«А ты, я вижу, еще похудел. С чего бы это? Да и выглядишь неважно…» Это замечание, брошенное его приятелем Т, которого они только что встретили на перекрестке Овари-тё, заставило Окаду вспомнить бурную ночь с Агури, и он почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Вряд ли Т подтрунивал над ним, намекая на его связь с этой девушкой, – их роман не составлял ни для кого секрета, и в том, что они с Агури решили вместе прогуляться по Гиндзе, не было ничего удивительного, но для Окады с его мнительностью и тщеславием слова приятеля прозвучали как гром среди ясного неба.

С некоторых пор все вокруг отмечали, как сильно он похудел. Это обстоятельство тревожило и его самого. Последние полгода он буквально таял на глазах, от его былого дородства не осталось и следа. Каждый раз, приняв ванну, он рассматривал свою тщедушную фигуру в зеркале, и это зрелище повергало его в ужас. Еще два-три года назад все находили, что у него женское сложение. Он гордился своим гладким, упитанным телом и, бывало, сидя в бане с друзьями, говаривал с лукавой усмешкой: «С такими телесами меня можно принять за женщину, не правда ли? Только чур не подумайте чего-нибудь этакого!»

Окада помнил, как некогда стоял перед зеркалом, любуясь своим отражением и поглаживая себя по ягодицам, белым и круглым, как у молоденькой девушки. Ляжки и икры у него были, пожалуй, чересчур толстыми, под стать подавальщице в мясном ресторане, но когда они вместе с Агури нежились в ванне, ему доставляло удовольствие сравнивать ее точеные, упругие бедра со своими «свиными окороками». Ножки у нее были прямыми и стройными, как у европейских женщин, и по контрасту с его собственными казались еще более изящными, что радовало его не меньше, чем саму Агури. Истинная проказница, она частенько опрокидывала его навзничь, садилась на него верхом, топтала ногами, мяла ступнями его чресла, как мнут тесто… А что теперь? Какими тощими и уродливыми стали его ноги! Там, где прежде на коленях и лодыжках виднелись аппетитные ямочки, сейчас торчат голые кости, и можно без труда проследить, как они двигаются под кожей. Вздувшиеся вены выпирают наружу, словно жирные черви. Ягодицы стали дряблыми и плоскими – если сесть на что-то твердое, кажется, будто две деревяшки ударились друг о друга. А с недавних пор у него начали проступать ребра, одно за другим, снизу доверху – еще немного, и он превратится в страховидное пособие для занятий по анатомии, на которых изучают строение человеческого скелета… Будучи смолоду изрядным чревоугодником, он отрастил себе солидное брюшко, за которое, казалось бы, можно не опасаться, однако и оно постепенно втянулось. Если так пойдет и дальше, скоро сквозь него станут просвечивать внутренности! Еще недавно особым предметом его гордости служили полные, холеные руки: при всяком удобном случае он закатывал рукава, выставляя их напоказ. Таким рукам могла позавидовать любая женщина, и он охотно шутил на эту тему со своими подружками. Куда же подевались эти «женственные руки»? Теперь даже самый благосклонный взгляд не отыщет в них ничего женского, как, впрочем, и мужского. Неужели кому-то придет в голову назвать человеческими руками эти две палки, эти два карандаша, свисающие по бокам его тела? Впадины между костями гротескно обнажились, лишившись мяса и жира. «Сколько же можно еще худеть?» – спрашивал себя Окада. Удивительно, что при таком истощении он все еще жив и способен двигаться…

От одной этой мысли Окаде сделалось не по себе, у него закружилась голова, затылок будто онемел, ноги стали ватными. Того и гляди он рухнет наземь. Без сомнения, расшатанные нервы – дело нешуточное, но он прекрасно понимал, что главной причиной его нынешнего состояния служат многолетние излишества в чувственных удовольствиях; отсюда же, по-видимому, проистекал и его диабет со всеми характерными признаками. Теперь уж было поздно об этом сожалеть, но до чего же обидно, что расплата настигла его так скоро, причем удар пришелся по самому ценному его достоянию – презентабельной внешности! «А ведь мне еще нет и сорока, – сокрушался он. – Неужели я так и зачахну в расцвете лет?» Ему только и оставалось, что плакать и топать ногами от отчаяния…

– Ой, смотрите! – неожиданно воскликнула Агури, потянув его за рукав. Остановившись перед ювелирной лавкой, она разглядывала выставленные в витрине драгоценности. – Какое шикарное кольцо! Кажется, это аквамарин? Интересно, мне пойдет такое?

