическом смысле. Я имею ввиду: глобально. По-настоящему.

Мне важен Тилвас. Кажется, это нужно признать, и чем быстрее, тем лучше. Не так много элементов этого мира имеют свой уголок в моей циничной душе: архаичная литература и густая поэтика, кольца-артефакты, рассветные пляжи, университетская жизнь, цветочная лавка Жана Герани, возможность что-то разгадывать, добывать и лгать (ограбления тут неплохо вписываются, а театральные постановки — еще лучше), память о моих друзьях и родителях, драгоценные камни, старые библиотеки, тайны, Мокки Бакоа.

И вот теперь еще Тилвас.

Ну офигеть.

Тесновато становится!

Моим размышлениям пришел конец, когда факелы вновь разгорелись, на сей раз пугающе-синим цветом, и я услышала шаги в коридоре.

Я затаилась сбоку от двери, сжимая в руках веревку. Когда дверь открылась, я напрыгнула сзади на вошедшего человека и перекинула веревку ему через голову.

— Одно движение — и я переломлю тебе шейные позвонки, — холодно сообщила я.

Человек послушно замер. А вот сзади меня раздался неприятный сиплый смех…

— Ты правда думаешь, воровка, что я бы пришел один? Слезь с него. Я у тебя за спиной.

Я обернулась. В дверях стоял мужчина в красном наряде со шрамами на лице. Человек, на которого я набросилась, оказался всего лишь типичным тюремным надзирателем, который теперь дико косился на меня из мятой униформы.

Гурхов колдун в бордовом наряде ходил бесшумно, поэтому я не ожидала его приближения. Близко посаженные глаза, костистый нос и безвольный подбородок. В ладонях пляшет сгусток магической энергии, так и готовый полететь мне в грудь.

— У вас лицо труса, — сообщила я.

— А у тебя лицо зарвавшейся бешеной стервы, — пожал плечами он. — Но это, к счастью, только на радость Хозяину.

И он кинул в меня пульсар.

Я застыла от заклинания и начала падать, но тюремщик в последний момент поймал меня, не дав размозжить башку о каменный пол.

— Положи ее на кушетку и жди за дверью, — приказал колдун.

Надзиратель вышел. Я не могла шевельнуть даже пальцем и только чувствовала, что внутри у меня все визжало, орало, рассыпалось от паники.

— Я не причиню тебе вреда, Джеремия Барк, — лениво протянул колдун, вставая сбоку от меня. Краем глаза я увидела докторский чемоданчик, который он раскрыл с легким щелчком. — Будет не так уж больно, хотя нам и придется обновить всю схему. Хозяин приказал растянуть работу — «удовольствие» — как он выразился — на несколько дней.

Когда он достал скальпель, я осознала, что сейчас будет.

Отвратительно, когда ты понимаешь, что происходит что-то ужасное, и никак не можешь противостоять этому. Когда видишь пожар, пожирающий родной дом. Наводнение, уничтожающее мирный город. Взрыв, стирающий поселение. Смерть в глазах старика.

Кто вообще придумал смирение? Кто сказал, что это — благо?

Смирение — трусость. Смирение проистекает не из мудрости, а банально из нашей слабости. Слабый, очень слабый человек, чья пресловутая гордыня не столько порочна, сколько смешна. Потому что мы все равно проиграем.

Смирение — хрень.

И меня никто не переубедит в этом.

— Изначально мы планировали убить тебя, — доверительно поделился колдун, делая тонкий надрез у меня на лопатке. — Для хозяина ты была ненаписанным черновиком. Первым и неудачным шагом к его величию, который он оставил в живых исключительно из ностальгии, и иногда из скуки приглядывал за тобой. Так боги смотрят на своих смертных детей: и смехотворно, и мерзко, и в то же время есть что-то родное...

Меня тошнило от его слов.

— Но когда оказалось, что пэйярту застрял в Тилвасе Талвани, мы поняли, что ты можешь помочь избавиться от Белого Лиса навсегда. Однако ты не смогла сыграть по нотам даже эту простую партию — бессмысленная воровка!.. Мы долго гонялись за вами. И когда ты сделала что-то такое, что Хозяин перестал чувствовать твой запах, нас озарило.

«Нас». «Мы». «Нам».

