Должен признать, что студенты университета имени Селесты весьма и неожиданно… развращены. Впрочем, чего еще ждать от людей, чей круг интерес полностью выстроен вокруг мертвых языков и несуществующих персонажей?

Лиффиш, Мастер Наблюдающий за академическими программами

Это была середина июля, пять лет назад.

Отгремели университетские экзамены, давшие нам степени мастеров второго уровня, и теперь, если мы хотели учиться дальше, нам нужно было готовиться к новым вступительным испытаниям. Но сначала, конечно, хотелось как следует отдохнуть.

Мы с однокурсниками собрали вещи и на два месяца покинули холодные, но такие родные дортуары[3] университета — разъехались по домам.

Вернее, большинство из нас — по замкам.

Потому что обучение в университете имени Селесты — очень маленьком и закрытом учебном заведении, специализирующимся на архаичных гуманитарных науках — стоило просто бешеных денег. Сюда в основном поступали младшие дети древних родов, которые могли позволить себе заниматься такой приятной и бесперспективной вещью, как учеба на отделении драматургии, актерского мастерства или поэтики.

У меня единственной на курсе имелась полная стипендия, выданная за выдающиеся академические способности.

Вообще, раньше меня звали Хэвергри Лайсо. Я родилась в Пике Волн, в семье профессора и актрисы. В жилах родителей текла старая знатная кровь, но они происходили из обедневших родов и сами всего добились в жизни — добрались до того уровня, что у нас принято считать «твердым средним классом». Еще у меня было два младших брата, попугай и пес. Я всей душой любила Пик Волн, наш дом находился неподалеку от Озера Истинных Намерений, и я часто гуляла возле него, заглядывая в темную воду, которая никогда не отражала твое лицо — только твои потаенные мысли, как бесплатный и очень жестокий психолог…

Я росла, будто нежная принцесса: родители не жалели денег на мое образование. Я с детства обучалась танцам, гимнастике, иностранным языкам, манерам, поэзии и драматургии. Мне нравилась работа матери — актриса, но меня также прельщали исследования отца. Мне точно стоило пойти куда-то в область гуманитарных наук.

Я никогда не мечтала о том, что я хочу получить.

Я всегда мечтала о том, какой я хочу быть.

Умной. Красивой. Утонченной. Обходительной. Я хотела быть леди, которая живет в красоте, созидает красоту, чье сердце полно любви и знаний, которые освещают мир. Я хотела быть ласковой и игривой, вдумчивой и честной, гибкой и благородной.

Благополучной. Идеалом женщины из древних поэм — вот кем я хотела быть.

И, конечно, я хотела учиться в закрытом университете имени Селесты на восточном побережье острова — и нигде больше. Когда я добилась этого, получила стипендию в самое харизматичное из учебных заведений Шэрхенмисты, я была совершенно счастлива.

Помню свой шок в первый год обучения. Мир богатых аристократов, помешанных на древности, оказался куда более наркотически-томным, чем я представляла себе из нашего сада с цветущими глициниями. Но он понравился мне, боги, да, он мне понравился!..

Пьесы, сцены, темнота, красота — это было квинтэссенцией нашего бытия в университете Селесты. Наверное, можно сказать, что в некоторой степени я пошла по наклонной дорожке, но эта жизни была по-своему прекрасна. И я думала: за спуском будет новое возвышение. Зато мне будет о чем вспомнить. Есть разница между тем, чтобы бесконтрольно и бездумно падать в порок, и тем, чтобы выбирать для своей жизни разные цвета и оттенки — чтобы наполнить ее контрастами, чтобы ни о чем не жалеть в старости.

Я думала, у меня все под контролем.

Моей лучшей подругой была Финна Торчергуд. Тем летом я ненадолго заехала домой, а потом отправилась гостить к ней.

Финна была наследницей замка Зайверино, растущего на морском побережье неподалеку от одноименного городка. Незадолго до выпуска Финна перевелась с отделения филологии на теологию и поставила себе целью объединить две компании друзей — «литературную» и «божественную».

