Ты не можешь уйти. Еще не настолько окрепла, чтобы сбежать. Зато можно передвигаться по дому и спальне. Делать что-то, пока его дочь не смотрит. Подготовиться.

Что ты помнишь о физических упражнениях? Ты роешься в памяти, отыскивая времена, когда бывала на улице, бегала. Планы тренировок, скоростная работа в будни и длительные пробежки в выходные. Нет, не то. Тебе нужна другая часть, которой ты нередко пренебрегала в молодости: тогда телу этого не требовалось. Перекрестные тренировки. Движения, укрепляющие ноги, спину, живот.

В спальне после его ухода ты пробуешь. Самые простые упражнения из тех, что помнишь: приседания. Раз, два, три, десять. Незнакомое ощущение, пульсация в бедрах, жжение в икрах. Икры: подъемы на носки. Сердцебиение учащается. Впервые за много лет не из-за страха или ожидания, а потому что тело дает команду.

Это в твоей власти. Руки, ноги и то, как ты ими управляешь. Изгиб поясницы, когда ты ложишься на пол для скручиваний. Напряжение в бицепсах, когда держишь в вытянутой руке «Оно» – самую толстую книгу из твоей коллекции, не такую уж тяжелую, но, если подержать ее в таком положении достаточно долго, чувствуешь жжение в плечах. Боль в запястьях при попытках отжаться. Сухость во рту, липкий пот на затылке.

К тому времени, как он вернется, пот на одежде высохнет. Лицо перестанет гореть. Он не узнает. Даже если ты сделаешь это снова на следующий день и на другой после. Никто не узнает, кроме тебя.

◾ ◾ ◾

Когда руки начинают трястись, а ноги просят передышки, ты возвращаешься в подвал. Вскрываешь замок английской булавкой. В миллионный раз боишься, что она подведет. В миллионный раз английская булавка доказывает, что ты ошиблась. Спрятав ее в задний карман, ты спускаешься.

Находишь пистолет. Ты без понятия, заряжен ли он. Не знаешь, где предохранитель. А должна? Об оружии тебе известно только из кино, но даже ты в курсе, что фильмы врут. В реальной жизни ты не попадешь в цель без практики; в реальной жизни ты не имеешь представления о том, что делать.

Порывшись в коробке, вытаскиваешь молоток, охотничий нож, лыжные перчатки, моток веревки. Находишь короткие прямоугольники из черного металла: один, два, три. Магазины с патронами. Пули поблескивают в отверстиях по бокам. Сложно сказать, много их или мало. Ты надеешься, что достаточно для твоей цели.

Будь у тебя телефон или ноутбук, ты поискала бы в интернете. За пару видеоуроков узнала бы, как заряжать оружие. Возможно, даже научилась бы стрелять, целиться, спускать курок и компенсировать отдачу.

Тебе придется дойти до всего самой. Ты ничего не знаешь, но это лишь пушка, а не квантовая физика. Ты вернешься, чтобы во всем разобраться.

В бумажном пакете – полароидные снимки. Отдельно от первых, хотя в том же стиле. Снято издалека, объект не подозревает. Ты перебираешь их. Каштановые волосы, бледная кожа. Белая куртка. Будничные действия: она садится и выходит из «Хонды Цивик» и заходит в ресторан. Кадры смазаны – видны только силуэт, бар и малиновый фартук.

Одно четкое фото, как падение астероида на Землю. Лицо. Прекрасное лицо. Оно тебе знакомо. Разумеется. Ты встретила ее прямо здесь, в этом доме.

Женщина из гостиной. В твоем колье.

Она – проект. Цель.

Вместе с полароидными снимками – картонный диск, на нем затейливым курсивом написано «Амандин». Ресторан, который ты видела в тот день, когда он возил тебя на прогулку. Подстаканник. Должно быть, сунул его в карман, когда ходил туда. Тайком присвоил кусочек ее мира. Как безделушки, украденные у других женщин и подаренные тебе. Книги, пустой бумажник, мячик-антистресс.

Ты убеждаешь себя продолжать. Ради нее, ради себя и таких, как ты.

