Начало сентября 2021

Итак, убедить Омара Си.

Сделать книгу… Выйти за рамки изображения, чтобы он рассказал о себе, чтобы за него это не сделали другие, желающие поучаствовать в рассказе о его собственной жизни. Ради него, ради тех, кто идет за ним. Ради тех, кто его любит. Ради людей.

Я ему так и говорю.

С самого начала Омар Си не слишком уверен в этой задумке:

«Написать книгу? Я задаюсь вопросом, зачем мне это? Я всегда задаюсь вопросом о том, насколько это обоснованно. На самом деле, меня не слишком касается то, что обо мне думают другие. Моя жизнь находится в другом месте, и она гораздо проще, чем кажется. Я не против идеи написать книгу, я всего лишь говорю, что мысль об этом никогда не приходила мне в голову, и поэтому я немного опасаюсь. Мне не хочется, чтобы это была тягомотина, и еще больше – чтобы она напоминала посиделки на кухне. Ну… пусть это будет сборник из интервью? Тогда, по крайней мере, я бы согласился, я бы мог над этим подумать… Если это что-то в движении, некий обмен. И не по моей инициативе».

Среда, 15 сентября 2021 года

Омар Си, герой сериала «Люпен», первого удачного французского сериала у Netflix, входит в сотню самых влиятельных личностей мира по версии журнала Time. Он стал единственным французским актером, упомянутым в списке престижного американского еженедельника по соседству с актрисами Скарлетт Йоханссон, Кейт Уинслет, певицей Билли Айлиш и предпринимателем Илоном Маском.

Американский актер Брэдли Купер написал о нем в журнале Time: «У Омара есть все возможности и все способности для того, чтобы делать то, что он хочет: играть, режиссировать постановки и т. д., и все это с благородным и открытым сердцем. О нем надо знать одну вещь – он настолько доброжелателен, что это пронизывает вас и все пространство, в котором он находится».

И еще Брэдли Купер добавляет: «Воистину, он – свет».

Он действительно светлая личность.

И в деле написания книги – это весомый аргумент.

Я говорю это Омару.

Дверь его недоверия приоткрывается: «Ну, можно попробовать, хлеба же она не просит».

Вторник, 12 октября 2021 года

В американской прессе сообщили, что Омар подписал контракт с Netflix за два месяца до окончания предыдущего. О нем говорят во всех социальных сетях. Впервые французский актер и режиссер так высоко оценен крупнейшим в мире развлекательным сервисом.

Вот и еще один довод в поддержку обоснованности книги, и неплохой, как я думаю. Или нет, Омар?

Краткий ответ, похожий на бегство: «Я не знаю… Посмотрим».

Попробуем встретиться, поговорим, я сделаю записи, какие-то наброски? Посмотрим, подойдет ли? Будет ли смысл в обмене мнениями?

Омар предлагает: «Завтра?»

Отлично.

Среда, 13 октября 2021 года

Эльза, одним словом, нужно записывать все.

Встреча назначена в ресторане гостиницы Шангри-Ла, расположенной в красивом особняке на улице Иена в шестнадцатом округе Парижа. Сейчас час дня, и в холле здания толпится народ, туристы, клерки – всех понемножку. Где тут ресторан? Я пришла на встречу с Омаром Си. Распорядительница заикается и краснеет. Она говорит: «А, это, должно быть, там. Вы увидите». Да уж, еще от лестницы слышен злой и громкий голос. Омар на кого-то ругается. Он сидит за столом в окружении четырех человек. Лицо хмурое. Не время его отвлекать. Лучше не привлекать внимания. Сейчас Омар Си в гневе.

Мы пересекаемся с ним у лифта. Он смотрит в телефон, спокойный и элегантный, в джинсах, светло-коричневом жилете с кожаными пуговицами; на ногах кроссовки. Омар очень занят. Он молчит и даже не смотрит на меня.

Я начинаю разговор первая:

– Ты что, похудел…?

– Да, на 17 кило. Мне надоело быть таким толстым.

– И как тебе это удалось?

– Занялся спортом. Еще я ем один раз в день. Это как бесконечный пост.

Ладно, его ответы кратки, немного суховаты. Омар бросает на меня строгий взгляд, сопровождаемый вежливой улыбкой. В лифте царит тишина. Мне кажется, так он шлет мне сообщение… Вроде, все будет хорошо, надо лишь дать ему время прийти в хорошее настроение.

Мы пришли в его люкс. Жена Омара, Элен, уже ждет нас, чтобы всем вместе перекусить за столиком в гостиной. Рядом балкон, с которого видна Эйфелева башня. Вид настолько прекрасный, что я делаю пару фотографий на мобильный. Элен пытается создать непринужденную обстановку, разговаривая со мной. Омар все еще напряжен. Он говорит, что голоден, заказывает две сырные тарелки и индейку с картофельным пюре.

– Надо же, тебе нравится пюре… А как же картофель фри?

– Пюре лучше, потому что картофель фри будет выходить из твоего организма два дня. Могу я узнать, что ты записывала, пока Элен с тобой говорила?

– Что ты способен «оставаться один напротив дерева». Элен сказала, что ты можешь полностью отрезать себя от действительности, будто по щелчку пальцев, даже в комнате, набитой людьми.

– Да, когда мне нужно пространство, я его создаю. Это помогает мне абстрагироваться от людей, от камеры, от киногруппы, свободно играть, оставаясь в кадре. Даже если вокруг полно народу, мне это удается: двигаться, оставаясь там. Конечно, это не телепортация, но почти она.

– Элен говорит, что ты так делал, еще будучи ребенком.

– Да, я находил себе укрытия в Траппе, в квартире моих родителей. Мне бы хотелось купить эту квартиру, которую мой отец снимал более тридцати лет подряд, ради тех уголков, тех крохотных укрытий в коридоре и не только…

– А твои родители еще живут там?

– Нет, я переселил их в Эланкур, надеясь улучшить их жилье. Но это не сработало. Они захотели вернуться в Трапп. Вернуться к себе, как они говорят.

– А ты бы хотел туда вернуться?

– У меня иногда возникают такие мысли, как вспышки, особенно когда я вижу свою дочь Амани, забившуюся в свой уголок, если она не хочет, чтобы ее беспокоили.

– Сколько ты уже не видел свою дочь, Омар?

– С августа. Она потихоньку растет, из новорожденной становится маленькой девочкой, и меня это немного беспокоит… Потому что я не вижу эту эволюцию, я не вижу ее медленного взросления.

– А как ты общаешься со своими детьми? Ты разговариваешь с ними каждый день?

– Мне не очень нравится онлайн диалог на расстоянии, с помощью FaceTime; мне очень нужен прямой контакт. Когда я вижу детей и не могу к ним прикоснуться, меня это нервирует, поэтому я предпочитаю звонить им по телефону или же, когда мы далеко друг от друга, я могу переписываться с ними по три месяца.

– Омар, ты часто бываешь один?

– Ну да, по меньшей мере половину времени.

– И тебе никогда это не надоедает?

– Да, иногда надоедает. Тогда я смотрю что-нибудь занимательное… Именно в такие моменты я создаю что-то, придумываю много интересного.

Элен дополняет ответы Омара. Она утверждает, что он умеет себя занять, он договаривается с одиночеством. К тому же, она уже видела, как он «становится другим: когда он готовится к роли, он превращается в другого человека, придумывает себе новую жизнь, и в такие моменты я задаюсь вопросом, не придумал ли он себе другую семью. Он даже начинает говорить с несуществующими людьми, придумывает новую обстановку. Я думаю, что он разговаривает сам с собой, когда остается один в машине…».

– Так что скажешь насчет книги, Омар? Напишем?

– Да, ты же уже начала. Давай продолжим.

Пятница, 22 октября 2021

Сенегал

Давайте посмотрим, что это за страна, в которой живут Омар и Элен Си.

Земля здесь красная, будто мышечная ткань, пропитанная кровью и кислородом. Ее называют латеритом: плотная и жирная почва под ногами, богатая железом и глиноземом. Безоблачное небо внушает чувство свободы, и глядя в него, чувствуется, что бесконечность принадлежит всем и каждому. А баобабы, простирающие свои ветви над нашими головами, похожи на руки мира, оберегающего нас. У красной земли своя магия: кажется, что свет и днем, и ночью не покидает это место, луна сменяет солнце, освещает пейзаж. В Сенегале никогда не бывает темноты.

Люди двигаются как муравьи. Они молоды, всегда в движении, куда-то везут товар или идут вдоль дороги, передвигаясь пешком, на ослах, на лошадях, на мотоциклах, на машинах. Не замученные, а всегда занятые чем-то. Их деятельность постоянна. Говорят, что именно здесь берет начало будущее всего мира. Сенегал строится и возвышается на глазах, будто возможности здесь находятся на расстоянии протянутой руки. Изо дня в день на побережье один за другим растут дома. То, что зародилось в Сенегале, никогда не заканчивается. Все здесь начинается и не останавливается.