Как я сказала, у нас — небольшой университет. Нас, словесников (объединенное отделение актерского мастерства и литературы), насчитывалось всего лишь шесть человек на курсе. Теологов — и того меньше, пятеро. Получалось маленькое, но восхитительное соцветие томных интеллигентов, свихнутых на богах и поэзии, расслабленных, довольных жизнью и немного снобских.

О да, мы были хороши.

В Зайверино к нашим услугам был весь пустой замок — горничных отпустили, а семья подруги где-то путешествовала.

Пара дней прошли как один дурманный мираж — я только и помню, как мы бесконечно зависали в старинной библиотеке, узкой и высокой, похожей на колодец. Шторы опущены. Зажжены разноцветные магические сферы. Их огни отражается в черненых зеркалах, и все, о чем мы жалеем — это то, что слишком жарко для розжига обаятельного камина…

Я возлежала на кушетке из темно-бордового бархата и наизусть читала поэму Шуки Макадуро «Ты и все твои звезды», старательно воя и закатывая глаза на особенно пронзительных пассажах. Кашфиэль ныл, что в коктейль принято класть только одну оливку: что за безобразие, скупость человеческая границ не знает! — и все пытался умыкнуть горьковатый плод из бокала Чокчи Фламберга — рослого парня, специализирующегося на средневековой комедии и всегда игравшего на сцене роли героя-любовника, хотя в жизни он был таким забитым зайчиком, что мы непрерывно его стебали. Патрик и Кларисса искали себе жертву, чтобы попрактиковаться в искусстве шибари[4], Финна играла на скрипке, а студенты-теологи жарко спорили о чем-то своем внеземном. Один из них — Дерек — иногда так внимательно смотрел на меня из-под густых ресниц, что я уже предчувствовала романтическое продолжение каникул…

На субботу Финна решила запланировать какую-то эксцентричную вечеринку.

— Пока ничего не скажу, но вам понравится, — пообещала она, загадочно понизив голос. — Это будет незабываемый опыт. Грандиозный.

И, выгнав нас всех на море, подруга готовила нечто секретное в Малой Гостиной.

Но я не смогла принять в участие в развлечении.

Перед приездом в Зайверино я взяла несколько частных уроков по акробатике — хотела освоить пару новых трюков, которые пригодились бы нам на сцене. Один раз переборщила с прыжками, сильно ударилась, упав, и меня еще какое-то время преследовали мигрени.

В вечер назначенной вечеринки головная боль вспыхнула нестерпимо.

Это было ужасно обидно. Вечерело. Финна вот-вот должна была пустить нас в Малую Гостиную для своих таинственных развлечений, но мне пришлось оставить ребят у бассейна и пойти — а точнее, поползти — в спальню.

Я была разочарована и зла. Я заткнула уши, чтобы не слышать их хохота и не завидовать, накидалась таблетками от головной боли — которые, конечно же, не помогали, — опустила шторы, нацепила маску для сна, и, чертыхаясь, обмотав голову мокрым холодным полотенцем, легла в кровать, в уютную пещеру балдахина.

Я быстро уснула.

Но позже… Меня что-то разбудило.

Сердце билось, как ненормальное. Я резко села в кровати. Вытащила беруши. Мне послышались снизу какие-то звуки… Я не могла даже предположить, что это было — тихое, хлюпающее, странно-чавкающее, — но мне стало так страшно, что я буквально оцепенела.

Долгое время я сидела в кровати, не решаясь даже пошевелиться. Потом все затихло. Я понимала: нужно проверить, что там происходит.

Дрожащими руками я зажгла свечу. Потом медленно, на цыпочках вышла из комнаты и двинулась по толстым коврам второго этажа к лестнице… Замок Зайверино стоит практически на пляже. В окна светила полная луна, море вдалеке угрожающе перекатывало ночные темные волны.

Снизу не доносилось ни звука. Мне казалось, я иду сквозь плотное марево страха и колдовства — каждый шаг давался с трудом. Чем ближе была лестница, тем отчаяннее что-то во мне кричало: плохое! Случилось что-то действительно плохое! — хотя внешне ничего не менялось.

