Наши взгляды скрестились. Узнала ли? Поди разбери, но я, не подавая виду, отвесил едва заметный кивок и поспешил скрыться в палатку. Едва за пологом дух перевел, как налетел санитар — глаза испуганные, бормочет что-то невразумительное. Оказалось, в первом же заходе я Кадзану поясницу приложил куда как крепче, чем по уговору, а господа офицеры из публики, почуяв неладное, в раж вошли — требуют теперь «честного боя», без поддавков. Стало быть, финал нашего представления перестал быть томным — сулят мне поединок всерьез.

Ну, сумоиста я в песок уложил знатно, коли охотники до драки не угомонились, значит, им мало было. Пусть хоть «задохлики», хоть рослые — донесу до каждого: я не груша боксерская, а человек опытный, битый жизнью, и поддаваться не обучен.

— Ты, главное, не прибей его, казачок, — скалился тот самый подпоручик-судья, что намедни сам по канатам прыгал. Русский язык у него — чисто наш, разве что акцент слегка выдает. — Против тебя выйдет главный над техниками, что шагоходы наши обихаживают. Лютый зверь! Его только с передовой отозвали, он там с вашими казаками счеты сводил, крови попил немало. За ним, глядишь, дам с пяток хвостом ходит — пришел пофорсить, ну а может, и вправду сцепиться захочет. Обучен в академиях, не чета прочим!

— Посмотрим, что за «технота» такая, — буркнул я, оправляя маску и готовясь к выходу.

После двух-то побед и у меня своя компания нарисовалась, пускай и пожиже, чем у соперников. А на песке уже дожидается мой «финалист». Ишь ты, не японец вовсе — француз! Здоровый, плечи в сажень, ручищи — как у кузнеца, а усики по-щегольски завиты. Сразу видно: не из тех «аристократов», что только шампанское в гостиных потягивают. Мускул, видать, трудом да потом нажит. Но самовлюблен, как павлин: ходит, красуется, машет руками, в мою сторону хулу всякую несет — задирается, стало быть, хочет на публику поработать. Ну, погоди, мил человек, поглядим, чего стоят твои академические ухватки против моей казачьей закалки.

Почуял я нутром: Итиро, каналья, ухмыляется в усы. Ему что так, что эдак выгода: побьют меня — толпа довольна, побью я — снова ставки взлетят, а там уж он меня, битого-перебитого, подставит под нужного «героя».

— Ну, сучий потрах, — прорычал я сквозь зубы.

К чертям эти театральные реверансы! Забыл про всякий церемониал, сиганул на помост, поднырнул под канат — и сразу в атаку. Честного боя ему подавай? На войне, голубчик, честность — товар неходовой. Главное — врага огорошить, дух из него вышибить, прежде чем он в стойку встанет.

Влетел в него, как таран, обхватил за поясницу, оторвал от земли — аж жилы зазвенели — и на плечо. Француз, надо отдать должное, крепкий, барахтается, рубаху мою рвет, да куда там! Я на бок завалился, вбивая его спиной прямо в песок, что был на помосте насыпан.

— Кха! — только и выдавил из себя этот петух галльский.

Не дал я ему очухаться, прижал локтями, коленом в ребра — раз, другой! Ударил знатно, с оттяжкой, думал — захрустит. Ан нет, извернулся, поджался, да еще и меня за руки уцепился, пытаясь растянуть, как на дыбе. Лежать под ним — последнее дело, распластаться — значит проиграть. Рванулся, отпрянул, вмиг на ноги вскочил, стойку принял.

Француз поднялся, рычит, матюгается по-своему — а ведь рубаха-то его атласная, щегольская, вся в пыли да песке, вид товарный потерян. Отряхиваться он не стал, лишь кулаки к подбородку прижал и попер на меня, как паровоз. Выкинул «двойку» — мощно, коротко, прямо в челюсть метил. Уклонился я, голову увел, да тут же с отшагом пинок ему под колено вкатил. Удар — смачный, по мышце, от которого любой японец бы на песок осел, как подкошенный. А этому — что слону дробина! Стоит, ухмыляется, мышцами играет.