Она поднесла ладонь к лицу Окады и растопырила пальцы. В ярких лучах майского солнца ее миниатюрные, нежные пальчики, казалось, созданные лишь для того, чтобы порхать по клавишам фортепьяно, выглядели еще грациознее и соблазнительнее, чем обычно. Когда-то, во время поездки в Китай, Окада увидел в Нанкине певичку – она сидела, положив руки на стол. Ее гибкие, изящные пальцы были похожи на лепестки какого-то диковинного, выращенного в теплице цветка, и он подумал, что на свете нет ничего более утонченного и прекрасного, чем руки китаянок. Руки Агури были чуть крупнее и выглядели не столь эффектно – они напоминали не парниковые, а свежие полевые цветы, но их естественная прелесть еще сильнее волновала душу. Как мило смотрелись бы такие «лютики» в горшочке с землей!..

– Ну же, пойдет или нет?

Положив ладони на перегородку у витрины, Агури принялась выгибать их на манер танцовщицы, проделывая ими плавные волнообразные движения. Казалось, она уже забыла про аквамарин и целиком сосредоточилась на своих руках.

Окада пробормотал в ответ что-то невнятное и тоже устремил взгляд на ее руки, с которыми у него было связано столько сладостных воспоминаний. Уже не один год прошел с тех пор, как он начал забавляться этими лакомыми частичками ее плоти – мять их в своих ладонях, словно глину, класть себе за пазуху, как грелку, брать в рот, стискивать под мышками, прижимать подбородком. По мере того как он старел, ее руки удивительным образом делались все моложе. Когда Окада впервые увидел ее, кожа на них имела желтоватый оттенок, была сухой и шершавой, а теперь стала белой, шелковистой и даже в зимнюю пору оставалась безупречно гладкой, словно напитанная изнутри маслянистой влагой, способной затуманить ободок ее золотого кольца. О, эти руки, беспомощные и невинные, как у младенца, дерзкие и бесстыдные, как у проститутки, прекрасные юные руки, неустанно ищущие наслаждений!.. Почему же сам он превратился в такую развалину? Одного взгляда на руки Агури было довольно, чтобы вспомнить все, что происходило в тайных убежищах, где они с ней встречались. Окада почувствовал, как кровь приливает к его вискам. Средь белого дня, на шумной улице он словно наяву видел ее обнаженные плечи, груди, живот, ягодицы, ноги… Одно за другим эти видения проплывали у него перед глазами, принимая все новые, все более причудливые очертания. Он не просто созерцал ее тело, но ощущал его тяжесть. На какое-то мгновение Окаде показалось, что он теряет сознание, голова пошла кругом, он едва держался на ногах… «Идиот!» – мысленно обругал он себя, пытаясь прогнать наваждение.

– Так мы едем в Иокогаму? – спросила Агури. – Может, купите мне там такое кольцо?

– Д-да, конечно…

Они направились к станции Симбаси, чтобы сесть в электричку.

Сегодня у Агури было отличное настроение: Окада обещал купить ей новые красивые наряды. «В Иокогаме у иностранцев можно найти все, что душе угодно, – сказал он. – Я поведу тебя в квартал Ямасита, мы наведаемся в магазины Артура Бонда и Лейна Крофорда, заглянем в лавки индийских ювелиров и китайских портных. Тебе с твоей экзотической внешностью не идет японская одежда. Кимоно стоят непомерно дорого, но даже в самом изысканном из них ты будешь выглядеть заурядно. Посмотри на европейских дам и китаянок: они знают, как подчеркнуть достоинства своей фигуры и при этом избежать лишних трат. Ты должна следовать их примеру». Неудивительно, что Агури с нетерпением ждала этой поездки. Следуя за своим спутником, она чувствовала, как ее нежная кожа задыхается и потеет под плотным фланелевым кимоно, сковывающим движения ее сильных, молодых ног. Ей хотелось поскорее сбросить с себя эту хламиду, облачиться в блузку из легкого полупрозрачного шелка или батиста, вдеть в уши сережки, украсить шею ожерельем, пройтись на пальчиках в изящных туфельках с высокими каблуками. Глядя на идущих по улице иностранок, она представляла себя одной из них, внимательно осматривала каждую с головы до ног и без конца теребила Окаду: «Как вам эта шляпка? А бусики?»