Интуиция, обоняние, аналитика — не знаю, что было тому виной, но перед тем, как спуститься вниз, я завернула в кабинет герцога Торчергуда и, вытащив почтового ворона из клетки — он трясся, как на холоде — послала с ним записку в отделение городской стражи. В ней было всего одно слово — «помогите!».

А потом я все-таки спустилась. И, перейдя темный коридор, приоткрыла дверь Малой Гостиной.

То, что я увидела, останется со мной до конца жизни.

А может и дальше — в беспросветном океане космоса, в каждой частичке всепронизывающей энергии бытия.

Гостиная была залита кровью и колдовством.

Все мои друзья были мертвы.

Все.

Спирали светящегося ядовито-зеленого тумана бродили по комнате, как приглашенные зрители, выхватывая то изломанную фигуру Кашфиэля со свернутой головой, то растерзанное тело Фламберга.

Когда я увидела, что стало с Клариссой, меня затошнило.

Вокруг были следы бурного праздника. Везде горели свечи. Душно благоухали лилии в высоких вазах. На столе, уставленном яствами, дымились благовония и лежали какие-то книги.

Стояла гудящая тишина, но… Вот ее прервало странное, хлюпающее чавканье. Я застыла, чувствуя, что меня буквально пригвоздило к месту. Я моргнуть не могу, не то что шевельнуться.

Чавканье прекратилось. И вот зеленый туман снова качнулся, обнажив мертвое тело Финны.

Подруга лежала в дальнем конце комнаты — на полу среди цветов и свечей. Ее платье тлело, кончики пальцев были покрыты копотью, остекленевшие глаза смотрели вверх, рот раскрыт в безмолвном крике.

А над ней сидел студент-теолог Дерек, так понравившийся мне на днях.

На мгновение я задохнулась, решив, что он тоже только что пришел, что пытается помочь. Но затем мое сердце как будто бы вышло, хлопнув ребрами: Дерек поднял лицо, и я увидела, что губы и зубы парня испачканы кровью, а у Финны на шее — дыра.

Я завизжала. Я визжала так, что у меня немела гортань, а стекла в высоких арочных окнах замка мелко тряслись.

Дерек зарычал, задрав верхнюю губу и медленно поднялся во весь рост. Он выглядел… странно. Человеческое тело, человеческие глаза, но в то же время — что-то дикое проступало за ним, стояло, как будто тень, обнимая за плечи. В руке Дерек сжимал столовый нож.

* * *

Оцепенение, завладевшее мной до этого, спало.

Я развернулась и выскочила из гостиной. По счастью, некоторые комнаты в Зайверино имели внешние замки — я лихорадочно накинула цепочку на дверь и что есть силы припустила к главному холлу. Сзади раздался звериный рык, два удара, глухой стук — и вот уже Дерек уверенно шагает по лакированному паркету.

— Не надо бежать, дорогая. Нас ждет прекрасный вечер, — со смешком сказал студент. Его сытый голос разносился по холлу, будто усиленный заклинанием.

Я всхлипнула и всем весом навалилась на входные двери замка. Они распахнулась. Я выбежала на крыльцо и, сломя голову, понеслась прочь по песчаной дороге. Мне бы бежать в сторону города, но я знала, что те ворота заперты на ночь. А вот дорога на пляж — свободна. Я стрелой летела туда.

Свеча у меня в руке давно потухла, и я бежала впотьмах, только редкие замковые фонари давали какие-то ориентиры. Все небо было затянуто низкими грозовыми тучами. Землю как будто расплющило под весом небес, море выглядело бурлящей смолой, береговые сосны казались щепками, которые сейчас раздавит и сломит. Ни звука. Птицы молчат, попрятались. Цикады умолкли. Ветра нет.

Вдруг раздался грохот грома… Мгновение спустя — вспышка молнии, разорвавшая небо до самого горизонта.

— Дорогая-я-я-я… — издевательски пропели сзади во воцарившейся тишине.

Гораздо ближе, чем мне бы хотелось: Дерек стремительно сокращал расстояние. Снова гром. Снова молния. Черное море, как будто бы вставшее на дыбы. Хриплый хохот.