Ну, голубчик, поглядим. Ишь, здоровяк, кость широкая, мышца каленая, к боли привычный — таких на передовой не разберешь, ежели голыми руками не возьмешь. Да только была меж нами разница, о которой он, дурень, и не подозревал. У него — техника академическая, на «красиво» рассчитанная, а у меня — опыт каторжный, когда каждый твой шаг либо к жизни ведет, либо в яму сырую. И биться мы будем не за приз, а за живучесть.

Француз-то сытый, кровь с молоком, а я — скелет обтянутый, из подвала сырого вылезший, да еще под нож хирурга не раз подставлявшийся. И этот лягушатник, видать, просек, где у меня слабое место: всё в мою слепую зону лезет, слева норовит приложиться. Тут не «балаган» — тут зубы повыбивать могут в два счета. Порхаю по помосту, а самого в сторону ведет, то и дело в серию влетаю. Бьет он справно: левой, левой, правой — а под конец как даст с разворота, того гляди, голову с плеч снимет. Я-то под его рукой проскальзываю, пригибаюсь, да по печени, по бокам прикладываюсь — злю его пуще прежнего.

— Бейся! — орет, а сам слюной брызжет, глаза налились яростью. — Чего бегаешь⁈ А⁈ Казак ты или где? Позоришь сословие, чертов трус!

Толпа взревела, а уж когда он рубаху с себя рванул, да шрамы свои ветеранские показал — крики такие поднялись, что барабаны свои я перестал слышать. Вскипело во мне всё, до самых печенок! Обидно стало до чертиков. Сорвал я свою красную косоворотку, маску эту проклятую в сторону швырнул, перчатки отшвырнул — пусть Итиро хоть на плаху меня тащит, плевать! Не один он тут вояка, не один шрамы носит.

Оголил я свою тушку иссеченную, лицо в ожогах выставил — глянь, сукин сын, на кого ты лапу поднял! Француз аж опешил, замешкался на секунду, а я этим и воспользовался. Ухватил его своей трехпалой левой за ключицу, да как приложусь кулаком в переносицу — хотел сразу в нокаут, да крепок оказался, гад. Ухватил меня за плечо и понеслась душа в рай: начали мы с ним друг друга дубасить, как два мужика в кабаке за последнюю стопку.

Удар — ответ. Удар — ответ. Лицо его — сплошное кровавое месиво, бровь в лохмотьях, глаз не видать. А мне что? У меня левый глаз и так в потемках, зато в каждом ударе — весь гнев мой, вся боль за полк, за плен, за жизнь поломанную. Переносицу мне разбил, кровь во рту солоноватым железом стоит, в ушах звон, будто колокола на звоннице сорвались, а я всё бью. Словно и не люди мы уже, а два зверя, сцепившихся в предсмертной схватке. Чья голова окажется крепче? Моя — на каторге кованная, или его — в академиях выученная? Поглядим!

Первым поплыл «лягушатник». Не то чтобы я ему череп вскрыл, нет — просто кровь из рассеченных бровей так залила ему глаза, что он бить стал по площадям, всё по плечам да по шее моей лупил. А я, дурак старый, сам свою левую сторону подставлял, прикрывая рабочую правую. Всю жизнь так — слепой глаз не помеха, когда чуешь врага нутром.

Мы разошлись, как два быка, тяжело дыша, харкая кровью. Оба шатаемся, глазами вращаем, пот глаза ест, а ноги — словно ватные. И опять сошлись. Не сговариваясь, как по команде. Я ему «двойку» в бок — он мне по плечу сверху. Да только у него запал вышел, полез он голову мою в «замок» брать, удушающий применить. Эх, мил человек, знал бы ты, что у нас, у казаков, борьба в крови! На земле мы половчее кулачных бойцов будем.