На дне засунутой в угол коробки находишь три книжки. Путеводители. «Тайны долины Гудзона», «За Гудзоном», «Скрытые жемчужины штата». Во всех трех помечена одна и та же глава.

Название города. Семь букв, «gh» не читается, если верить путеводителям. Должно быть, его город. Этот город.

Карта. Несколько каракулей, ничего существенного. Никаких крестиков, обозначающих новый дом, старый дом. Никакого кода, указывающего на жертв, или геометрической формы, связывающей убийства. Только дороги и жилые кластеры, зеленые участки и голубые струйки.

Рядом с центром, почти незаметный в складке, крошечный белый значок – местная достопримечательность, как гласит ключ в левом нижнем углу. Ты щуришься. Сколько времени ты не проверяла зрение? Как долго твое здоровье пущено на самотек, а тело стареет быстрее обычного?

«Колодец желаний». Вот что написано маленькими черными буквами возле номера страницы с дополнительной информацией. Ты листаешь. Колодец построен много веков назад, к нему приходили семьи с просьбами о хороших урожаях и здоровых малышах. Рядом с исторической справкой – фотографии.

Рассыпающиеся камни. Ржавая цепь. Мох повсюду, где только может расти, и даже там, где не должен.

Колодец, который вы проехали в тот день, по пути от дома к центру города и обратно. Рядом с коровами «Братьев Мясников».

Сосредоточься. Найди масштаб карты. Сделай расчеты. Быстрее. Давай же. Сможешь ли ты добежать туда? Кто знает. Ты не представляешь, на что способно твое тело.

Не отвлекайся. Посмотри на карту. Изучи ее. Давай. Живо. Вспомни изгибы и повороты: налево, налево, направо и прямиком мимо стада «Братьев Мясников». Вернись назад. Примени к карте. Уменьши масштаб, затем снова увеличь. Вот где ты находишься.

Теперь ты знаешь. Знаешь наверняка.

И еще кое-что. В конце одного из путеводителей, «Секреты долины Гудзона», припрятан свернутый лист бумаги с нацарапанным списком. Имена. Адреса. Время. Места работы. Бумага плотная и желтая, чернила фиолетовые. Он писал на ней давно. Наверное, когда переехал сюда с женой и, возможно, с ребенком. Когда избрал этот город своим проектом, превратил его в свою игровую площадку. В пространство, где он будет жить вне подозрений, в мир, приспособленный для его нужд.

Он давным-давно наблюдает, изучает всё и вся. Обустраивая место, где ему все сойдет с рук.

Достигнув дна коробки, ты возвращаешь предметы в том же порядке, в каком нашла. Проверяешь и перепроверяешь.

Сверху доносится звук. Голос.

– Рейчел?

Черт! Не отец, так дочь… Ты замираешь. Девочка не знает, где ты. Что, если пойдет искать? Ты составляешь коробки обратно одну на другую. Вытираешь руки о джинсы. Оглядываешься вокруг, выискивая что-нибудь – оправдание, идею, что угодно.

Дверь наверху лестницы открывается. Через несколько секунд Сесилия внизу, рядом с тобой.

Чувствует ли она их, отцовские секреты, витающие в воздухе? Слышит ли женские голоса, шепчущие в темноте, умоляющие тебя, ее – всех, кто захочет слушать, – помнить о них?

– Привет, – говорит девочка, – я тебя искала.

«Ну вот и нашла», – хочешь сказать ты.

– Как насчет прогулки? – спрашивает она. – Я как раз собиралась выгулять собаку. Недалеко, только до реки и обратно.

Река. Очевидно, она имеет в виду Гудзон, если верить путеводителям и карте. Та же река, вдоль которой ты бегала в городе.

– О… Спасибо, – говоришь ты, – но я не могу. Я должна… э-э… сделать кое-какую работу. Наверху.

– Ладно, забудь. – Она замолкает и оглядывается. – Ты что-то искала?

Ты напрягаешь извилины.