Те же фантазии владели и Окадой. Всякий раз, когда на глаза ему попадалась молоденькая иностранка, он видел на ее месте Агури, преображенную европейским нарядом, и думал: «Я куплю тебе такое же платье, такие же туфельки…» Но отчего на душе у него так тоскливо? День выдался чудесный, на небе ни облачка, веет свежий ветерок. Что может быть лучше такой погоды для прогулки с любимой женщиной? Сегодня он купит Агури новый, воздушный наряд, разоденет ее, как куколку, как фею: «насурмленные брови-бабочки, башмачки из алой парчи…» А потом они сядут в поезд и отправятся на поиски какого-нибудь укромного местечка. Пусть это будет домик с верандой на живописном морском берегу или гостиница на горячих источниках, сквозь стеклянные двери которой проглядывают деревья с яркой весенней листвой, или темноватый, неприметный дом свиданий, затерянный в иностранном квартале. Там они начнут свою игру – упоительную игру, о которой он мечтает во сне и наяву, ради которой только и живет. Агури уляжется рядом с ним, словно тигрица, с серьгами в ушах и ожерельем на шее. Прирученная и воспитанная как домашняя кошечка, она умеет угодить своему хозяину, но повадки хищного зверя то и дело прорываются наружу, заставляя его сжиматься в комок. Резвость переходит в ярость, она царапается, осыпает его ударами, наскакивает на него, чтобы под конец разорвать на куски и высосать мозг из его костей. Смертельная игра!.. Стоило Окаде вообразить все это, как душа и тело его содрогнулись в страстном экстазе, перед глазами снова поплыли круги. Сейчас он упадет, свалится замертво, не дожив до тридцати пяти лет…

«Ой, что это с ним? Кажется, он умер… Вот незадача!.. – рассеянно проговорит Агури, глядя на бездыханное тело, простертое у ее ног. Послеполуденное солнце бьет ему в лицо, высвечивая острые скулы и впалые щеки. – Если уж ему так приспичило, мог бы подождать до вечера, пока мы съездим в Иокогаму и сделаем все покупки». Агури цокает языком, не в силах сдержать досаду. Ей не хочется впутываться в эту историю, но бросить труп посреди улицы она тоже не может. К тому же карманы у него набиты стоиеновыми ассигнациями. «Эти деньги предназначались для меня, – думает она. – Нет чтобы перед смертью вручить их мне! А впрочем… Бедняга был влюблен в меня без памяти и вряд ли рассердится, если я возьму эти денежки, куплю на них все, что пожелаю, и стану строить глазки всем, кому пожелаю. Он знал, как я любвеобильна, и не только смотрел на это сквозь пальцы, но иной раз даже получал от этого удовольствие».

Она вытаскивает из карманов покойника вожделенные банкноты. Чего ей опасаться? Даже став бесплотным духом, призраком, он не посмеет ей перечить. Все будет так, как она пожелает!..

«Господин Призрак, взгляните! На ваши деньги я купила это кольцо. И эту нарядную юбку с кружевной отделкой, – скажет она, приподнимая подол. – Взгляните на мои точеные ножки, которыми вы всегда восторгались! Я купила себе белые шелковые чулки и розовые подвязки – тоже на ваши деньги. Согласитесь, у меня отличный вкус. Я выгляжу божественно, не правда ли? Наконец-то я выбрала одежду, которая мне к лицу, как вы и хотели, и чувствую себя в ней великолепно. Я счастлива, по-настоящему счастлива! Порадуйтесь же за меня! Вы умерли, но ваши мечты будут жить во мне, такой красивой и полной сил! Господин Призрак, мой бедный, по уши влюбленный в меня господин Призрак, ваша душа и на том свете не найдет покоя. Ну же, улыбнитесь мне хоть разок!»

Она обхватит хладный труп руками и станет душить его в объятиях. В какой-то момент его иссохшие кости затрещат и он в слезах взмолится о пощаде, но она не отступится и будет терзать его своими ласками до тех пор, пока не изорвет в клочья его кожу, не выжмет из него всю кровь и пока его бренные останки не распадутся на части…

– Что с вами? О чем вы задумались?