Я вдруг с отчётливой ясностью поняла: я сейчас утоплюсь. Что угодно, лишь бы это не нападало на меня. Лишь бы не разорвало, не сожрало, не выпотрошило, как Клариссу…

До воды оставалось пять шагов, когда мой преследователь ухватил меня за плечо.

— Я же сказал: не надо бежать, — прорычал Дерек, дергая меня на себя.

А потом изо всех сил толкнул лицом вниз. Я хотела вывернуться, лягнуть его — но он был гораздо сильнее и быстрее.

Гораздо.

Нечеловеческая скорость.

Дерек сел мне на спину и одной рукой надавил на голову, заставляя захлебываться песком и слезами. А второй… Стал резать мне спину столовым ножом. Разорвав рубашку, он рисовал на мне что-то, одновременно тихонько мурлыча под нос.

Я орала. Я плакала. Я молила богов прийти и спасти меня.

Потом — убить.

Но богам было плевать.

Я все еще продолжала бороться, но уже как-то устало, заранее зная, что это проигрыш. Я не понимала, что происходит и зачем, просто хотела, чтобы это закончилось. Чтобы не было этого мурлычащего пения. Этой боли, омерзительного запаха крови.

И вдруг в поле моего затуманенного зрения появился еще один человек.

Он вывалился прямо из моря: черное на черном, такое странное в искаженном электрическом свете молнии. Человек был мокрый с головы до ног, вода стекала с него и мокрые волосы облепили лицо. Он сорвал с лица маску, похожую на медузу, и уперся руками в колени, приходя в себя.

— Чтоб вас, — наверняка сказал он. Шторм бушевал у него за спиной.

Грохот. Вспышка. Мурлыканье. Нож.

— Ты такая красивая, — шепнул Дерек, ведя лезвием мне вдоль хребта.

— Спасите! — заорала я.

Незнакомец вздрогнул и обернулся.

И вот — в момент кромешной темноты между молниями — он рванул к нам. Он прыгнул на Дерека, сбивая его с меня. Я тотчас вывернулась, пнула наугад. Дерек взревел.

Вспышка молнии. Нож, выпавший на песок. Дерек толкнул незнакомца с такой силой, что тот отлетел на прибрежные камни, но тотчас вскочил обратно и вновь бросился в драку, как мелкая злая ящерка. Я нащупала нож на песке — он был весь липкий. Моя спина — одна огромная рана, глаза застилала кровавая пелена. Пошатываясь, я поднялась и кинулась вперед: Дерек уже повалил моего неожиданного помощника и теперь готовился сделать с ним что-то плохое. Но я была быстрее.

Я напала со спины, вложив в удар всю силу и ярость. Дерек дернулся и взревел, разворачиваясь, отшвыривая меня в воду одним мощным ударом — но нож оставался в нем. Шустрый незнакомец тотчас перехватил рукоятку и, выдернув оружие, нанес еще удар. И еще. И еще.

Несмотря на раны, Дерек не становился слабее.

Я, захлебываясь приливом, схватила какой-то камень и что есть силы ударила его по виску. Мерзкий звук. Дереку было плевать. Я продолжила бить. Он хохотал, хотя его голова стала кашей.

— Идиоты, — смеялся он, душа незнакомца. — Идиоты.

И вдруг на пляже зажглись маг-фонари городской стражи. Топот, крики, свист, грубая ругань — все это показалось оглушающим и неуместным.

Дерек внезапно отпустил чужака.

От него будто отошла какая-то тень — хотя, возможно, это свет фонаря, смешавшегося с морским туманом и ужасом, застилающим мои глаза, дал такой эффект.

— Всем лечь! Руки вверх! — орали стражи, приближаясь.

Я и собиралась так сделать, но вдруг Дерек, все еще перемазанный кровью — моей, своей, чужака — рухнул на песок и жалобно закричал:

— Помогите!.. Они убивают меня!.. Мое лицо!.. Помогите!..

Я потеряла дар речи от такого поворота. А мой спаситель вдруг, ругнувшись, сипя и кашляя, выполз из-под Дерека и бросился прочь, и не думая останавливаться по приказу стражи. Ему в спину неслись арбалетные болты, но в темноте он ловко исчез между прибрежных сосен.