Омар тут другой. Он будто сидит в мягком кресле кинозала напротив живого экрана. Как актер он подмечает все детали, а как зритель – наслаждается. Он наблюдает за людьми, за их повседневной жизнью, хмелеет от этой обыденности близких и далеких незнакомцев, мелькающих перед его вечно голодным взглядом. Некоторые из них узнают актера, приветствуют его взглядом, улыбкой, словно Омар Си всего лишь сновидение, волшебное явление, быстро тающее и рассеивающееся.

Сенегал для него немного похож на волшебное Средиземье, где Омар отдыхает, оставив в стороне все проблемы. Между страной, где он родился, противоречивой Францией, символом которой он стал, и США, куда он переехал со всей семьей, есть красная земля Сенегала. Здесь он чувствует себя как дома: обретает свою легкость и впитывает домашний уют своих предков, взращивая противоречия внутри себя, например, склонность к сохранению дистанции и желание близости. Такой ритм жизни, не быстрый и не медленный, в котором повседневные заботы накладываются одна на другую, где все живут размеренно, убаюкивает актера.

Омар, вернувшийся из Арденнских гор во Франции несколько дней назад, сейчас в Сенегале. Там он снимался в фильме «Отец и сын», рассказывающем историю сенегальца и его сына, призванных во французскую армию, чтобы воевать и защищать страну, не являвшуюся их родиной. Актер со своей командой превратили целую французскую деревню в съемочную площадку. Местные жители быстро привыкли к такой жизни: они замолкали, когда это было необходимо, выключали свои трактора ради съемок киноленты.

Теперь Омар находится за много километров от того места, в Сенегале, хотя сердце его все еще погружено в историю фильма.

Мы ужинаем в ресторане рядом с заповедником Сомона, на берегу лагуны, в окружении дикой природы. Солнце, оранжевое, как апельсин, тихо спускается к горизонту, испуская теплое и мягкое свечение. Омар расслаблен; он просит на гарнир картофельное пюре. Голубое поло очень идет к его карим глазам. Он говорит: «Давай, я тебя слушаю».

Это знак тому, что я могу открыть тетрадь. Я быстро начинаю.

– По-прежнему не ешь картошку фри?

– Я люблю картошку. Мы на ней выросли.

– Вы здесь вдвоем?

– Дети сейчас в США. Элен скоро к ним вернется, она уехала от них ненадолго. А я их уже два месяца не видел, это много… Я знаю, что они неплохо живут, занимаются своими делами, но для меня это даже хуже: значит, они привыкли к моим отлучкам.

– Мы договорились, что это не будет классическим интервью с вопросами и ответами, что мы будем просто разговаривать, болтать обо всем понемногу. О важном и не очень. Тогда… Давай поговорим о Франции, которая так далеко отсюда и где вовсю идут президентские выборы. Везде только и говорят, что об Эрике Земмуре…

– Я надеюсь, что люди будут отдавать себе отчет об ограниченности этого человека. Потому что в отличии от всех других, у кого внутри сидит государственный деятель, к нему можно долго стучать: тук, тук, тук… Но дома никого нет.

– Может, внутри у него ненависть, эдакая новая «республиканская ценность»? Может, поэтому тебе не очень хочется возвращаться во Францию?

– Было бы очень тяжело сделать выбор, дезертировать или нет. Нельзя позволить Франции погрузиться во тьму. Я не знаю, является ли ненависть новой республиканской ценностью, но я считаю так: настоящие проблемы Франции – это социальные проблемы. А ведь люди не знают, где у них болит – они страдают, но не знают, от чего. Всё это проблемы общества, которые никому не видны… Вот что странно. Никто не хочет вылечить людей – везде шарлатаны вроде доктора Нока[2], желающие, чтобы болезни не заканчивались. Когда я думаю о Франции, я говорю себе, что нужно пережить этот неприятный момент. Те, кто мешает нам двигаться вперед, являются теми же людьми, которые хотят сохранить свой устаревший мирок – они увядают, пребывая в агонии… Ненависть, о которой сейчас говорят, относится к последним хрипам тех, кто пришел из другой эпохи. Поэтому я и говорю, что нужно пережить этот неприятный момент. Я оптимист.

– Значит, ты молчишь, стиснув зубы, и ждешь.

– Нет. Но мне также не хочется быть как те, кто постоянно открывает свой рот. Знаешь, мне грустно говорить об этом. Я считаю, что мы, то есть наше поколение, несем ответственность за то, что сейчас происходит. Мы ничего не делаем, мы наблюдаем, критикуем. Посмотри на современных детей, они-то действуют… Больше, чем мы. Это старичье, о которых я тебе говорю, – мы отдали им страну. В 80-е годы было все хорошо, мы жили за счет того, что имели. И это стало проблемой, ведь в начале 2000-х годов весь мир перевернулся.

Воскресенье, 31 октября 2021

19:45. Я смотрю, как на телеканале LCI представляют участников программы: Жан-Франсуа Кан, 83 года, и Даниэль Кон-Бендит, 76 лет. Вижу: Кан цитирует Земмура, объясняя, что невозможно назвать этого политика «фашистом».

Вот так дела.

Я говорю себе, что это превосходная иллюстрация слов Омара о «стариках», до самого последнего вздоха цепляющихся за медийную известность.

20:00. Теперь слово берет Алан Минк, ему 72 года.

Я пересылаю снимок экрана Омару, чтобы посмотреть, как он отреагирует.

Он мне отвечает: «Доброго воскресного вечера, Франция».

Он или думает, что мы получили то, что заслужили, или иронизирует. Или ему нечего сказать.

Возможно также, что ему совершенно все равно.

Понедельник, 15 ноября 2021

Фильм «1+1» справил свое десятилетие. Его посмотрели 32 миллиона зрителей в более чем 60 странах, и это не считая Францию с ее 19 миллионами проданных билетов. Фильм был переведен на 45 языков и стал самым кассовым в мировом прокате, собрав 344 миллиона долларов прибыли. За свою роль Омар Си получил высшую кинопремию «Сезар», в 2021 году став первым темнокожим комедийным актером, удостоенным этой награды, за всю историю Франции.

Пришел небывалый успех, перевернувший всю его жизнь и жизнь его семьи. Начался новый значимый этап.

В этом фильме, будучи в главной роли, Омар Си воплотил образ простого парня в хорошей физической форме и с добрым сердцем. В этот раз зрители смеются вместе с ним, а не над ним. Фильм «1+1» стал культовым в истории кинематографа.

Десять лет спустя состоялось празднование юбилея киноленты. Актер поменял свою блестящую сережку на более скромную, черную. Мелкий ледяной ноябрьский дождь падает на широкий тротуар Елисейских полей, где собралась большая толпа. Большинство из них – парижане, желающие вживую увидеть режиссеров, сценаристов, продюсеров и, конечно же, актеров, чьи лица, эмоции и отношения – история, запечатленная не только на кинопленке, но и в памяти зрителей.

На большой сцене кинокомплекса UGC Normandie Омар Си ведет себя сдержанно, Франсуа Клюзе раскован, режиссеры Эрик Толедано и Оливье Накаш взволнованы. Они говорят, что нужно «любить своих актеров», чтобы снять хороший фильм. С «1+1» это было легко, поскольку Омар «такой жизнерадостный». И контакт между Клюзе и Си, людьми из двух разных миров, произошел мгновенно. Франсуа Клюзе объяснил в своем интервью: «Мы оба искренне поверили в свои роли. Омар отдавался ей полностью, как и я, и из этого родилась некая незримая связь между нами».

И много лет спустя эта волшебная формула еще действует.

В фильме рассказывается история зарождения глубокой дружбы между Филиппом, богатым парализованным аристократом, и Дриссом, молодым сенегальцем, выросшем в бедном квартале, недавно вышедшем из тюрьмы и нанятым в качестве помощника по уходу. Внезапная встреча стала началом большой дружбы, где один учится у другого, где одинаково ценны умение шутить и вкус к литературе, где сосуществуют спортивный костюм и смокинг.

В картине собрано множество смешных эпизодов. Истинная красота – в различиях, и «1+1» основан на этом постулате.

И вот сейчас, спустя десять лет после выхода картины, зрительный зал смеется, плачет и просит еще, будто видит фильм в первый раз.

Омар Си, призывая зрителей в свидетели, рассказывает: «Я смотрю эти кадры и вижу, каким молодым парнем я был». Он обращается со словами признательности к режиссерам Оливье Накашу и Эрику Толедано: «Я до сих пор офигеваю от того доверия, которое вы мне оказали. Вы, ребята, помогли мне повзрослеть».

Зрители аплодируют, будто стараясь отблагодарить фильм за его сохранившуюся актуальность, его нетронутую новизну. Торжественный вечер постепенно заканчивается. Омар Си громко произносит, обращаясь к Толедано, Накашу и Клюзе: «Я люблю вас, всех троих», – тех, кто помог ему стать тем, кто он сейчас.