– Так… Ни о чем… – пробормотал Окада.

Со стороны казалось, что они наслаждаются приятной прогулкой – прогулка и впрямь обещала быть чрезвычайно приятной, – но Окада не мог разделить лучезарного настроения своей подруги. Мысли, одна мрачнее другой, осаждали его. Еще до начала их сегодняшнего приключения он ощущал себя совершенно разбитым. «Ничего, это всего лишь нервы, – подумал он. – Стоит выйти на свежий воздух, и все пройдет». Но, как выяснилось, дело было не только в нервах. Руки и ноги отказывались ему повиноваться, суставы похрустывали при каждом шаге. Легкая, мимолетная усталость способна доставить удовольствие, но, накапливаясь и нарастая, она превращается в грозный симптом. Что, если в его теле гнездится какая-то опасная болезнь? Не подозревая об этом, он бредет к станции, а болезнь не дремлет и вот-вот свалит его с ног. Впрочем, лучше уж грохнуться наземь, чем превозмогать эту проклятую слабость. Как хорошо было бы сейчас оказаться в мягкой постели! Его изможденное тело давно уже требует отдыха. Глядя на него, любой доктор воскликнул бы с укором: «Это никуда не годится! Кто позволил вам выйти из дома в таком состоянии? Неудивительно, что у вас кружится голова!»

Эта мысль привела Окаду в еще большее смятение. Когда-то ему было радостно пройтись пружинистой походкой по каменному тротуару на Гиндзе, но теперь каждый шаг отдавался болью в висках. Ногам было невыносимо тесно в узких коричневых штиблетах из телячьей кожи. Европейская одежда хороша для здоровых, пышущих энергией мужчин, доходягам вроде него она явно не подходит. Талия, плечи, подмышки, шея сдавлены и перетянуты бесчисленными пуговицами и застежками, ремнями и резинками – можно подумать, что тебя распинают на кресте. Прежде чем сунуть ноги в ботинки, полагается надеть носки и закрепить их на голени подтяжками. Чтобы брюки лучше держались, необходимы помочи – их цепляют к поясу сзади и перекидывают через плечи вперед, при этом металлический зажим немилосердно впивается в спину. Шея стиснута жестким воротничком, поверх которого нужно повязать галстук-удавку, да еще вставить в него заколку. Мужчине в теле все это нипочем – чем сильнее его сжимают, тем более крепким и бодрым он кажется, – но для человека истощенного ношение такой одежды превращается в настоящую пытку.

Окада почувствовал, что ему нечем дышать, руки и ноги дрожали от слабости. Если бы не этот дурацкий костюм, он, наверное, давно уже обмяк и не мог пройти ни шагу. Но почему он должен ощущать себя так, словно его заковали в панцирь, надели на ноги кандалы и гонят вперед, приговаривая: «А ну не раскисай! Соберись с духом и не смей падать!»? Тут любой на его месте разрыдался бы от жалости к себе…

Перед глазами у Окады предстала чудовищная картина: одетый с иголочки господин средних лет, совершающий променад по Гиндзе в компании молоденькой барышни, вероятно, своей племянницы, вдруг, ни с того ни с сего, теряет человеческий облик и заходится слезами, как ребенок. Остановившись посреди улицы, он начинает капризничать: «Агури-тян! Агури-тян! Я не в силах больше идти, понеси меня на спине!»

«Что случилось? – тоном строгой тетушки спрашивает Агури, гневно сверкнув очами. – Прекратите немедленно! На вас все смотрят!»

Похоже, Агури не понимает, что он не в себе. Ей не впервой видеть его в слезах. На людях такого еще не случалось, но когда они остаются наедине, дело всегда заканчивается этим. «Вот ведь дурачина! – думает она. – С чего это его вдруг разобрало? Мог бы дождаться ночи, уж я дала бы ему возможность поплакать вволю».

«Ш-ш-ш! Успокойтесь же наконец! Вы позорите меня!»

Но Окада не может успокоиться. В остервенении он срывает с себя галстук и воротничок и отшвыривает их прочь, а потом, как подкошенный, падает на тротуар, хватая губами воздух. «Я не в силах идти дальше, – бормочет он, словно в забытьи. – Я болен… Сними с меня этот чертов костюм и переодень во что-нибудь мягкое! Постели мне постель! Да, прямо здесь, посреди улицы!..»

