— Ты над кем смеешься, окаянный? — прорычал я, разглядывая «сценический наряд».

Костюм, что приволок Итиро, был сущим посмешищем: ярко-красные шаровары, да косоворотка, на груди разорванная так, словно меня медведь драл. Где он откопал сей деревенский гардероб — неведомо, но вид у него был самый что ни на есть нелепый. К штанам прилагались грязные обмотки да пояс с пряжкой размером с блюдце. Но венец сего «убранства» — папаха, сшитая явно на великана, да маска-капюшон из грубой ткани. Прорезь лишь под правый глаз, остальное лицо скрыто. Выглядел я как бродячий шут, но делать нечего — маска хоть шрамы мои прикроет, и то хлеб. Хорошо хоть мои перчатки — вещь серьезная, кожа толстая, мягкая — позволили мне хоть как-то сохранить офицерское достоинство.

Всучили мне еще и деревянную шашку, вытесанную из дрянной швабры. Взмахнул — она и затрещала, того гляди развалится. Клоунада, да и только! Но деваться некуда: все мои дни проходили в этой проклятой мастерской. Таскал стволы, ящики с порохом, да и сам не раз выходил на стрельбище, демонстрируя этим узкоглазым, как работает моя «труба». Солдатиков обучал, да толку чуть — тяжелы они в обращении, а расчет из трех человек и вовсе делает орудие бесполезным. Итиро сам это видел: «Не то, — ворчит, — проще пушку взять, чем с этой дурой ползать».

А я — в сторону. И так уже подтолкнул их прогресс, что Итиро за восьмой вариант взялся. Трубы их выходили длинные, метра по два, тяжелые — ни в сказке сказать, ни пером описать. Материал у них был паршивый, легкой трубу не сделаешь, а тяжелую — не потаскаешь. Отдачи почти нет, двое японцев ее удержать могут, да только толку ноль: в техническое задание не вписываются, дальность ни к черту.

Пусть мучаются. Чем дольше они будут копаться в своих чертежах, тем меньше у них шансов создать что-то путное до того, как наши разобьют их в пух и прах. А пока — пора на арену. Посмотрим, как японская публика примет моего «Хангана-хорунжего». Лишь бы только среди зрителей нашелся тот француз, что станет моим спасительным билетом из этой дыры.

Ишь ты, как оно обернулось: я-то полагал, что мы тут кустарничеством занимаемся, а оно вон какая игра. Итиро — не просто частник, а игрок в большой лиге, и, стало быть, его «труба» — фаворит в гонке между Токийским и Осакским арсеналами. Неудивительно, что он так трясется над «Ханганом»: с моей подсказкой он вырвался вперед, обойдя конкурентов, а теперь еще и на шоу решил подзаработать, чтобы дыры в бюджете латать.

Афиши, значит, расклеены, публика ждет, восемь бойцов на арену — масштаб! Только вот все это — театр теней. Сценарий расписан, как в балагане: сначала Кадзан, потом — сумоист-переросток, эдакий «пудовый» гигант, с которым мы будем валяться в пыли, изображая титаническую схватку. Все ради того, чтобы Итиро мог поднять куш на ставках, а потом, когда я стану «звездой», красиво слить меня в решающем бою. Что ж, играть в их спектакле я согласен — на чужой манер не без того, как на свой лад.

Главная же печаль — лагерь наш ликвидировали. По документам он есть, а по факту — сплошной полигон да мастерская. Ни одного русского лица, кроме меня, и не сыскать. Значит, надежда только на тех иностранцев, кои сюда с товарами заезжают. Выходит, мой француз — единственный шанс.

Надо держать ухо востро. Шоу закрытое, приглашенные — сплошь свои, японские воротилы да офицеры. Ни одного нашего, ни одного союзника. Значит, мне придется действовать на виду у всех, под личиной «Хангана». Буду надеяться, что господин француз окажется человеком смышленым и поймет мой немой призыв. А коли нет… что ж, значит, придется мне в этом спектакле играть до конца, ожидая, когда судьба подаст мне новый шанс. Скрытность — вот мой главный козырь. Пока они считают меня «дрессированным медведем» в маске, я буду высматривать путь к свободе. Главное, чтоб в той французской делегации нашелся тот, кто сумеет разглядеть за театральным гримом офицера Империи.