Я спрашиваю его после торжества:

– Ты изменился? Теперь ты другой?

– Нет, я все тот же. Но вырос как актер.

Да, действительно… В нем скрывается множество героев, и Дриссу из фильма «1+1» тоже находится там место. Хотя сейчас самое большое внимание притягивает Ассан Диоп. Этот современный герой, созданный в тени славы Арсена Люпена, был, будто костюм, специально подогнан под Омара Си. Еще один персонаж, не похожий на других. Его успех также стал легендарным.

Омар возвращается домой в компании «своих» – это его жена Элен и его «самый лучший друг» Чиллоу со своей женой Мерилин. Омар любит ночь, которая становится все плотней по мере того, как улицы Парижа пустеют. Он идет по столичной брусчатке, незаметный, как благородный вор, на несколько мгновений ощутив абсолютную свободу.

– Ты доволен не только торжественным вечером, но и возможностью уйти с него, да?

– Я отдаю все, что у меня есть, а когда энергии не остается, я просто ломаюсь. Я усвоил урок. Раньше я бывал вымотан. Теперь я так не поступаю.

– Значит, на сегодня все?

– Приходи завтра.

– Окей, приду в обед?

– Я тебе скажу, когда.

Вторник, 16 ноября 2021

Омар устроился на ковре, рядом с журнальным столиком, опершись спиной на диван. Он разворачивает небольшую посылку: это набор инструментов с отверткой и множеством других предметов, скрепленных вместе. Называется «130 в 1».

Омар любит мастерить своими руками.

«Я готовлю обед, ты будешь? Я вообще люблю готовить. Одновременно будем разговаривать».

В меню: кордон блю, макароны в форме ракушек и йогурты.

Значит, Омар еще и повар. К нам подходят его дочь Саба и племянник Алассан. Они улыбаются и подтверждают: он очень вкусно готовит говядину по-бургундски и рыбу с рисом по-сенегальски.

Мы все садимся за круглый стол, пока Омар готовит, одетый в черный спортивный костюм.

Элен, занятая чтением электронной почты, тоже здесь: она живет в двух часовых поясах и отвечает по утрам французам, а по вечерам – американцам.

С нами в комнате находится еще щенок стаффордширского терьера, Тато. Ему пять месяцев. Элен с детьми подарили его Омару, чтобы тот скрашивал его одиночество, пока актер находится вдали от семьи.

Упс… Тато написал на своей лежанке. И был пойман с поличным! О-ля-ля, Омар хватает Тато за шкирку, громко ругает его со строгим выражением лица и поворачивается ко мне: «Я его дрессирую, знаешь ли. Нужно, чтобы он мог повсюду меня сопровождать».

Тато должен хорошо себя вести, стать тенью Омара. И его светом тоже.

Вот так, Омар Си еще и дрессировщик собак.

– Я могу достать свою тетрадь, пока кипит вода для макарон?

– Да.

– Итак, чем является фильм «1+1» спустя десять лет?

– Послушай, я отдаю себе отчет в том, что вчера слегка получил по морде. Это фильм вне времени, но он знаменит еще и той свободой, что была у нас, той, которой все меньше. Я вижу все, что было потеряно за десять лет. Легкость этого фильма невозможно воспроизвести снова. Я спрашиваю себя, почему сейчас нет тех шуток, что были тогда? Увы, сейчас больше цензуры и все больше закручивают гайки…

– Возможно, это эффект прошлого – ощущение, что невозможно повернуть время вспять?

– Я не так уж часто возвращаюсь в прошлое. У меня будто слегка кружится голова, когда я смотрю на то, что было раньше. Я осознаю, как менялась моя карьера. Вспоминая прошедшие десять лет, я понимаю, что ностальгирую больше о своей личной жизни, чем о профессиональной.

– Ну ты же не сожалеешь о том, какая у тебя жизнь сейчас?

– Нет! Мне нравится моя настоящая жизнь. И та, что была раньше, тоже. Это разные вещи: мои дети были маленькие, мы жили в хорошем поселке в окружении дикого леса, недалеко от города Трапп, где я родился и рос. Нам было хорошо с детьми и собаками. А еще раньше, когда у нас было в три раза меньше всего, мы тоже хорошо жили, хотя и лопали кордон блю с макаронами и йогурты. У нас с Элен была машина – Peugeot 406 купе. Да, дорогая?

Элен добавляет:

– Мы были молоды, и у нас была одна жизнь на всех. Было просто, но не очень легко. Сегодня у каждого из нас она своя, но мы все соприкасаемся с возрастающей известностью и имиджем Омара Си. Однако шницели кордон блю, макароны и йогурты остались.

– Фильм «1+1» перевернул всю вашу повседневную жизнь.

– Он ее взорвал. Франсуа Клерк, в то время отвечавший за прокат в компании Gaumont, после первого показа фильма в Ангулеме предупредил меня о том, что с людьми что-то происходит, что будет период до фильма и после него. Тогда я не понимал, насколько он прав. Ни я, ни моя семья не отдавали себе в этом отчет. Что-то щелкнуло в мозгу, когда я однажды привел моего сына Тидиана в школу и услышал, как другие родители говорят: «Это сын Омара Си!» Тогда я понял, что может произойти нечто разрушительное, ведь раньше я был всего лишь «папой Тидиана». Я сказал себе, что не могу воспитывать детей в этом месте, что они будут меня ненавидеть. Я почувствовал, как меня охватывает страх, и подумал, что нужно как-то все организовать, чтобы не попасться в эту ловушку.

– С выходом фильма «1+1» ты тоже стал другим Омаром Си, твои профессиональные навыки изменились.

– Да. Я не сразу это понял. В тот момент, когда мне предложили роль в «1+1», я был комедийным актером… Я смешил людей на Canal+ вместе с Фредом в культовой передаче канала «Послепродажная служба передач». Эрик Толедано и Оливье Накаш – отличные ребята, они мне подкидывали работу время от времени. Я снимался в их фильме «Так близко» – комедии об одной семье, вышедшей в 2009 году. Я им сразу понравился, и они захотели дать мне главную роль. Я ответил им: «Окей, ребята, я к этому готов». Они набросали образ, который впоследствии преобразовался в «Самба». Фильм, вышедший в прокат в 2014 году, рассказывает историю сенегальца без документов. Потом они отложили в сторону эту идею, потому что посмотрели документальный фильм, вдохновивший их. Это был рассказ о жизни Филиппа Поццо ди Борго, бизнесмена, ставшего парализованным в результате аварии параплана. Так и появился фильм «1+1», где одна история накладывается на другую. Я, бывший, по их мнению, Дриссом, стал частью истории, рассказанной ими. Они повторяли: «Ты поймешь, что ты настоящий актер». Ладно, я влился в процесс, понимая, что должен соответствовать тому доверию, которое они мне оказали. Я занялся спортом, сбросил десять килограммов, постоянно работал с персональным тренером и делал все, что мог, чтобы подготовиться к роли.

– В то время тебе все-таки приходилось себя заставлять?

– Вовсе нет, я следовал за ними с тем же усердием, которое демонстрировали они сами. Мы вместе проживали одно приключение, и я не давил на себя, потому что уже выиграл спор с самим собой, получил главную роль – это и была победа. Потом съемки проходили легко, без давления, были полны эмоций и естественны. Мы постоянно веселились. Мне нужно было лишь быть самим собой.

– И воспользоваться своим шансом.

– Скорее подарком судьбы. Я бы сказал, что «1+1» стал настоящим подарком, который скрывает многие другие… Это похоже на матрешку: сегодня фильм «Люпен» также является наследником «1+1».

Появляется Саба. Она идет по комнате, еле слышно повторяя:

– Подарок, который по-прежнему дарит сам себя…

Она слушает с безразличным видом.

– …Подарок, который мог бы быть отравой, если бы ты не понял, что он является целым ворохом удач.

– Возможно, это и есть определение успеха. Это прекрасно, это хорошо, но твоя удача испарится, и ты умрешь, если будешь слишком много думать о том, что ты самый лучший. Меня гладили по шерстке, мне никто ни в чем не перечил, я мог бы пойти ко дну. Иногда я больше не мог всего этого слышать. Я вырос на отказах, и это помогло мне услышать тихий голос, говорящий мне: «Подожди, твое место не здесь. Отойди, это ловушка». Мне нужно было проветриться. Фильм вышел в прокат в ноябре. В апреле следующего года мы с Элен приняли решение уехать, а 12 августа 2012 обосновались в США.

– Вы приняли решение покинуть Францию?

– Нет, такой мысли не было, было желание сделать паузу, подумать над вопросом: как жить теперь той новой жизнью, которая намечается? Я захотел совершить некую полную перезагрузку, что-то вроде обнуления, чтобы привести все в порядок. В то время я не знал, что мои дети станут американцами. Мысль была в том, чтобы уехать на время кампании по присуждению наград – обычно она длится четыре-пять месяцев, – взять с собой детей: Селли, Сабу, Тидиана, Алиджу… (Амани еще не родилась тогда). Мы заслужили большие каникулы, поэтому мы закрыли дом во Франции и поместили собак в зоогостиницу. Мы дали себе год, записали детей в школу, решили, что воспользуемся этим временем, чтобы передохнуть и остановиться.