Агури растеряна, смущена, ее лицо залито краской стыда. Она бы рада сбежать, но вокруг уже собралась толпа зевак. Появляется полицейский и на глазах у всех начинает ее допрашивать. «Кто эта девушка?» – переговариваются между собой люди. «Видимо, дочка какого-нибудь богача». – «Да нет, вряд ли». – «Может, артистка?» Полицейский подходит к Окаде и пытается его урезонить: «Прошу вас, поднимитесь. Здесь лежать не полагается». Он обращается с ним, как с умалишенным. «Нет! – мотает головой Окада, жалобно всхлипывая. – Сколько можно объяснять: я болен! Я не в силах подняться!..»

Эта сцена рисовалась в его воображении так живо и явственно, как будто происходила наяву. Ему чудилось, что он и впрямь лежит на тротуаре, заливаясь слезами.

Вдруг кто-то тихонько позвал его: «Папа!.. Папа!..» Этот милый детский голосок принадлежал не Агури, а одетой в узорчатое муслиновое кимоно круглолицей четырехлетней девочке, тянущей к нему свои ручки. Позади нее стояла женщина с убранными в японскую прическу волосами – должно быть, ее мать. «Тэруко, детка, я здесь!.. А это ты, О-Саки? Ты тоже пришла?» В следующее мгновение Окада увидел свою мать, умершую несколько лет назад. Она возбужденно жестикулировала и пыталась что-то ему сказать, но издали было трудно что-либо разобрать. Сквозь разделяющую их завесу тумана Окада видел только, как по щекам у нее катятся слезы тоски и одиночества…

«Ну все, довольно, – одернул себя Окада. Сколько можно думать о грустном – о матери, об О-Саки, о маленькой дочке, о смерти?..» Но почему эти мысли неотступно преследуют его? Виною всему пошатнувшееся здоровье. Два-три года назад, пока он был бодр и полон сил, они не особенно его тревожили, а теперь, вкупе с физической усталостью, отравляют ему кровь, не дают ей свободно бежать по жилам. Плотские желания лишь усугубляют это тягостное ощущение, делают его еще более мучительным… Идя по озаренной майским солнцем улице, Окада не видел и не слышал ничего вокруг, он был целиком сосредоточен на себе, на своих мрачных думах.

– Если у вас останутся деньги, может, купите мне наручные часики?

Впереди показалась станция Симбаси с большими круглыми часами перед входом; должно быть, они и навели Агури на эту мысль.

– Я видел в Шанхае отличные дамские часы. Надо было привезти их тебе оттуда…

На мгновение Окада вновь перенесся в Китай. Он вспомнил Сучжоу, ворота Чанмэнь и прогулочную лодку, скользящую по тихой воде канала в сторону пагоды на Тигрином холме. Рядом с ним в лодке, прижавшись друг к другу, словно пара мандаринских уточек, сидят двое влюбленных. Ему представилось, что это он и Агури…

Если бы кто-нибудь спросил его, любит ли он Агури, он ответил бы: конечно! Когда он думал о ней, перед его взором возникало нечто вроде декораций, на фоне которых любят выступать фокусники-иллюзионисты, – темная комната с черными бархатными портьерами, а посреди этой комнаты стоит мраморное изваяние женщины. Он не мог бы поручиться, что эта женщина и есть Агури, но ему казалось именно так. Агури, которую он любил, была женщиной из мрамора, рожденной его воображением. Вот она идет рядом с ним по иностранному кварталу в Иокогаме, одетая в мешковатое фланелевое кимоно, но он видит, как сквозь него проступают контуры ее божественного тела, высеченного искусным резцом ваятеля. Сегодня он украсит эту статую драгоценностями и шелками, сорвет с нее уродливый японский наряд и оденет в европейское платье. Он выставит напоказ каждый изгиб ее фигуры со всеми округлостями и впадинками, придаст ее формам сияние и объем, подчеркнет природную красоту и гибкость ее стана. Обнаженные запястья, щиколотки, шея обретут еще большую стройность и изящество. Что может быть отраднее, чем выбирать для любимой женщины обновы, делающие ее неотразимой! Это похоже на сон, на сбывшуюся мечту.