Я его под поясницу — раз! Подсечку — два! Грянулся он наземь, аж воздух из него с хрипом вылетел. Тут уж я его оседлал, прижал всей тяжестью, да и давай «молотить» — кулак в кулак, да ребром ладони, как кувалдой по наковальне. Раз, другой, третий… Вижу — обмяк супостат, руки плетьми упали. Встал я, шатаясь, в глазах черно, в ушах колокол церковный заливается. Спина ноет — видать, успел он мне пару раз в спину приложиться, пока я его на песке елозил.

Помню, как Итиро на помост выскочил, руками машет, горло дерет — а я только гул слышу. Как в палатку волокли — как в тумане.

Очнулся я уже в повозке, трясет — мочи нет. Закутан в одеяло, в руках кубанка сжата, а на душе — кошки скребут. Провалил дело! Ни связи, ни помощи, ни Да Цзе не разыскал… А потом вдруг — словно ледяной водой по хребту. Сунул руку в подклад шапки, где письмо зашито было, — а там пусто! Пальцы по шву шныряют, а бумаги нет.

Сердце — в пятки, руки затряслись. Перетряхнул кубанку, изнанку вывернул — нет! Сгинуло! То ли выронил в пылу той драки бестолковой, то ли вытащили, пока я без памяти лежал… Если письмо у Итиро в руках — считай, покойник я. А если у кого другого? Хоть бы кто из наших, хоть бы шпион какой… Хотя, ежели письмо прочитают да поймут, о чем там, — считай, выдал я себя с головой. И ведь как обидно: всю жизнь — по острию ножа, а тут — такая оплошность. Или это не оплошность? Кто-то же знал, куда я его спрятал. Кто-то из своих…

Я помалкивал, зубы сцепив. Лишнее слово в такой обстановке — что веревка на шею. О пропаже — ни гу-гу. Одно лишь в голове билось: неужто выронил? Иль какой ушлый «доброхот» приметил, как я письмо в шапку прятал, да выудил? Теперь вся надежда на то, что коль нашли, так прочтут да в нужное место снесут, а не в печку выкинут. Впрочем, дураку ясно: на авось полагаться — верный путь к петле. Надобно новое писать, да пуще прежнего скрывать. Сперва контакт наладить, хоть с кем, лишь бы весть ушла — мол, живой, гады, живу и пользу приношу, да не ту, что вы чаете.

Отрубился я в телеге — усталость, будь она неладна, навалилась пластом. А очнулся от того, что в харю плеснули ледяной водой, да так, что аж дыхание перехватило. Лежу, лицо — будто огнем горит, в нос шибает едким духом трав да аммиака. Итиро стоит, лыбится, как сытый кот.

— Пора работать, — цедит, гад. — Подзарядился, отдохнул, хватит баклуши бить.

— Чтоб тебя трубой переебало, — процедил я сквозь зубы, по-русски, чтоб не понял ни черта.

Японец лишь хмыкнул, глаза в кучку сбежались от веселья: — Из уважения к твоим доходам, сделаю вид, что не слышал. Иди, собирай кости в кулак, да на стрельбище марш. Есть у нас обновки, как раз по твоим чертежам с противовесами вышли.

Я поднялся, пошатываясь — ребра болят, спина гудит, будто меня телегой переехали. Схватил полотенце, лицо вытер, чувствуя, как морщится кожа от ссадин.

— Что, деньжата потекли, так ты сразу в конструктора подался? — усмехнулся я, глядя ему прямо в глаза. — Раньше-то на один вариант еле наскребал, а теперь вон, «линейку» открыл. Видать, знатно на ставках поднял, пока я там с французом кости ломал?