– И остались надолго.

– Однажды я увидел, как моя дочь Саба перестала быть зажатым ребенком. В один момент я вновь стал неизвестным отцом, который мог спокойно ходить на школьные праздники или сопровождать детей на экскурсиях. Я сказал себе, что именно здесь должна жить моя семья. Под защитой. Конечно, за многие сотни километров от Франции, но жить той жизнью, которая полностью им принадлежит. Поэтому мы остались в США. Я жил там, но одновременно не уехал отсюда, не покинул Францию.

– Ты никогда не боялся, что все разрушится, не страдал о том, что произойдет завтра?

– У меня никогда не было таких мыслей, я не боюсь завтрашнего дня. Я родился в бедной семье, я там вырос, я ем картошку и макароны. Меня это устраивает, делает счастливым. Моя позиция проста. Если у моих детей, моей жены и у меня все хорошо, если мы все вместе выберемся из этой ситуации, все остальное не сложно. В последнее время мне стало казаться, что я нахожусь в резервации для богатых. Движение по кругу, как на карусели. Действительно, это опьяняет. Но не надо забывать: чтобы в какой-то момент все остановить, нужно будет сойти с карусели.

– Ну, тебе еще может повезти, и ты получишь бесплатный круг на карусели, не так ли?

– Да, там я его получаю, поэтому повторяю себе все чаще, что нужно будет ловко сойти.

– А у тебя голова немного не кружится? Ты постоянно перелетаешь из одной страны в другую, каждый раз сталкиваешься с разным менталитетом. Приходится подстраиваться, адаптироваться.

– Ну, это и называется быть актером, не так ли? Я надеваю костюм, выхожу на сцену, даю представление и возвращаюсь за кулисы, в свою обычную жизнь. Это настоящая свобода: быть способным играть, понимать сцену, владеть мастерством, отдаваться ему полностью, а когда погружение становится слишком сильным, иметь возможность уйти, вернуться домой, стать другим человеком – стать собой.

– Нужно, чтобы у тебя всегда был еще один выход, запасная дверь?

– Когда я нахожусь здесь, во Франции, где периодически работаю и живу, я не так остро ощущаю это давление, нехватку воздуха; оно не исчезло совсем, но, скажем так, я могу его выносить, потому что знаю, что свободен, что могу взять билет на самолет и вернуться к семье в любой момент. В США я другой: там я живу как в отпуске, там для меня место отдыха, расслабления, где можно насладиться другой жизнью. Очень сложно разделять некоторые вещи в профессии, которой я занимаюсь. Физическое расстояние является хорошим вариантом, потому что оно дистанцирует и обязывает размышлять практически естественным образом. Уехать, чтобы оказаться на правильной и точной дистанции.

– И жить несколькими жизнями, на несколько домов… Париж для работы, Лос-Анджелес для семьи, Сенегал для того, чтобы собрать всех вместе.

– И Сен-Реми, как, например, в эти выходные, чтобы сделать передышку. Там я куплю кусок сыра, покатаюсь на мотоцикле, съем порцию картофеля фри, погуляю пешком. У меня много разных миров, и я перехожу из одного в другой. Только мои дети и моя жена имеют право пересекать это пространство-время вместе со мной.

– Миры, которые ты то покидаешь, то возвращаешься, которые вас объединяют или разделяют, эти движения туда-сюда, с одной сцены на другую, не ухудшают ли вашу семейную жизнь?

– Это больше касается Элен: у нее сверхчеловеческая способность адаптироваться, она одновременно гибкая и решительная. Каждый раз с рождением детей мы начинали новый жизненный этап: они отмечали наш взлет и укрепляли наш путь. Селли, моя старшая дочь, родилась в тот же день, что и я, в Траппе. Ее принимал доктор Виель, который за двадцать три года до этого помог мне появиться на свет. Саба, Тидиан и Алиджа родились в Версале. А Амани, самая младшая, появилась в Лос-Анджелесе. Я присутствовал на каждых родах. Дети являются базовой составляющей моей жизни, они всегда в ней присутствовали. Я вырос в окружении детей, я много думал о них и об условиях их жизни. Я считаю, что взрослые нужны для того, чтобы вручить детям ключи для их правильного развития, а это происходит через самопознание, сознание своей истории, возможности продолжить ее. Я пытаюсь применить это все к своим детям.

– История твоих детей больше американская, чем французская? И совершенно не похожа на твою, не так ли?

– Очевидно, они впитали американскую культуру, однако они не перестали быть французами. У меня и моих детей разные истории, это правда. Это моя победа, мое счастье: у них другая жизнь, не такая, как у меня, что уже неплохо. Их история – это движение вперед, в будущее. Еще до меня мой отец хотел, чтобы его дети понимали это: мы не повторяем прожитое до нас, а продолжаем его и следуем вперед. Каждый раз, когда мы расставались, мой отец повторял эту фразу, таким образом говоря мне «до свидания»: «Не бойся, сынок, мчись, беги, не смотри по сторонам». По отношению к своим детям я будто из другого места, как мой отец был из другого места по отношению ко мне. Я думаю, именно способность изобретать себе новые места и сближает поколение с поколением. В конечном счете, мы не так уж и далеки друг от друга.

– Тогда, следуя твоей логике, откуда ты сам?

– Из многодетной семьи, где родственные связи сильны, многочисленны, но также и сложны. Мой отец приехал из Сенегала, в котором родился в 1934 году. А в 1962 году он переехал во Францию. Вначале он женился на женщине, которую все называли Гог – «тетушка» на местном наречии. Ее настоящее имя было Селли, и она была младше отца на четырнадцать лет. Поскольку она не могла родить ребенка, отец женился повторно: его женой стала Диарату, моя мать. Она родом из Мавритании, из города Селибаби, где у моего отца также были родственники. Моя мать приехала во Францию в 1974 году (на тот момент ей было шестнадцать лет), чтобы выйти замуж за сорокалетнего мужчину и жить в одном доме с другой женой, которая была старшее ее на десять лет. Моя мать родила ребенка в семнадцать.

В свою очередь, Гог поехала за ребенком своей сестры, чтобы усыновить его с моим отцом во Франции. Его зовут Ибраима – он самый старший в семье. Моя мать родила первого сына Алассана в 1975 году, а потом еще шестерых детей. Это моя сестра Селли, которую все зовут Амината, родившаяся в 1976 году. Затем я – 20 января 1978 года. В 1979 году на свет появилась Уму, потом Рамата в 1983, Мустафа в 1990 и Джиби в 1992 году. Так что я не самый старший, не самый младший: где-то посередине. Я помню два периода моего детства: первый – где я младший брат Ибраима, Алассана и Аминаты, а второй – где я старший брат Уму, Рамата, Мустафы и Джиби. Элен познакомилась с двумя последними, когда им было семь и девять лет, поэтому мы заботились о них, как о собственных детях, которых у нас еще не было.

Мы росли в этой сложной атмосфере между двух жен, воевавших между собой, но одновременно между двух матерей, любивших нас всех, и мы любили их обеих одинаково… Моя сестра Уму обожала Гог, и та тоже ее очень любила.

Нам всем было хорошо в нашей пятикомнатной квартире, расположенной у сквера Ренуара в Траппе. Мы жили как типичная африканская семья. В наших спальнях стояли двухъярусные кровати, и я спал на нижней полке. Мы клеили на стены постеры с футболистами и баскетболистами. В холодильнике хранили специи, и когда ты его открывал, то сразу чувствовал перец. А вот продуктов в холодильнике было мало. Ртов было много, а денег – нет, но родители как-то выкручивались… Мы, дети, не понимали трудностей, не ощущали нехватки чего-то, хотя боялись скандалов, и у нас внутри все сжималось, когда мы возвращались домой из школы в субботу в полдень, потому что мы знали, что в выходной день в доме находился наш отец и матери, и мы старались, с большим или меньшим успехом, сглаживать бури, проносившиеся над нами.

Но я повторяю, что нам было хорошо вместе, потому что мы были детьми. Мы жили, радовались, ощущали тепло. В нашей жизни было много смеха и шуток… И еще была музыка: мой отец Демба слушал Далиду и Сильви Вартан, моя мать напевала песни Джо Дассена, Клода Франсуа, а Гог знала весь репертуар Саши Дистель. Мы вместе слушали Стиви Уандера, Йуссу Н'Дура, у нас звучали песни малийских певцов. Главным разногласием между моей матерью и Гог был мой отец, Демба. Во всем остальном эти живущие в одном доме женщины были солидарны. Моя мать читала для Гог каждый номер журнала Amina (это был самый популярный глянцевый журнал у африканских и антильских женщин), а Гог стала готовить для всех бутерброды по утрам.