Гром. Вспышка.

Наконец хлынул дождь…

Дальнейшее было скомканным и окрашенным сплошь в багровые тона. Кажется, я потеряла много крови — когда стражи приблизились, мои ноги подкосились, и я просто выключилась.

А очнулась я в камере для преступников. Меня колотило, температура была высочайшей, я ничего не соображала. Вся спина пульсировала и горела. Я смутно помню, как меня допрашивали, как орали, что это я убила их — десять студентов, включая изуродованного Дерека, который на пляже умер от ран, повторяя, что я вытащила его из замка и напала на него с каким-то парнем, вылезшим из воды.

Я пыталась объяснить стражам что-то, но у меня плохо получалось. Единственный мотив, который я запомнила: это повторяющаяся мысль о том, что я сумасшедшая и завистливая «беднячка», «драматургическая душонка», которая «тусовалась среди знати», и поэтому, вероятно, «исходилась завистью» — и однажды слетела с катушек.

— Мне нужен адвокат, — бормотала я. — Я не буду говорить без адвоката…

Но адвоката мне не спешили предоставить. Я догадываюсь, что весь Зайверино и вся восточная Шэрхенмиста тогда ходили ходуном, потеряв столько молодых аристократов.

Дни шли за днями. Я металась в полубреду, мне отказывались вызывать лекаря, не разрешали никаких посещений. Позже я узнала, что тогда все ждали какую-то шишку из Правого Ведомства, который бы занялся «Резней в Зайверино». Без него боялись начинать. До его приезда все встало на паузу, как в заклинании остановки дождя.

В моей камере было два окна: одно в стене и крохотное на потолке. Как-то днем вдалеке послышались крики, скандирование толпы, и в вдруг в большом окне появилось множество искаженных яростью лиц. «Убийца!!!» — орали они и трясли решетки, и кто-то плюнул сквозь прутья, а кто-то — кинул нож, но не попал.

А ведь Дерека действительно убила я...

Прибежала стража. Толпу линчевателей разогнали, окно заколотили.

В окне на крыше целыми днями сидел черный ворон. Между своими галлюцинациями и снами я решила, что он — мой друг. Более того, что он — дух природы, ворон лорли, покровитель вересковых пустошей. Он был единственный маяком реальности в духоте кошмаров, наполнивших тогда Зайверино.

Кажется, именно то присутствие ворона толкнуло меня к двум вещам в будущем: к тому, что в дальнейшем я прониклась симпатией к духам-рёххам и теперь не прохожу мимо их святилищ без короткой медитации; и к тому, что потом я завела воронов дома.

Между тем, ночью примерно через неделю после Резни, когда я металась во сне на жестких нарах, замок в двери моей камеры неожиданно щелкнул. В узкой полоске дрожащего лунного света, проникающего в окно, я увидела того незнакомца с побережья.

Несмотря на путаность моего сознания и болезнь, я сразу его узнала — эти бешеные черные глаза на треугольном лице. Я почему-то испугалась, что он убьет меня, но он только резко шикнул:

— Молчать! — пружинисто подпрыгивая ко мне и накрывая мне рот ладонью. — Я не причиню тебе вреда, пока ты не причинишь его мне — а у тебя на это сил не хватит. Надо двигать отсюда, потому что ты не хочешь на виселицу. А они повесят тебя, рано или поздно. Уж я-то знаю таких ублюдков. Сейчас я уберу руку. Крикнешь — потеряешь свой нахрен последний шанс. Ясно?

Я кивнула. Он убрал ладонь.

— Кто ты? Почему ты помогаешь мне? — пробормотала я.

— Да просто не люблю беспорядок, — процедил незнакомец.

Но тут он слукавил.

* * *

Когда мы выбрались, оказалось, что у незнакомца был еще и более прагматичный мотив, чем просто «ликвидация беспорядка».

Он был чужеземцем — рамбловцем. А у нашей страны есть магическая защита: чтобы чужак получил возможность свободно перемещаться по острову, кто-нибудь из народа шэрхен должен авторизировать его, прочитав ритуальное приветствие[5]. В теории это может сделать кто угодно, но, учитывая обстоятельства, у чужака было немного вариантов — весь Зайверино искал его, моего «сообщника». Так что он выбрал меня.