Боли я не показывал. Наоборот, расправил плечи, хоть и хрустело всё внутри, как сухой валежник под сапогом. Итиро, конечно, думает, что я — зверь дрессированный, на привязи у него. Пусть думает. Чем больше он уверен, что я — лишь придаток к его «трубе», тем меньше он будет ждать от меня подвоха. А я пойду. И на стрельбище пойду. Может, там, среди порохового дыма да лязга железа, удастся мне так «настроить» его «противовесы», что при первом же залпе они разлетятся в щепки, да еще и прихватят с собой всю мастерскую. Оружие — оно ведь, мил человек, хозяина себе ищет, а мое сердце с Итиро не в ладах.

— Пожалуй, так оно и есть. Бои принесли изрядную прибыль. Господа военные неохотно жалуют капиталы на дела с неверным исходом, хотя мы всё еще впереди прочих партий, — Итиро согласно кивнул головой. Отношения наши нельзя было назвать дружескими, но, по крайней мере, мы уже держались как добрые приятели. — К тому же, то, что ты сподобился намять бока начальнику бронешагоходного отряда, — дело немалое. Ха-ха! Как только он проведал, что ты артиллерист из отдела разработки противошагоходных орудий, так немедля сюда примчался. Крайне жаждет встречи с тобою. Собирайся, брат, пойдём докажем ему, что век его жестянок давно прошёл. Впрочем, сперва он просил устроить вам более уединённое свидание. Сказывает, желает побеседовать с идейным противником.

— Но он же технарь, — удивился я. — Начальник ремонтной мастерской.

— Был им, — согласился инженер. — Ныне же он командир бронешагоходной дружины. Обучился пилотскому делу, командует взводом из четырёх машин. Выходит весьма символично, что именно артиллерист так лихо разделал его под орех. Полно, приводи себя в надлежащий вид, и двинемся. Да, кстати, обмундирование твоё казачье прибыло. Не поручусь, что сшито именно на тебя, но казаки, что ведали сим делом, обещали, что должно быть впору.

Я поразился и, с непривычной для себя поспешностью, принялся облачаться. В прихожей, вправду сказать, на вешалке красовалась парадная форма. Тёмно-синие шаровары с широкими одноцветными лампасами того же колера; кушак с серебряным шитьём и шёлковой прошивкой, чёрно-оранжевый; рубаха белая — видать, не казачьего покроя, а из офицерских запасов, но ладно сшитая. И мундир, хоть и не по моей мерке, но, поди, подбирали, чтоб впору пришёлся: двубортный, тёмно-синего сукна, без пуговиц — на крючках, со стоячим воротником, щегольски обшитым серебром. Папаха из чёрного каракуля, с синим верхом, увенчанным серебряным галуном, — красота, да и только! Моя прежняя куда скромнее была. Одно утешает: с цветом войска не ошиблись. Глянул на мундир, а там — серебряные эполеты и погоны, отнюдь уже не вахмистрские. Сотник, чтоб его! Лихо же эти япошки в чинах меня возвели.

Хотя бы в оружии не прогадали. Шашка моя, родная, и кинжал при ней — видать, придержали где-то в описи как имущество, со мною прибывшее. Дорого мне эта шашка в своё время обошлась, а сколь крови она приняла, так и со счёту собьюсь.

Но пуще всего меня изумило обилие наград на груди. Все до единой — мои. Георгиевские кресты четвёртой и третьей степеней, три знака «За храбрость», медали за Туркестан, за Памир, за Африку, за Китай; даже новенькая, за нынешнюю войну — и, что примечательно, ушлый япончик и сюда своё серебряное листье приторочил, за заслуги пред их императором. Ну да Бог с ним, на фоне наших крестов она почти и неприметна. А третий Георгий — видать, прошение Щербакова всё же дошло до начальства. Нарядили меня, ничего не скажешь, весь мой боевой путь, как на ладони, выложили.

Лицо моего французского супостата стоило того, чтобы на него взглянуть — пожалуй, ради одного лишь этого зрелища я бы согласился увешаться хоть всеми памятными лентами мира. Жаль только, что правую сторону груди украшал лишь знак стрелка-отличника. Всё же знака об окончании военного училища недоставало. Ну да полно, я ведь ещё жив, ещё успею.