– Твои родители работали?

– У моего отца Дембы был магазинчик в Сент-Уэн-л'Омон. Он продавал автозапчасти для Yamaha, Mitsubishi, Seat и Porsche. До магазина отец добирался на электричке или на мотоцикле. Именно благодаря ему я первый раз прокатился на Porsche. Я помню, что это была 911 модель цвета серый металлик со светло-коричневым кожаным салоном. Я сел на водительское сиденье, схватился за руль и подумал, что однажды и у меня будет Porsche.

– А чем занимались Гог и Диарату?

– Моя мать Диарату занималась уборкой офисов, а потом устроилась уборщицей в Техноцентр Renault в городке Гианкур. Гог работала в столовой в Париже. Она уезжала довольно рано утром, поэтому именно она готовила всем бутерброды на завтрак.

– А где они обе сейчас?

– В 1988 году мой отец и Гог развелись по настоянию старших. Она уехала жить в город Мант-ля-Жоли. Я помню, как однажды в субботу она позвонила в нашу дверь – приехала забрать какие-то вещи. Мы все были к ней привязаны: для детей она была доброй и милой мамой, частью нашей жизни. Сейчас я думаю, действительно ли она ушла, чтобы оставить нас «в покое», как она говорила? Верила ли она сама в это? Без нее нам понадобилось много времени, чтобы обрести спокойствие. Я очень волнуюсь, когда говорю об этом, потому что между нами возникло недопонимание. И я сожалею, что не сказал ей одно маленькое слово, воплощающее всю мою детскую благодарность: спасибо.

– Ребенком ты получал любовь дома в двойном размере. У тебя никогда не было возможности сказать этим женщинам, насколько они важны для тебя?

– Увы, для Гог мне не хватило времени: она умерла до того, как я научился озвучивать эти вещи, эти чувства. Но я верю, что по-своему выразил ей свою признательность. Я подтвердил это действиями: как только я получил свое водительское удостоверение, я регулярно ездил к ней повидаться в Мант-ля-Жоли. Так я ездил два года, ничего не говоря своей матери… Маленький мальчик внутри меня хотел скрыть это. Но в действительности моя мать была очень довольна, когда узнала об этом. Она гордилась мной. А потом Гог умерла в 2005 году. Ей было чуть больше шестидесяти лет. Она знала моих дочерей Селли и Сабу. Кстати, моя дочь носит ее имя – Селли. Я надеюсь, что Гог может услышать мое спасибо отсюда.

А что касается моей матери… Сейчас уже стало просто, я говорю ей «я тебя люблю», говорю «спасибо» или «целую». Раньше я любил, благодарил, целовал, но молчал.

– А как проходила твоя учеба в школе? Каким учеником ты был?

– Я всегда справлялся с заданиями; можно сказать, что я хорошо учился. Я был прилежным, у меня были хорошие оценки. В каждом триместре меня отмечали как хорошего ученика. Кажется, у меня были склонности к математике.

– Значит, маленький Омар был хорошим учеником…

– Да, но и немного беспокойным. Я часто дрался в школе, часто открывал свой рот, задавал много вопросов – я честно хотел, чтобы мне объяснили то или это. Я хотел понять, но многие учителя считали, что я слишком часто спрашиваю о вещах… Учительница, мадам Прим, утверждала, что у меня проблемы с чтением, и я помню, как ее пальцы хватали и тянули мои волосы рядом с ушами. Другие учителя принимали мои постоянные вопросы за провокации и нахальство. Так же было и со старшеклассниками нашего квартала: они считали, что я слишком много открываю рот, и поэтому меня били.

В средней школе я однажды остался на второй год, и это было связано не с успеваемостью, а опять же с проблемами с поведением, которые мне ставили в вину. Я в один миг очутился на одном уровне с моей сестрой Уму, и вот тогда у меня что-то щелкнуло. Я стал лучшим по успеваемости в классе. В тот год я познакомился с Нико и Каримом. В колледже у меня были отличные оценки в каждом триместре, в свидетельстве о среднем образовании я получил лучшую оценку по математике из всей школы.

– Нико и Карим – это Николя Анелька, известный во всем мире футболист, и Карим Деббуз, брат комика и актера Жамеля?

– Да. Семьи Анелька и Деббуз были нашими соседями: они жили в квартале Ван-Гог в Траппе. Мы выросли вместе, а сейчас и у меня, и у Жамеля Деббуза есть дом в Сен-Реми-де-Прованс, там, где жил художник Винсент Ван Гог, там, где он отрезал себе ухо, там, где он лечился в психиатрическом госпитале.

– Как будто история этого художника была немного связана с вашей… Ты ничего не оставляешь на волю случая.

– Вот так. И я сказал себе… Кем на самом деле был этот чувак? Все преисполнено смысла.

– Такая редкость, что у троих учеников из одного квартала оказались столь удивительные судьбы.

– Нико, Карим и я сейчас живем похожими жизнями. Опять та же карусель: мы крутимся вместе, мы смотрим и говорим одно и то же о том, что однажды нам нужно будет сойти. Когда мы встречаемся, то вспоминаем о прошлом, о нашем детстве. Мы были бедны, это правда, но мы развлекались, играли в футбол, подшучивали друг над другом, ездили за кукурузой в поля, искали каштаны, вишню или сливы в садах сельчан. Когда мы видимся, с первых слов они начинают меня подначивать: «Мы знаем, что ты не говоришь по-французски, можешь не притворяться…» Я бы хотел, чтобы так продолжалось и дальше… Подшучивание – это важно. Когда ты ребенок и у тебя пятнадцать друзей, которые смеются над тобой, это закалка, которая останется с тобой в будущем. Это учит тебя быть наглым, решительным, уметь обозначить свою позицию перед другими и защищаться. Мне необходимо вновь и вновь окунаться в эту атмосферу: это меня ставит на место, напоминает, кто я и откуда. Я в этом нуждаюсь. Я же не стану начинать верить во все, что я говорю?

– Значит, ты не из тех, кому верят?

– Да нет, это маленькая часть меня. Я же не точный образ Омара Си. Не нужно обманываться: мне бывает неудобно. Это ранит. Если я стану образом себя, я зациклюсь на чем-то, что внешне будет как у всех, но внутри не будет иметь ничего. Я перестану быть живым, я умру… Я исчезну из моей собственной жизни. (Щенок Тато начинает беспокоиться. Он просится выйти.) Давай на этом закончим, Эльза.

Думаю, Омару достаточно на сегодня. Погружение в прошлое нас изрядно намочило – дальше попробуем так глубоко не заплывать, чтобы не вымокнуть уж слишком сильно.

– Хорошо. И последний вопрос, чтобы закончить беседу: та детская мечта, о которой ты говорил… У тебя сегодня есть Porsche?

– Я куплю его перед выходом на пенсию, когда покину карусель. Это будет моей наградой, знаком, что я смог реализовать свою мечту.

Вторник, 23 ноября 2021

Я узнала, что министр юстиции был приглашен на съемки фильма «Люпен», состоявшиеся на Вандомской площади в Париже. После долгих переговоров власти разрешили установить большую сцену и провести съемки в присутствии более трех сотен статистов. Министр явился пожать руку Омару Си во время съемки – и это в разгар президентских выборов.

Я говорю об этом с Омаром.

Его это раздражает. «Я не кусок мяса», – говорит он.

Понимаю, что не будет никакого фото с этим моментом и никакого комментария от Омара, даже для меня.

Среда, 24 ноября 2021

Тела людей, плавающие на поверхности, были обнаружены в проливе Па-де-Кале, во французской его части, одним рыбаком. Всего двадцать семь мертвецов, среди которых шесть женщин и одна девочка. Двух людей удалось спасти.

Омар пересылает в Twitter сообщение, опубликованное ассоциацией «Путешествие в изгнание», которая содержит центр помощи мигрантам, помогает им справиться со страданиями и многочисленными травмами.

Я сразу ему звоню.

– Омар, у тебя есть пара минут?

– Не больше, Эльза. Давай, я тебя слушаю…

– Я спрашиваю себя, зачем ты запостил сообщение об этой ассоциации?

– Знаешь, мне понадобится больше двух минут, чтобы тебе ответить… Сейчас, присяду и поговорим, если хочешь, но только не очень долго, потому как через полчаса у меня важный звонок.

– Хорошо, договорились.

– Итак… Вопрос в мигрантах?

– В социальных сетях ты дал оценку работы этой ассоциации, занимающейся проблемами мигрантов. Ты хочешь, чтобы к ней присмотрелись пристальней?