Незнакомца звали Мокки Бакоа. Он был вором в Рамбле и решил остаться им в Шэрхенмисте. А я с его легкой руки вором стала.

Но сначала мы просто пытались выжить.

Мои раны, жар, галлюцинации и кошмары. Его сломанные ребра, непривычность к суше, незнание острова. Как две разорванных тени, мы блуждали по лесам, скрываясь от стражи. Остерегались разжигать костры и в темноте сидели друг напротив друга, глядя исподлобья, хрипло дыша. Сигнальные огни облавы иногда подбирались так близко, что я молча плакала от бессилия и ужаса, а на изнанке век у меня облизывалась страшная фигура Дерека…

Кого вызвали мои друзья?

Я заставляла себя снова и снова прокручивать в голове случившееся в Малой Гостиной, преодолевая тошноту, ища подсказки.

Белые лилии, потрескавшиеся кожаные переплеты, витые свечи цвета черного вина. Гранатовые косточки на каменных досках. Ладан: терпкий, немного хвойный, раскачивается в серебряном сосуде над столом. В разожженном камине тлеет пучок дурмана. Через спинки стульев перекинуты ткани с серебряными вышивками… На них что-то написано… Сейчас… Еще разок и…

Святая Селеста, снизойди!

Я вскрикнула, вспомнив это. Мои друзья хотели вызвать богиню-хранительницу. Финна-теологиня мечтала увидеть чистую, бесконечно красивую покровительницу любви, а пригласила в свой дом… Кого?

…Израненные и заблудившиеся, мы с Мокки добрались до Пика Грёз и спрятались там от целого мира.

Мы не доверяли друг другу, но остальные для нас и вовсе были врагами. Я иногда просыпалась от собственных рыданий, и Мокки молча протягивал мне воду. Он, бывало, во сне бормотал что-то, очень зло, а потом начинал сам себя расцарапывать до крови — тогда я будила его.

Мокки ничего не рассказал мне о Рамбле. А вот я рассказала ему о Зайверино. Может, поэтому я в него и влюбилась, а он в меня — нет?

Я учила его шэрхенлингу и тонкостям культуры шэрхен. Он добывал нам еду, находил дома для ночевок, присматривался к городу, в чьим темных кварталах уже тогда хотел навести порядок.

Мне все время казалось, что за мной кто-то следит. Я боялась собственной тени, шарахалась от людей. Мокки был единственным, кому я позволяла прикасаться к себе — чтобы перевязать раны на моей спине.

— Они выглядят странно, — однажды, помолчав, сказал он. — Будто магический шифр.

Я хотела сказать: «да, я тоже так думаю», но вместо этого… разрыдалась. Бакоа обнял меня и не отпускал до утра. Его объятья были похожи на тиски охотничьего капкана, но я не хотела, чтобы он разжимал руки.

— Чего ты хочешь? — иногда спрашивал меня Мокки, чья карьера Рыбной Косточки постепенно шла в гору.

— Я хочу безопасности, — честно сказала я.

— Ты в безопасности со мной.

Но я упрямо качала головой и не верила.

А однажды я сказала:

— Я хочу узнать, что это за шрамы у меня на спине. И убедиться, что та тварь больше не появится. Никогда. Нигде. Не причинит никому вред.

Мокки долго смотрел на меня, потом резко кивнул.

— Тогда за дело, — сказал он. — Я не оставлю тебя с этим одну.

И мы с ним стали исследовать разные магические традиции. Книги. Свитки. Артефакты. Что угодно, чтобы понять, что это за странные закорючки у меня на спине. Постепенно Мокки стал совмещать это с воровством в местах, куда мы ходили. Однажды я ахнула: «Это что, легендарный артефакт из сказаний Аврелианна?!». «Да, — сказал Мокки. — Тебе он знаком?». Конечно, он был мне знаком по университетской учебе...

Еще через несколько ночей Мокки обвешался кирками, лопатами и отправился на кладбище. «Ты куда?». «Раздобыть золотую чашу Парама». Я пришла в волнение. «Я хочу с тобой». Мокки не стал возражать.