Все, что происходило сейчас с Окадой, было из разряда снов наяву… Они вышли на тихую, почти безлюдную улицу, по обеим сторонам которой стояли массивные здания европейской постройки. В отличие от Гиндзы с ее шумом и толчеей, здесь даже среди дня царило безмолвие, и было трудно поверить, что за этими толстыми серыми стенами есть кто-то живой. Лишь в сверкающих, как рыбьи глаза, витринах отражалось голубое небо. Все здесь напоминало скорее музей, нежели торговую улицу. Выставленные за стеклом товары, при всей их реальности и осязаемости, казались причудливыми, таинственными видениями, словно цветы из сказочного сада на дне морском.

На глаза Окаде попалась вывеска антикварного магазина: «ALL KINDS OF JAPANESE FINE ARTS: PAINTINGS, PORCELAINS, BRONZE STATUES». Рядом располагалась лавка китайского портного: «MAN CHANG DRESS MAKER FOR LADIES AND GENTLEMEN». За ней следующая: «JAMES BERGMAN JEWELLERY: RINGS, EARRINGS, NECKLACES»… И дальше: «E&B Co. FOREIGN DRY GOODS AND GROSERIES»… «LADIES' UNDERWEARS»… «DRAPERIES, TAPESTRIES, EMBROIDERIES»…[52] Уже сами эти названия звучали как торжественная, чарующая музыка. Чтобы добраться сюда, потребовался всего лишь час езды на электричке, но Окаде и Агури казалось, что они попали в какую-то далекую, неведомую страну. Сколь ни заманчиво выглядели вывески, войти внутрь они не решались, – их отпугивала тишина, царящая за плотно прикрытыми дверями. Красующиеся в витринах товары, рассчитанные преимущественно на иностранцев, взирали на них холодно и безучастно – не то, что на Гиндзе, где каждая вещь старалась привлечь к себе внимание, словно говоря: купите меня! За прилавками не было видно ни продавцов, ни приказчиков; тускло освещенные торговые залы казались сумрачными, словно буддийский храм, но, как ни странно, это придавало лежащим на полках сокровищам еще большую таинственность и притягательность.

Окада и Агури прошли мимо обувного и шляпного магазинов, мехового салона, ювелирной, галантерейной, мануфактурной лавок… Стоит ему раскошелиться, и любая из выставленных там вещей тотчас перейдет во владение Агури, сделается неотъемлемой частью ее самой. Европейская одежда предназначена не для того, чтобы ее носить, – она становится второй кожей. Эту одежду не надевают – она прирастает к женскому телу, впечатывается в него, как татуировка. Окада смотрел на витрины и мысленно говорил своей возлюбленной: «Если ты купишь эти нефритовые сережки, они раскроются на мочках твоих ушей, словно два прелестных бутона. Надев эту беличью шубку, ты превратишься в пушистого зверька с блестящей бархатистой шерсткой. Эти чулки обтянут твои ножки шелковой паутиной, согретой твоей собственной кровью. В этих лаковых туфельках твои нежные пяточки засияют эмалевым глянцем. Агури, радость моя! Все эти вещи созданы для тебя, для высеченной из мрамора женщины, которую ты собой являешь. Они – всего лишь твои разноцветные оболочки: голубая, лиловая, алая, пятнистая, – и каждая из них только и ждет, чтобы ты вдохнула в них жизнь. Зачем же при обилии таких изысканных нарядов кутать себя в бесформенное фланелевое кимоно?»

Исходив из конца в конец всю торговую улицу, они решились войти в небольшой магазинчик готового дамского платья.

– Добрый день! – приветствовал их возникший из сумрака приказчик-японец. – Желаете приобрести что-то для барышни? – И, окинув Агури оценивающим взглядом, уточнил: – Что именно ее интересует?

Они выбрали этот магазин, прельстившись его видом, куда менее чопорным и неприступным, чем остальные. Он и внутри выглядел весьма непритязательно, но по обеим сторонам узкого помещения располагались стеклянные шкафы с разнообразными платьями, а сверху свисали дамские бюсты и бедра с надетыми на них блузками и юбками. В центре стоял низкий стеклянный стеллаж, на полках которого было разложено белье: нижние юбки, шемизы, корсеты, чулки, кружевные подвязки. Эти милые принадлежности дамского туалета были сотворены из нежнейших – еще более нежных, чем женская кожа, – прохладных, скользящих шелковых материй: крепдешина, хабутаэ[53], атласа… Представив себя в этом белье, Агури невольно смутилась и попятилась назад, избегая направленного на нее взгляда приказчика. От ее всегдашней живости и бойкости не осталось и следа, но глаза у нее сверкали, словно говоря: «Хочу и это, и то, и вот это».