Всё оно верно. Палыч да Алексеевич — люди мелкого пошиба, с таких станется и донести, и в штаны наложить от одного упоминания про шпионаж. Трусость — она ведь, брат, заразнее холеры.

А вот на почтальона я глаза давно положил. Ишь ты, «простачок»! Кобура у него висит так, что рука сама на рукоять ложится, страховочный ремешок змейкой уложен — такие повадки ни в какой сельской почтовой конторе не привьют. Это выучка, школа, да не простая. Скорее всего, разведчик, да чей именно — большой вопрос. Может, британцы хвост распушили, а может, и американцы здесь свои интересы блюдут. Вон как вынюхивают, на японцев поглядывают.

Тут, конечно, соблазн велик — попытаться через него сношение наладить. Да вот только боязно: засвечусь перед ним, а он либо сам за японцев работает, либо, того хуже, сдаст меня Итиро, чтобы укрепить доверие к своей «почтовой» личине. Риск не оправдан. Пусть он сам по себе рыщет, а я — сам.

План у меня такой вызрел: раз уж лагерь — фикция, а вокруг полигон, надо искать слабое звено в цепочке поставок. Почтальон — фигура приметная, за ним глаз да глаз, а вот возницы, что телеги с провиантом да порохом таскают, — народ проще. И пускай в телегах под мешками с рисом лежат ящики со взрывчаткой, возницы на всё это смотрят замыленным глазом. Это для них рутина, серая обыденность. Им что мешок зерна, что бочонок с порохом — всё едино.

Вот через таких, «невидимых» работяг, и надо действовать. Завербовать возницу — дело плевое: кому копейка, кому простое человеческое участие, а кого и запугать можно. И тогда передавать весточки через почтальона — это уже будет вторая ступень моей «почты». Глядишь, и дойдет пакет до адресата, не вызвав подозрений у тех, кто за ним приглядывает.

Пока же моя задача — завтрашнее шоу. Буду работать «Ханганом», буду смешить японских офицеров, а сам в оба глаза смотреть: кто из гостей смотрит на меня с интересом, кто не в меру любопытен, а кто — как тот почтальон — слишком уж ловко управляется с мелочами, не свойственными штатскому. В этой игре, где цена — жизнь, главное не торопиться. Итиро думает, что сделал из меня цирковую обезьяну, но я-то знаю: на арене цирка часто происходят самые что ни на есть настоящие, кровавые дела. Завтра будет видно, на чьей стороне госпожа Удача.

Вон оно как: под носом у японцев целый муравейник, и каждый тащит свою соломинку. И фельдъегерь этот «почтовый», и солдатик при стволах, и грузчики у столовой, и, что самое паскудное, свой же собрат-инженер, что «канавки» на листах давит — все они, видать, шпионы, да каждый на свой лад. Тот, что с бумагами возится, опаснее прочих: ежели застукают его — он первым делом «Хангана» в соучастники запишет, чтобы свою шкуру спасти. А Итиро-то и рад будет — дурака-казака обвинить куда сподручнее, чем своего «ценного» специалиста.

Ну да ладно, пусть играются. Моя задача — быть при них «необразованным, но смышленым» медведем, чья интуиция зачастую вернее их сухих формул. Они чертят да считают, а я вижу суть: где металл поплывет, где порох взорвется. Итиро вот на полном серьезе учит меня прыгать со столба под тридцать градусов, как будто на цирковом манеже, а не на глазах у врага. Я киваю, поддакиваю, а сам прикидываю: в бою все будет по-моему. Прыгну, упаду — да так, чтобы враг переломался, а не я.