– Судьба этих людей меня постоянно волнует – это касается всех нас. Несколько лет назад это мог бы быть я. Если бы мой отец не уехал из Сенегала, то я бы это сделал. Я мог быть одним из тех мужчин без паспорта, а не тем, кто я сейчас. Мигранты – это такие же люди, как ты и я. Очень мужественные, к тому же потому что нужно много смелости, чтобы уехать так, как они это делают. У них ничего нет, и миграция – единственный их шанс на то, чтобы выжить. Нужно видеть, что находится за этими статистическими данными, за цифрами, за словом «мигранты»… Это мужчины, женщины, дети. У них есть имена, история, они заслуживают, чтобы на них смотрели как на равных. Кто знает, кто завтра окажется в этой роли? Откуда они уедут и куда направятся? Может, это будешь ты, может, я, может, нашим детям придется бежать, чтобы выжить. Ты знаешь… Ассоциации по защите животных больше делают для своих подопечных, чем мы все вместе взятые – для мигрантов. Факты таковы, что хотя проблема затрагивает всех, никто не хочет ее решать. Можно не обращать на это внимания, пустить все на самотек. Это как с мировым голодом. Он существует, это данность той эпохи, в которой мы живем. Я чувствую себя совершенно беспомощным. Я не хитрю, я первым привлек внимание к ассоциации, потому что не знаю, что делать. Внутри я чувствую несправедливость из-за того, что получается, будто мы хорошие, а они плохие. Нет единого решения для того, чтобы покончить с трагедией мигрантов, чтобы восстановить равновесие – все завязано на экономику и геополитику. Будем честны: напрасно кричать, звать на помощь перед лицом этой нищеты; никто не подводит счет этой катастрофе. Мы отводим от нее взгляд и возвращаемся к своей обычной жизни.

Омар Си возвращается к своей работе. У него важный звонок.

Мне тоже есть, чем заняться.

Мы заканчиваем обсуждать тему мигрантов.

Воскресенье, 5 декабря 2021

Сегодня мы договорились, что Омар отвезет меня в Трапп. Он хочет показать места из своего детства – все, что от них осталось. Он вновь увидит дома, которые становились все меньше с возрастом, временем и расстоянием, а также хочет проверить, какие воспоминания всплывут из глубин его памяти, когда он мельком ее пощекочет.

Это прекрасная мысль.

Но Омар говорит мне по телефону, что он предпочтет перенести нашу поездку. Съемки очередных эпизодов «Люпена» в Рунжи в последние дни вымотали его: «Надеюсь, ты на меня не сердишься. Перенесем на другой раз – не хочу никуда ехать. Я выдохся. Возобновление съемок «Люпена», другие дела тоже надо улаживать, Элен далеко. Все это немного давит на меня. Я позвоню тебе на следующей неделе из Сен-Реми».

Да, я понимаю.

Но все-таки жалко.

Ограничения меня немного напрягают.

Омар, я согласна, что ты устал – это очевидно. Но я знаю, что ты немного опасаешься, хотя и не говоришь мне об этом… Я поймала тебя на слове, Омар Си, я знаю, как идет творческий процесс, и я знаю, что ты сейчас очень тщательно относишься к своему имиджу.

Трапп важен для Омара Си. Это место, обязательное для посещения.

Все везде говорят, что Омар Си «из Траппа» – эта приставка будто приклеилась к твоему имени, окончательно стала ассоциироваться с народными корнями. Омар Си действительно парень из простого квартала, но не только, поэтому не нужно обобщать его поступки, исходя из его происхождения. Он знает, что все дело в том, как на него смотрят люди, и я в том числе. Для него важно, что именно он даст мне увидеть. И не потому, что он так меня опасается. Он считает, что все завязано на нем, на той энергии, которую он излучает, чтобы повлиять на окружение, придать ему красок, оживить его, выбрать важные моменты, людей, слова… Все это для него и есть тяжелая работа.

Поэтому сегодня я считаю, что он не желает отвести меня в свой музей, сыграть роль гида в своем собственном саду – там, где он вырос.

Мы не поедем в Трапп. Не в этот раз.

Он сам так решил.

Воскресенье, 12 декабря 2021

Омар у себя дома в Сен-Реми-де-Прованс. В своем уютном мирке. Со своим Тато.

Надеюсь, что он позвонит мне, как мы договаривались.

А вот и он. Его звонок и фото высвечиваются на моем мобильном. Сразу стало легче.

На самом деле осечка с поездкой в Трапп меня волновала.

– Привет, Омар. Чем занимаешься?

– Я ходил пешком. Провел два часа на природе. И ел картошку фри.

– Кажется, пюре лучше. Ну ладно…

Он смеется.

– А у тебя все хорошо?

– Да, да, не беспокойся, все окей. Ты освободился?

– Нет, у меня много телефонных звонков. Я пытаюсь двигаться вперед, ты же знаешь. И я читаю.

– Да? Что читаешь?

– «Уилл», авторы Уилл Смит и Марк Мэнсон. К ней еще аудио есть. Можно послушать то, что написано. Я бы хотел, чтобы у нашей книги тоже была аудиоверсия… Чтобы я мог прочитать, что говорил тебе, а ты бы читала то, что сама написала.

– Хорошо, нужно поговорить об этом с издательством.

– Я бы хотел сказать о важности звуковой версии. Это же касается и Африки: там вся культура существует в устном виде и не все законы писаны на бумаге.

– А почему решил почитать Уилла Смита?

– Из любопытства. Мне нравится этот актер, так что мне интересно узнать, что он за человек. Он рассказывает одну историю: однажды летом отец Уилла разрушил стену напротив своего магазинчика и попросил двоих своих сыновей двенадцати и девяти лет ее восстановить. Они вначале подумали, что это невозможно, но черед полтора года им удалось отстроить ее заново. Чтобы закончить такой проект, не нужно думать, что возводишь стену, или сразу представлять, какой большой она будет. Нужно сконцентрироваться на том, что можно сделать в настоящий момент – класть кирпич за кирпичом каждый день. Постепенно, начиная с самого основания, можно совершить великое дело. Начав с укладки кирпичей, через какое-то время можно построить стену.

– Ты хочешь сказать, что в жизни надо продвигаться шаг за шагом…

– Именно так. Но что меня действительно заинтересовало в этом рассказе, так это вопрос передачи опыта. Точка зрения отца Уилла Смита, рассказанная его сыном, распространилась на всех, кто читал его книгу. Я подумал, что слова Декарта: «Я думаю, значит, я существую», – немного маловаты… Позволь мне это мнение, а, Рене?

– Тебе это не кажется очевидным?

– Даже хуже. Я в это вообще не верю. Я считаю, что слово «я» вообще не имеет смысла, потому что мы не существуем в одиночестве. Значит, важно только «мы». Я думаю, что мы все сделаны из того, что было до нас. Вероятно, на мое мнение повлияло мое образование, моя культурная среда: моя точка зрения ближе к восточной. В любом случае, я не слишком ценил Декарта в то время. И не разделяю его точку зрения сейчас.

– Если я тебя правильно понимаю, для тебя нет слова «я», только «мы»?..

– Из охотников-собирателей, которыми мы были на заре истории, мы превратились в капиталистов. Мы развивались через передачу наших приключений нашим наследникам. Это так типично для sapiens – рассказывать истории. Рассказ был очень важен для нашей эволюции. Нет слова «я» – это бредни, ошибка. Для него есть смысл только во вселенском масштабе. К тому же именно маленькое «я» создает кучу проблем: это эго. Оно знает, что не существует. Вот моя философия: эго делает все, чтобы существовать, потому что в действительности его нет!

– Хорошо. Но эго все-таки чуточку существует, служит чему-то… Например, защите?

– Эго защищает всего лишь тебя, и то иногда. Оно скрывается где-то там, в способности дистанцироваться от других. Отказ от эго, которого тебе удается достичь, это когда тебе действительно удается отсоединиться от него. Мое эго и я заключили пакт: я позволяю ему существовать там, где оно мне необходимо для имиджа, там, где собирается толпа. Эго нравится быть в центре внимания, и тогда я даю ему волю, а оно действует в несуществующей реальности. Я же остаюсь на расстоянии от всего этого.

– Ты и оно… Будто речь идет о двух разных личностях.

– Да, мое эго и я действуем вместе, словно напарники. Он на поверхности, я в глубине. Вот так работает наше соглашение.

– Твое равновесие.

– Бывает трудно, если оно нарушается, но я все лучше контролирую свое состояние, хоть это и сложная работа.

– Это связано с успехом?

– Я не верю в успех, для меня это тоже что-то не существующее, как если бы я заявил: «Смотри, я купил единорога». Если бы речь шла о лошади, то возможно. А вот единорог, ну, правда?.. То есть я могу рассматривать мои достижения, но не мой успех. Мне не по себе рядом с тем, что превосходит человеческие размеры. Нужно четко представлять реальные размеры вещей, иначе можно быстро обзавестись проблемами. Считая себя слишком важной «шишкой», можно быстро себя потерять, сойти со своего пути и потерпеть крушение.

– Тогда каковы же твои амбиции?