«Мне кажется, или тебе нравится добывать артефакты?» — еще пару недель спустя сказал он. «Это как будто приближает меня к прошлой жизни», — призналась я. Потом я сходила на подобное дело одна. Потом еще раз. И еще. Мокки занимался обычными кражами, а я — «историческими». Так я стала воровкой — авантюристкой, расхитительницей гробниц, как хотите — которая специализируется на поиске древних артефактов.

Постепенно я стала профессионалом в своем деле. Меня увлекло это. Поиски шифра на спине оставались такими же важными, но они были сопряжено с болью, ужасом, страхом, полностью не покидавшим меня никогда, тогда как авантюрная работа вызывала азарт и отвлекала. Воровство стало для меня пластырем, которым я пыталась заклеить свою рваную душу.

Иногда Мокки спрашивал меня:

— Что ты хочешь теперь?

Я качала головой. Пусть жизнь и обрела новые краски, я все еще не чувствовала себя в безопасности, а пока ты не закрыл базовый уровень потребностей, невозможно тянуться к чему-то большему. Это так не работает.

Сам Мокки всегда хотел одного: свободы и власти над Гильдийским кварталом. И шаг за шагом он добивался этого, пока не встал во главе Братства Полуночи, подмяв под него заодно Братство Сломанной Отмычки и Братство Скользких.

Два года назад свершилось странное.

Власти Зайверино объявили, что нашли Хэвергри Лайсо — то есть меня — и приговорили ее к смертной казни. Девушку успели повесить к тому моменту, как я прочитала об этом.

Я была в шоке. Я прибежала к Мокки. Он только недавно возглавил воров, его власть была под сомнением, но он все равно оставил Братьев и Сестер Полуночи на неделю — и мы направились в Зайверино, где взломали судебные архивы. Я раздобыла документы следствия, а Бакоа разговорил помощника судьи. Мы выяснили, что та девушка умирала от рака и согласилась на такую сделку в обмен на щедрые выплаты ее семье.

— Это дело надо было закрыть, понимаете? Надо было закрыть… — всхлипнул помощник, привязанный к стулу, стоящему на краю крыши, с ногой Бакоа, упершейся в перекладину: легкий толчок — и…

— А родители Хэвергри Лайсо были на казни? — ласково уточнил Мокки, раскачивая стул на задних ножках.

— Нет. Они не приехали. Сказали — это не их дочь. Мы попросили… Попросили газеты сказать так: «Чета Лайсо отреклась от дочери-убийцы».

Я тихонько выдохнула.

Все эти годы я слала родителям анонимные письма, суть которых сводилась к тому, что я жива и однажды обязательно вернусь. Но пока — нельзя. Как и отправить мне ответную весточку.

— Что ж, теперь ты сможешь жить спокойно как Джеремия Барк, — сказал Мокки, когда мы возвращались в столицу.

— Ничего подобного, — покачала головой я. — Теперь я еще сильнее хочу узнать правду.

Однако некоторым мечтам не суждено сбыться.

Несмотря на все возобновившиеся старания, мое исследование не продвигалось ни йоту. Я не смогла ничего узнать ни о ритуалах вызова, ни о сущностях, подобных той, что вселилась в Дерека, ни о шрамах на своей спине — которым уделила особенно много времени.

В конце концов я решила, что мой поиск бессмысленнен, а это действительно просто раны.

Просто темный образ, поглотивший Дерека, получал удовольствие, терзая свою последнюю жертву. Разрезая, сервируя нежную белую кожу перед тем, как испить, выпотрошить и облизнуться.

Ведь он слишком торопился с моими друзьями — был ненасытен и голоден. Он убил их, урча, жадно глотая горячую кровь в окружении лилий, в полчаса — одним махом, одной сумрачной тенью — перерезал девять звенящих жизней. Когтем подцепил и выбросил.

Финна

Кларисса

Фламберг

Кашфиэль

Патрик

Шейла

Рори

Нахаби

Лофин

Дерек

Я вас помню.

Я помню вас.

Я не забуду...