– Я не знаю, что мне выбрать… – в замешательстве прошептала она, прячась за спину Окады. – А вы как думаете?

– Если речь идет о платьях, вам пойдет любое, – произнес приказчик и, сняв с вешалки белое полотняное одеяние, подал ей. – Как вам, например, это? Приложите его к себе – зеркало находится вон там.

Агури подошла к зеркалу. Прижав ворот платья подбородком, она расправила его на себе и с видом капризного ребенка взглянула на свое отражение.

– Ну что? Нравится? – спросил Окада.

– Да, кажется, неплохо.

– А что это за материя? На лен как будто не похоже.

– Это хлопковая вуаль, – отчеканил приказчик. – Легкая и чрезвычайно удобная в носке ткань.

– И сколько стоит это платье?

– Одну минуточку… – Повернув голову в сторону подсобной комнаты в дальнем конце зала, приказчик крикнул кому-то: – По какой цене у нас идет платье из хлопковой вуали? По какой? Сорок пять иен?

– Нужно будет подогнать его по фигуре, – сказал Окада. – Вы сможете сделать это сегодня?

– Сегодня? Вероятно, завтра вы отплываете куда-то на пароходе?

– Нет, дело не в этом, но мы торопимся.

– Послушай, они хотят забрать платье уже сегодня, – вновь прокричал приказчик в подсобку. – Ты сможешь управиться?.. Ничего, постарайся!

Несмотря на грубоватую манеру изъясняться, приказчик производил впечатление славного, добродушного малого.

– Мастер приступит к работе прямо сейчас, – объявил он Окаде, – но это займет не меньше двух часов.

– Хорошо. Нам еще нужно купить туфли, шляпку и прочее. Моя спутница хотела бы сразу переодеться в обнову, но для нее это первый опыт ношения европейского платья, и она не знает, что полагается надевать под него.

– Не беспокойтесь, у нас есть все, что требуется. Сейчас я вам покажу. Первым делом надевают это. – Он достал с полки шелковый бюстгальтер. – Затем вот это. Что касается панталон, то они представлены в двух видах. На этих разрез отсутствует, и, чтобы справить малую нужду, их приходится снимать, поэтому европейские дамы стараются терпеть до последнего. Вторая модель намного удобнее: здесь есть пуговка, видите? Достаточно ее отстегнуть, и никаких затруднений не возникнет… Шемиз, то бишь нижняя сорочка, обойдется в восемь иен, нижняя юбка стоит около шести иен. В сравнении с японскими кимоно это сущая чепуха, но посмотрите, из какого превосходного шелка они сделаны! А теперь прошу вас подойти сюда, я сниму с вас мерку.

Вооружившись сантиметровой лентой, он принялся обмерять Агури под мышками, вокруг бедер и в прочих местах, определяя объем скрытых под кимоно форм. «Сейчас он прикидывает в уме, сколько стоит эта женщина», – вдруг подумал Окада. У него было такое чувство, словно он привел Агури на невольничий рынок и выставил ее на продажу, а теперь ждет, какую цену ей назначат.

* * *

Около шести часов вечера они вернулись в ма-газин со сделанными поблизости покупками – туфлями, шляпкой, аметистовыми сережками и жемчужным ожерельем.

– А-а, добро пожаловать! Вижу, вы не теряли времени даром! – Приказчик встретил их по-свойски, как старых знакомых. – У нас все готово. Можете пройти в примерочную и переодеться.

С перекинутым через руку ворохом легких, белоснежных одежд Окада вместе с Агури проследовал за ширму. С лица Агури по-прежнему не сходило сосредоточенное, напряженное выражение. Подойдя к большому, в полный рост зеркалу, она стала медленно развязывать пояс…

Перед Окадой стояла мраморная женщина из его грез. Тонкие, невесомые шелка цеплялись к его пальцам, пока он помогал ей надевать белье, завязывал ленточки, застегивал пуговички и крючки. Внезапно на лице Агури вспыхнула ликующая улыбка. В голове у Окады помутилось, и в глазах вновь поплыли круги…

1922