С сумоистом Тампу — отдельный разговор. Парнишка хоть и тяжел, да на кулаках он мне не чета. У него сила от жира и лени, у меня — от каторжного труда да опыта военного. Обидно, конечно, что хват левой рукой сдал — пальцев-то нет, одни обрубки в перчатке с деревяшками. Итиро обещает протез сделать, мол, «починит» меня. Жди от него, «починит» он — небось, какую железку прикрутит, чтоб я еще ловчее его снаряды таскал. А мне бы пальцы… да хоть бы и деревянные, лишь бы хват держать.

А что до остальных шпионов — надобно мне с ними поосторожнее. Ежели «инженер-чертежник» попалится, мне надо быть первым, кто заявит, что ничего не видел и не слышал, мол, «моя твоя не понимай, моя только сила имеет». Пусть считают меня дурачком, лишь бы до своего дела довели. Завтрашнее шоу — испытание не только для моих мышц, но и для моей выдержки. Выйду на арену, в маске, в шароварах этих дурацких — и буду ждать, не сверкнет ли в толпе прищуренный глаз того самого француза или кто там еще решил полюбоваться на «русского медведя». Главное — в нужный момент ударить, а уж по столбам сигать — дело десятое.

Организаторы, надо признать, выложились. Помост на мешках, присыпанный песком, с этими восьми столбами и веревками — чем не ринг? Пускай это больше на восьмиугольник смахивает, но для местного люда — зрелище невиданное. Богатеи на трибунах, народ внизу за веревочным ограждением — всё дышит суетой и ожиданием чуда. Строили, видать, наспех, с самого утра, а пыль до сих пор в воздухе висит.

В палатке-раздевалке — скудное угощение: лепешки да сыр ломтиками, такими мелкими, что с голодухи только зубы потешить. Итиро, конечно, экономит на всём, кроме рекламы. Глянул я на остальных бойцов: каждый — как попугай в зоопарке. Тампу, сумоист наш, вырядился в синее, маску натянул с витиеватой вышивкой — «Снаряд», значит? Ну-ну. В нашей «тыловой» гвардии такие «снаряды» с ящиками пороха на спине бегали — только пятки сверкали, а этот увалень и шага-то толком сделать не может.

Наконец, ударили барабаны. Завыли трубы, гармоники подхватили — эдакий марш с народным надрывом, будто гремучая смесь военного парада и свадебной гулянки. Играют, к слову, недурно, хоть и лишний балаган. Кавказский бубен тут бы куда лучше лег, да где его возьмешь?

Я поправил маску. Ощущение — странное: обзор сузился, левый глаз вообще в темноте, только правый видит весь этот ярмарочный бедлам. Перчатки мои кожаные — единственное, что связывало меня с прежней жизнью, с настоящим делом. Ну что ж, «Ханган Хорунжий» готов. Пора выходить на подмостки.

Я глубоко вздохнул, чувствуя, как внутри закипает привычная холодная ярость. Пусть они думают, что я — забавный зверь в красных штанах. Лишь бы только в этом шуме и гаме, за маской и театральным гримом, меня не заподозрили в том, что я сейчас пристально сканирую толпу. Где же ты, господин француз? Или кто другой, способный принять мое «письмо» и не выдать меня с потрохами?

Надо будет держаться поближе к краю помоста, когда начну «сражаться». Буду вертеть головой, высматривать. Итиро, конечно, будет доволен — скажет, мол, «артист вжился в роль», а на деле я просто ищу свой путь домой. Барабаны гремели всё громче, и я шагнул из палатки прямиком в ослепительный, пыльный свет прожекторов. Игра началась.

Толпа взревела, как раненый зверь. «Злостный захватчик» против «простого крестьянина» — примитивно, но на вкусы здешней публики ложится идеально. Кадзан в своей нелепой шляпе и с деревянными граблями на плече выглядел так, будто только что с рисового поля сбежал, если бы не та самая красная маска с языками пламени, придававшая ему вид какого-то демона из их сказок. Мой же вид, судя по всему, внушал почтение: красный, как кровь, костюм, массивная папаха и эта маска-мешок, скрывающая изувеченное лицо.