– Веселиться, счастливо заниматься актерской профессией. Мне нравится касаться разных вопросов, я нахожусь вне установленных рамок, я разбиваю стереотипы. Я отдаю себе отчет в том, что эта профессия изначально не была моей, но затем я с ней сроднился. Она приводит меня к моим корням, моей культуре, моему образованию, в котором центральную часть занимают истории, рассказы. Я переношусь туда.

Наш телефонный разговор закончен.

Я в шоке.

Я думаю о бедном Декарте.

И ищу информацию о единорогах, этих легендарных животных, которые обитают в нашем воображении уже много веков подряд. М-м-м, а ведь нет доказательств того, что они не существовали. Упоминания о них встречаются в библейских текстах, а средневековые аптекари утверждали, что их рога были драгоценным лекарством.

Итак, была бы я в шоке, если бы Омар сказал мне: «Я купил единорога»? Ну, на самом деле, не очень. Я бы поверила, услышав это от парня, продающего нам мечту – такого, как он. Его успех был прямо перед нами.

Воскресенье, 19 декабря 2021

Омар прислал мне голосовое сообщение с пожеланиями счастливого Рождества и Нового года: «Поговорим после праздников о том, что нам нужно сделать. Но я бы хотел сказать, что мне нравится слово «диалог» в той книге, которую мы создаем. Видишь ли, это делает нас равными. Я бы хотел знать, что ты об этом думаешь. Расскажешь мне, когда мы увидимся? До скорого».

Я глупо улыбаюсь.

Мысленно я ему отвечаю: «Что-то для двоих… Окей, Омар Си».

Я думаю, что сказать мне это было очень мило с его стороны. Значит, то, что мы делаем, его устраивает, и он потихоньку входит во вкус.

Но по поводу равных отношений, э-э-э… Нет уж, я понимаю, к чему ты клонишь, Омар. Твой трюк не пройдет: ты не сольешься с декорацией, и мое присутствие не уменьшит твое. Не надо прятаться за мной, ладно?

У каждого свое место.

Я внимательно за тобой наблюдаю, и ты это знаешь. Меня не провести.

Мне надо сказать это Омару.

Воскресенье, 9 января 2022

Наконец он оторвался от чужого мира, чтобы присоединиться к своему! Омар и Элен Си сейчас находятся в Сенегале, в кругу семьи. Вместе с детьми они катаются на квадроциклах по земле, на скутерах по морю. Омар занимается спортом каждое утро. Он тренируется за стеклянным фасадом с видом на океан, из которого всегда видно летающих птиц, и попивает свой коктейль из имбиря, лимона и меда.

Семья организовала поездку в Мавританию, в Корокоро. Это родная деревня матери Омара. Сейчас там находятся Демба и Диарату, его родители, а рядом с ними и семеро их внуков: Алассан, Байу, Селли, Саба, Тидиан, Алиджа и Амани. Первый раз они все собрались в этом месте, таком личном для семьи (ведь здесь родилась Диарату) и таком далеком, тысячей километров разделенном с их повседневной жизнью.

Я спрашиваю у Омара, все ли прошло хорошо, кто именно хотел приехать в Корокоро и почему.

Он мне написал на WhatsApp: «Я хотел привезти сюда всю семью, потому что считаю важным, чтобы дети увидели свои корни, ведь мы все своего рода продолжение других людей. Знаешь, в нашей истории известны такие места, как Трапп или Сенегал, но ведь есть еще и Мавритания. Приключение было довольно эпичным, но мне понравилось. Я был рад видеть, как родители рассказывали моим детям воспоминания об этой деревне, о проведенном здесь детстве, и таким образом показали прямую связь между всеми нами. В этот раз не я был связующим звеном для всех. Когда мы на самом деле переместились в общее прошлое, это сблизило нас. Моя мать была очень горда, мои дети пережили множество незабываемых моментов, а я был искренне тронут всем этим».

Я сразу поняла, откуда взялось название продюсерской компании Омара в Париже: «Корокоро».

Суббота, 5 февраля 2022

Омар расстался с Элен и детьми в аэропорту Дакара три месяца назад. С того времени от него не было ни весточки. Тогда я написала ему.

Он ответил, что «разлука – это тяжело».

Будто эластичная лента натянулась через несколько континентов, там, где живут члены семьи Си. Взрослым очень трудно постоянно поддерживать связь в разлуке.

Он повторяет: «Два месяца без них – это капец как тяжело».

После Сенегала, где он проводил время с семьей под жарким солнцем и голубым небом, Омар возвращается к парижской жизни – в одиночество, в серые будни, в полное погружение в работу. Это слишком стремительная перемена.

Нужно как-то заполнить свободное время, чтобы пустота не стала давящей. Рядом с ним Тато – верный друг, который следует за своим хозяином по еще теплым мостовым города. Наступает ночь, улицы пустеют, и Омар может вздохнуть спокойно. Нужно лишь ощутить это чувство свободы, разделенное человеком и собакой, и одиночество станет легче перенести. Комфорт Омара – у него в голове: он заново расставляет свои приоритеты в зависимости от обстоятельств: «Я говорил тебе, что у Тато есть подружка? В этом квартале живет собачка. Ее хозяин аргентинец, он работает охранником в одном здании. Приятный парень».

Тато стал связующим звеном между всеми мирами, посредником перемирия. С ним Омар чувствует себя ближе к семье: он погружается в ежедневную рутину до тех пор, пока она не начинает его угнетать. Но он хорошо умеет не слишком ей отдаваться. Франция в это время в волнении, приближаются президентские выборы. Омар это видит, но можно подумать, будто все происходит вдалеке от него. Я собираюсь поговорить с ним о выборной кампании, которая достигла своего пика. Цифры рейтингов кандидатов постоянно скачут, популярность новых лиц становится все выше, как в случае с бывшим журналистом, Эриком Земмуром. В разговоре с Омаром я упоминаю это имя; я надеюсь, что заставлю его отреагировать. Но нет. Тогда я настаиваю:

– Эй, Омар… Как тебе Эрик Земмур?

– Ты хочешь о нем поговорить?

– Да.

– И что ты хочешь, чтобы я сказал?

– Ну, все, что о нем думаешь.

– Я много веселюсь, когда узнаю о его приключениях, и не только о его.

– Ты не боишься, что он пройдет в первый тур?

– Французы никогда этого не допустят.

– Ты слишком веришь в этих людей… Сейчас он просто звезда в Twitter, например.

– Конечно, я верю в этих людей! Twitter – это не вся Франция, Эльза. Это всего лишь маленькая синяя птичка, которая даже не летает, картинка, которая может стать пустой завтра-послезавтра. Ты ведь знаешь, что синих птиц не существует. Вот если через четыре года о Земмуре будут говорить так же много, тогда я забеспокоюсь.

– То есть до этого момента нет смысла его обсуждать?

– Я бы так не сказал, но мне кажется, что сейчас нет места для паники.

– Ты следишь за деятельностью Кристианы Тобиры, которая ставит под сомнение возможную кандидатуру?

– Не могу сказать, что я за ней слежу, Эльза. Я что-то слышу, что-то вижу. Мне бы хотелось встретиться с этой женщиной. Я мечтаю о том, чтобы Кристиан Тобира была моей тетей, чтобы ходить к ней на обед каждое воскресенье. Мне жаль, что на президентских выборах ее кандидатура не самая популярная. По футбольной классификации она сейчас находится в третьей лиге, в то время как ей по силам играть в Лиге чемпионов. У нее яркая сила, ум и достоинство. Она как шахматный гроссмейстер, которому предлагают заниматься простейшими математическими вычислениями.

– Говорят, что сегодня таковы правила игры.

– Или же эта эпоха слишком мала для такой великой личности, как она.

– Ты будешь голосовать?

– Ну конечно я буду голосовать. Без вопросов.

– А разве ты не должен реагировать на попытки политических деятелей использовать тебя в предвыборных кампаниях?

– Нет, меня о таком уже не просят… Я же однажды выразил свою позицию, может, поэтому? То мое обращение в журнале Le Nouvel Observateur…

– Ты про текст против полицейского насилия, опубликованный в июне 2020-го года?

– Да, я чувствую, что тогда появилось «до» и «после». Но меня это действительно устраивает. Я высказал, что хотел, и этого достаточно; я ни о чем не сожалею – по моему мнению, тогда для такого был подходящий момент. После смерти Джорджа Флойда в США, шокировавшей весь мир, как не потребовать правосудия для Адамы Траоре? Недопустимо, что некоторые граждане все еще живут с внутренним страхом перед встречей с силами правопорядка. Мне знаком этот страх. Он существует довольно давно. Нужно его пресечь.

– Ты не так часто высказываешься столь решительно? Однако… комики нередко доводят людей до зубного скрежета своими шутками, ходят по краю. Но такова их профессия.