— Ты что тут вообще забыл? — наконец выговорил француз, и вопрос этот застал меня врасплох.

Нас усадили за чай в тесной беседке. Картина выходила прелюбопытная: два офицера в парадной форме, при всех боевых регалиях, но с такими рожами, будто вчера всю ночь кабацкую драку затевали, сидят себе при полном параде и прихлёбывают чаёк. А вокруг прислуживают девицы в халатиках, с лицами, набелёнными так, точно в муке вывалялись.

— Служу, — ответил я и довольно ухмыльнулся. — А ты, как погляжу, по девкам гуляешь да честной народ кулачными боями потешаешь? До чего же низко пали французские интервенты, не находишь?

— На ссору напрашиваешься? — прорычал он, но следом вдруг расхохотался и запросто протянул мне руку. — Жан. Можно просто «Кэп». Давай-ка отбросим всю эту великосветскую мишуру, к чему нам эти расшаркивания?

— Семён, для своих — Гриня, — я улыбнулся, крепко пожимая предложенную ладонь. — Ну, сказывай, чего ты от меня хочешь, Кэп?

— А что, не могу я навестить доброго человека? Тем паче, как выяснилось, бойца достойного и в военном деле искушённого. Правда, на родине твоей, судя по наградам, начальство тебя не особо жалует, — Жан усмехнулся, кивнув на мои кресты. — Маловато будет для твоего возраста. Я видывал молодых казачат, увешанных Георгиями до самого пупа.

— А я видывал французов потише, да только с аккуратной дыркой от пули у виска, — я лишь пожал плечами. — Слушай, Кэп, ты явился старину ворошить или есть дело поконкретнее? Сразу предупреждаю: с бронешагоходами я дела не имел.

Француз довольно осклабился, знаком отослал японок прочь и, подавшись вперёд, перешёл на доверительный шёпот.

— Вот как? А вот донесения у меня на сей счёт сущие противоположности. Не так ли, вахмистр Гриневич? Ведь довелось вам состоять в отряде поручика Щербака, а тот, помнится, командовал взводом лёгких шагающих машин типа «Скоморох», на коих, коли память мне не изменяет, установлены тридцатимиллиметровое орудие да система залпового огня, — Жан довольно осклабился, точно сыщик, распутавший прехитрое дело.

— Это вам госпожа Да Цзе поведала? — я вежливо улыбнулся, пуская стрелу наугад и сохраняя полнейшее хладнокровие. Нужно было нащупать ту нить, что связывала этого неизвестного мне французского офицера с моей личной историей. Слишком уж он был осведомлён о моих делах.

— Истинно так, пластун, — рассмеялся Кэп. — Мгновенно уловили суть. Да, она самая. К слову, она же перехватила ваше письмо, кое предназначалось вашей возлюбленной. Но сдаётся мне, любезный, в тех строках было не токмо нежное послание даме сердца. А посему предлагаю вам сделку, весьма для вас выгодную. Японцы, чтоб им пусто было, никого на пушечный выстрел не подпускают к разработкам противошагоходного вооружения для пехоты. А ведь у них ныне самый передовой опыт — именно на их театре военных действий бронированные шагоходы сошлись в первых крупных баталиях, в товарном количестве.

— Можете не продолжать, — я поднял руку, останавливая его. — Буду для вас стараться, ежели дадите слово передавать мои письма в экспресс-почту, дабы доходили они до адресата без малейшего промедления.

— По рукам! Свою графскую печать на них ставить буду — долетать станут в одночасье! Слово французского офицера! — Он поднялся с места, протягивая мне руку.

— Постараюсь приложить все свои силы на благо наших держав. Слово казака, — ответил я, поднимаясь и пожимая его жилистую ладонь. — Ну а теперь, выпьем за знакомство и успех наших авантюр.