Я прохаживался по периметру, притаптывая песок. Непривычно: твердая почва, устланная мешками, пружинит под ногами совсем не так, как обычный грунт. Важно не увязнуть, не оступиться в самый ответственный момент.

Кадзан начал свою партию: орал на меня, грозил кулаками, призывал толпу к расправе над «захватчиком». Я, в свою очередь, вошел в образ, выплевывая в ответ оскорбления, от которых у любого приличного человека уши бы в трубочку свернулись. «Кривозубый коротышка», «рисовый червь» — бред, конечно, но толпа впитывала эту ненависть, как губка. Люди на трибунах подались вперед, кулаки сжимали, глаза горели жаждой крови.

И вот — старт. Я рванул вперед, имитируя дикий яростный выпад. Деревянная шашка свистнула в воздухе — вложи я в этот удар хоть малую толику реальной силы, да окажись у меня в руках настоящая сталь, от Кадзана бы ошметки полетели. Но я затормозил в последний миг, давая ему возможность подставить древко грабель. С глухим стуком дерево ударилось о дерево.

Кадзан охнул — или сделал вид, что охнул — и отпрянул. Толпа зашлась в исступленном визге. Я же, пользуясь моментом, окинул беглым взглядом трибуны. Офицеры, богатеи, нарядные дамы — все здесь. Где-то среди них должен быть тот, кто приехал сюда не ради балагана.

Я начал теснить Кадзана, обмениваясь с ним ударами — медленно, нарочито неуклюже, чтобы не помять «крестьянина» раньше времени. В голове пульсировало: если сегодня не высмотрю «своего», всё это представление — просто потерянное время и лишний риск. Кадзан подмигнул мне — насколько это было возможно под маской — и вновь замахнулся граблями, имитируя отчаянную контратаку. Игра продолжалась.

— Значит, ты выбрал смерть! — проорал Кадзан, и в этом его крике было столько театрального пафоса, что я едва удержался от усмешки.

Он замахнулся граблями, а я, едва заметно кивнув, подставил голову. Удар пришелся вскользь, папаха слетела с меня, как простреленная, и улетела в песок. Красиво. Толпа взвыла, предвкушая развязку. Началась наша «рубка»: стук дерева о дерево, громкие кряхтения, бестолковые, но эффектные взмахи. Я «споткнулся», дал себя сбить с ног, прокрутился в кувырке, картинно выронил шашку за черту — всё по нотам.

Когда я вскочил и с хрустом переломил древко граблей в руках, Кадзан изобразил ужас. Финальный аккорд прошел безупречно: рывок, подъем, имитация удушения, и мощный бросок на песок. Японец раскинул руки, словно сраженный наповал богатырь, а я, чувствуя себя клоуном в окровавленном (надеюсь, краска) тряпье, поднял кулаки к небу и издал утробный рык.

В меня полетела чья-то недоеденная лепешка — промах. Я, тяжело дыша, медленно обвел взглядом трибуны. Офицерские мундиры, расшитые халаты, лощеные господа в европейских костюмах. Французы, немцы… И тут сердце пропустило удар, а затем забилось в горло.

Среди дам, с презрением взиравших на «грязного захватчика», одна не сводила с меня глаз. Она не хмурилась, не перешептывалась — она смотрела так, словно видела не наемного бойца, а призрака.

Это была Да Цзе.

Мороз пробежал по коже, несмотря на духоту арены. Что она здесь делает? Эта женщина была связана с событиями, о которых я предпочел бы забыть, но главное — она была частью тех, кто стоял за исчезновением сто семьдесят первого Кобринского полка. Если она здесь, значит, либо полк перестал существовать, либо… либо меня продали не те и не туда.

Я медленно опустил руки, чувствуя, как холодный пот стекает по спине под липкой тканью маски. Если Да Цзе узнала меня, мой статус «дрессированного медведя» Итиро мгновенно превращается в смертный приговор. Теперь вопрос был не в том, как передать чертежи, а в том, как выжить в ближайшие десять минут, не выдав того, что я — не просто «Ханган», а тот самый человек, который должен был сгинуть вместе с моим полком.