«Ты не только трус, ты еще и собственного «я» не имеешь. Рыба-прилипала», — хотелось сказать мне, но из-за заклинания я продолжала недвижимо ждать, пока старая схема на моей спине обновляется, истекая свежей кровью.

— «И как же вас озарило?» — наверное, думаешь ты, — продолжал жеманничать колдун. Жаль, что я не могла его разочаровать. — Просто Хозяин понял, что ему будет скучно, когда вы с Тилвасом исчезнете… Он успел привязаться к вам. Поэтому с пэйярту мы заведем новую игру, куда более интересную, чем просто смерть, а тебя доделаем и оставим себе. Будет здорово.

Скальпель исчез. Чемоданчик захлопнулся. Несколько беззвучных шагов — скрип двери — и я осталась одна. Прошло еще много времени, прежде чем эффект оцепенения закончился. Схема пополнилась новым штрихом, а я ничего, ничего не могла поделать с этим.

* * *

На следующий вечер все повторилось. И еще раз. И еще.

Теперь во время своих визитов заклинатель молчал. Меня кормили, не давая столовых приборов. Выводили в уборную под конвоем четырех человек. На разговоры никто не реагировал, а каждая из попыток побега заканчивалась провалом. Однако мне не причиняли никакого физического вреда, не считая резьбы по спине.

Чем чаще я думала, что это значит, тем хуже мне становилось.

— У него уже есть тело, зачем рисовать схему на мне?! — успела крикнуть я перед тем, как заклинатель в очередной раз швырнул в меня пульсаром.

На этот раз колдун ответил:

— Разве наличие одной лошади мешает тебе купить вторую, другой породы и для других задач?.. К тому же, тела так быстро износятся во власти Хозяина.

Гурх.

А на пятый день мне удалось. Удалось сделать это — вытащить штырь из колеса койки. Я ковыряла его голыми руками пять суток, и в итоге смогла.

Ничто и никогда еще не казалось мне таким сокровищем, как этот металлический прутик длиной три сантиметра. Я была готова целовать его. Я изо всех молилась, чтобы никто из тех, кто приносит мне еду, не заметил, как теперь покосилась кушетка.

С трудом дождавшись ночи, я стала ковыряться в дверном замке. Отмычка, мягко говоря, была не лучшей... По ощущениям, я копалась несколько часов, но наконец что-то щелкнуло.

Не дыша, я открыла дверь. Темный коридор убегал по обеим сторонам: молчаливый, сонный. Я двинулась направо: я знала, что слева была только лестница вниз, под которой тупик и туалет. Периодически я видела другие двери в камеры, но они были пустые. Перед поворотом я остановилась: за углом горела лампада и было слышно тихое посапывание. Это тюремный надзиратель увлеченно читал какую-то маленькую книжечку.

Я подождала, надеясь, что он уснет, но история оказалась неплохой: страницы листались, тюремщик продолжал сопеть. Внутри у меня поднималась нетерпение.

Это так сложно: стоять на пороге свободы, но не иметь возможности дотянуться до нее прямо сейчас.

Ладно. Время рисковать. Я стремительно выскочила из-за угла и напала на тюремщика, ударив его головой о стол. Потом полминуты хладнокровно держала руки у него на сонной артерии — надеюсь, он не скоро очнется.

Я сняла с его пояса связку ключей, лампаду и меч. Обобрала по полной. Вскоре коридор сменился лестницей. Я поднялась по ней, открыла замок одним из ключей: снова коридор, такой же, в каком была моя камера…

Пустые карцеры. Поворот. Еще один уголок тюремщика с канделябром, но этот сам по себе спит, уронив голову на стол. Связки ключей нет. Я занервничала, на цыпочках проходя мимо.

Почему эта тюрьма такая большая и такая пустая? Где, я прах побери? Это не похоже на действующее пенитенциарное учреждение.

Еще один этаж. Пустые карцеры. Поворот. Тюремщик уронил голову на стол, у него ни меча, ни ключей…

Стоп. Нет!

Я дрожащими руками подвинула голову бессознательного надзирателя. Под щекой у него лежала маленькая книжечка. Тюрьма заколдована. Я хожу по кругу.

Вспомнив, что смутило меня несколько дней назад, я подошла к стене и все-таки разглядела старый рисунок, выбитый на ней давно умершим мастером.

«Гребень Проклятых» — было написано рунами стародольнего языка.

Лампа выпала из моей руки.