– Да. Мне понадобились… батарейки, но я ни одной не нашла, поэтому решила посмотреть здесь. Неважно. Мне не к спеху. Не беспокойся.

Девочка прислоняется к садовому стулу.

– Знаешь, я тоже сюда прихожу.

– Правда?

– Ага. Ночью. Я просто… Мы храним тут кое-какие мамины вещи.

Молчи. Пускай выговорится. Ей нужно, чтобы кто-то выслушал.

– Глупо, – продолжает Сесилия. – Но я скучаю по ее запаху. По другим вещам тоже, хотя у нас есть фото и видео. А вот ее запах вспомнить труднее. Так что иногда я прихожу сюда, достаю один из ее старых свитеров и… сижу с ним немного. – Она смотрит на тебя. – Глупо, да?

– Вовсе нет. Ты просто скучаешь по ней.

О чем ты умалчиваешь: после того как ее отец тебя забрал, ты была не в состоянии дышать, думая о маме. Тебе пришлось вообще отбросить мысли о своей семье, потому что было слишком больно, а ты не могла позволить себе расклеиться.

– Папе лучше об этом не знать, – говорит Сесилия. – Он бы не понял. А если б понял, это причинило бы ему боль. Так что я прихожу сюда ночью, когда он спит.

– Ночью?

– Да, – отвечает Сесилия, потупившись. – Жду, пока он… пока все уснут. И тогда иду. Стараюсь вести себя тихо, но пару раз он меня слышал. Однажды спросил. Я сказала, что иду в ванную.

Слова льются из нее потоком, как будто копились уже давно.

– Я вынуждена красть ключ, – негромко говорит девочка – приходится затаить дыхание, чтобы услышать это. – Каждый раз. Хотя мне это не нравится. – Она качает головой. – Папа оставляет его на ночь в кармане куртки. Он не знает, что я знаю. Он ненавидит, когда трогают его вещи.

Прежде чем ты успеваешь открыть рот, она спрашивает:

– Как ты сюда попала?

Ты хватаешься за самую легкую ложь:

– Дверь была открыта. Наверное, он забыл запереть.

Ты на секунду задерживаешь дыхание. Что, если ложь слишком очевидна? Что, если девочка выведет тебя на чистую воду? Но Сесилия округляет глаза.

– Ого… Серьезно?

Ты киваешь с бесстрастным лицом.

– Наверное, отвлекся, – говорит она.

Ты собираешься сказать: «Да, точно, он занятой человек и не может помнить обо всем на свете», но Сесилия вновь подает голос. Ей охота выговориться, сбросить с плеч груз признаний. Есть вопросы более насущные, чем замки́ и то, помнит ли о них отец.

– Я вынуждена менять скотч, – говорит она. – На коробках. Каждый раз. Старый выбрасываю в школе, чтобы он не видел.

Ты хочешь уверить ее, что всё в порядке – ключ, клейкая лента, остальное. Хочешь расспросить подробнее о ключах и местах, где отец их прячет.

Но она еще не закончила.

– Я не хочу причинять ему боль.

– Своему отцу?

– Ага.

Ты размышляешь над ее словами. Девочка приходит сюда ночью, когда считает, что никто не слышит.

Шаги. В коридоре, ночью. Ты полагала, что это он. Делает ей больно. Это было бы логично… Ты верила, что он ломает все, к чему прикасается.

Ты ошиблась? Неужели все это время ты слышала девочку, навещавшую призрак матери в подвале?

– Вы с ним очень близки, да? Я хочу сказать, между вами двумя, похоже, сильная связь. Если ты понимаешь, о чем я.

Она кивает. По-прежнему не глядя на тебя.

– Да. Теперь нас только двое. Он не идеален, но и я тоже. Он так старается быть для меня всем, понимаешь?

Ты киваешь.

В этом что-то есть. Столь же осязаемое, как твой старый кашемировый свитер под пальцами, столь же неоспоримое и тяжелое, как пистолет в ладони.

Это больше, чем преданность, больше, чем чувство долга, которое дети испытывают по отношению к родителям.

Такая крепкая связь, что ты не смогла бы ее разорвать, даже если б захотела.