– Я веселю людей прежде всего для того, чтобы у них появилось хорошее настроение, а не зубной скрежет. Я всегда был эдаким рубахой-парнем. Мне хочется, чтобы всем было хорошо – я как будто важный ингредиент праздника. Я танцую, я заставляю смеяться. Другие, как Дэйв Чэпел (американский актер и комик), делают то, чего не делаю я. Они очень умные, очень смешные и остроумные. Я уважаю их работу. Я даже восхищаюсь тем, что они умеют то, чего не умею я. Дело, которое плохо сделано – чистой воды провокация. Мне это не нравится, и я так не поступаю. Я не стараюсь быть резким в моей профессии, но, конечно, у меня есть собственное мнение. С момента публикации того текста против полицейского насилия, которое стоит жизни многим, я слышу, как люди начали высказывать свое мнение. Да, я чувствую, что что-то сдвинулось в головах, и некоторые теперь говорят: «Да, он нам нравится, но этот парень все-таки высказывается против полиции…».

– В конечном счете, ничего серьезного… А из-за твоей работы тебя не внесли в черные списки?

– Нет. Некоторые меня предупреждали, однако я не чувствую, что меня выкинули за борт. Этот текст был опубликован в 2020 году, а «Люпен» вышел на экраны в январе 2021. Принимая во внимание успех сериала, я мог бы удивиться, что рекламодатели не предлагают мне каждое утро что-нибудь прорекламировать. Может, это из-за того призыва против полицейского насилия? Я честно не знаю. Или это потому, что я темнокожий?

– Ты правда задаешься таким вопросом?

– Нет. Это вопрос, который был мне когда-то задан. Если точнее, в США. Вот там после успеха «Люпена» я получаю много предложений.

– Значит, тебя задевает отношение, которое тебе продемонстрировали во Франции?

– Вовсе нет! Я всего лишь отмечаю различия. Возможно, изменение связано с публикацией этого текста против полицейского насилия? Это вопрос, и опять же: не я его задаю.

– Да, это я. Ладно, та публикация вызвала какие-либо положительные изменения?

– Да, и большие. Я получал анонимные поздравления, мне говорили, что я громко высказал то, о чем думали они сами. Шофер такси поблагодарил меня, женщина на улице попросила меня продолжать, молодежь выразила свою признательность, и даже полицейские отнеслись ко мне так же. Но были и те, кто ругал меня, кто плохо воспринял мое публичное высказывание. Раньше вокруг меня была благожелательная атмосфера. Те, кто меня не выносил, молчали. Сейчас же они тут как тут. Вот что поменялось. Но в действительности все, что меня волнует, это ощущение спокойствия, постоянное согласие с самим собой. Я желал высказаться о полицейском насилии, потому что я сам испытывал этот страх, который коснулся моих братьев, а теперь он пронизывает молодых людей – ровесников наших детей.

– Эта тема остается очень чувствительной для Франции. Мануэль Вальс недавно ополчился на Кристиану Тобира только за то, что она поддержала Ассу Траоре. Бывший премьер-министр (Мануэль Вальс) сказал в газете Journal du dimanche: «Асса Траоре для нее является “шансом для Франции”. Мне это кажется проклятием левых партий. Будет моральной ошибкой сделать из этой расистки-активистки пример для подражания для нашей молодежи».

– Но ведь это хорошо, что Вальс критикует Ассу Траоре. Этот человек придерживался левых взглядов, а теперь все видят, что он пошел по той же дороге, что и другие… Я даже не хочу пачкать свой рот, произнося их имена. У них одна дорога – дорога стыда.

– Ты думаешь, что Асса Траоре – храбрая женщина?

– Конечно, иначе я бы не поддерживал ее. Она движется вперед, несмотря на критику. Можно быть с ней согласным или несогласным, но она хорошо держится. Может, именно этим она и нервирует людей, но она удваивает силы. Именно это достойно уважения. Я считаю, что ее решимость добиться правды и справедливости для своего брата – пример для всех нас. Она вправе так поступать, но это и наш долг, если мы хотим, чтобы что-то поменялось.

Понедельник, 7 февраля 2022

Омар сегодня спокойно отдыхает: всю неделю он работал по ночам. Он одет по-домашнему: черные брюки, светло-серый свитер. На журнальном столике в гостиной лежит маникюрный набор. Омар сидит на диване. Он смотрит телевизор, а Тато смотрит на Омара Си. У каждого своя страсть. Телепередача на канале RMC называется «Винтажная механика». Омару нравится эта тематика: многие люди любят разбирать и собирать старые автомобили.

– Это такое мастерство! Я прямо тащусь от того, как они это делают.

– Ты видел кадры столкновений, произошедших вчера вечером в Париже? Футбольная команда Сенегала выиграла Кубок африканских наций после серии пенальти. Болельщики вышли праздновать на Елисейские поля, и это плохо закончилось. Говорят, что полиция применила слезоточивый газ.

– Конечно, я видел. Я там был. Эта победа принесла мне радость, как и многим людям. Футбол заставляет тебя забыть обо всех проблемах, обо всех разногласиях, как и спорт вообще. После этой победы в Сенегале люди будут счастливы еще целый месяц, они забудут все дерьмо. Такова магия спорта. Футболисты заставляют людей мечтать.

– Говорят, что им слишком хорошо за это платят.

– Никому в этом мире не платят слишком хорошо. Конечно, есть воры. Это как если бы я был чемпионом мира, и вдруг стал чемпионом Африки. В этом заключается фишка двойного гражданства. Мне остается только сказать спасибо.

– Действительно, ты и француз, и африканец.

– Я человек мира. Мой дом – это то место, где я сейчас нахожусь. Я потомок кочевых племен Сенегала. Если ты завтра отправишь меня в Канаду, я скажу тебе, что это мой дом.

– Ты всегда в движении?

– Да. Это не только вопрос географии. Мне необходимо движение, чтобы не оставаться одним и тем же. Мне смешно, когда люди говорят: «Ну надо же, ты изменился…» – и словно оскорбляют тебя этими словами. Да, ребята, и в этом тоже цель жизни. Стать кем-то, расти, меняться. Есть реальный шанс, что свою жизнь я закончу все-таки в Сенегале: буду хорошо есть, отдыхать, молиться, наслаждаться солнцем и теплом в окружении молодежи.

– Тебе нравится молиться?

– Это полезно. Потом я чувствую себя как после душа, или будто у меня в руках были сумки с покупками, и вот я положил их на пол и встал спокойно.

– Ты всегда молился?

– В детстве я повторял за отцом. Он молился, и я молился. Как когда он ремонтировал мотоцикл. Ты учишься. Потом, в подростковом возрасте, я перестал это делать. В то время я был немного дураком, немного хвастуном, не признавал авторитетов, и всё и все, даже слова из Корана, были для меня расистами.

– И ты вернулся к религии позже?

– В 2010 году. Я совершал немыслимые вещи, я дарил неповторимые моменты своим близким. Это было слишком. Мне нужно было поверить в Бога, иначе я бы закончил тем, что считал бы Богом себя.

– Ты? Или все мы?

– Бог создал нас всех со способностью выбирать, сделать что-то или нет, верить или не верить. Это свобода выбора. Но я, конечно, говорю о себе. Не существует правил, которым надо подчиняться, или правды, которая навязана. Это некий гид, проводник. Существует же ресторанный Гид Мишлен, рекомендующий, где поесть. Каждый выбирает, что ему нравится, но разворачиваться и говорить: «О нет, не поедем туда, ведь этот ресторан в Гиде Мишлен…» Ведь жаль, а? Как по мне, если бы я не обрел веру, то не стал бы тем человеком, которым являюсь сейчас.

– А что для тебя религия?

– Это нескромный вопрос, Эльза. Религия – это личное дело, которое касается только себя самого. Но я отвечу: если я люблю Бога, то потому, что для меня он – связующее звено между человеческими существами. Именно в это я решил верить, и именно это мне нравится.

– На самом деле ты говоришь о человечности.

– Именно. Мы делим одну Землю. Мы не говорим на одном языке и даже по-разному называем то место, где живем. То, во что мы верим, какую религию мы практикуем, относится к личностной, интимной сфере.

– Тебе не нравится, когда обсуждают эту тему? Не любишь об этом говорить?

– Наоборот. Но я не хочу обсуждать это публично. И если журналисты задают мне вопрос о религии, я отвечаю, что он неуместен, навязчив.

– Это нормально. Ты же Омар Си, публичная личность… Ты немного принадлежишь всем тем, кто хочет знать о тебе все.

– Да, я Омар Си, тот человек, о котором все говорят. Это коммерческий проект, и если я спокойно к этому отношусь, то потому, что знаю, что это вовсе не я. Я не путаюсь, не теряюсь в этом проекте. Я должен следить за тем, чтобы оставаться самим собой, постоянно быть наготове. Поэтому, уж извините, есть вещи, которые не касаются других людей. Недавно я посмотрел документальный фильм об актрисе и певице Мари Лафоре. Она была очень застенчивой. Ей пришлось столкнуться с известностью, и она изменилась, но в конце концов имидж Мари Лафоре сломал ее. У меня тоже есть застенчивая часть, и я не хочу ее демонстрировать: я охраняю ее от другой моей части, публичной.

– В любом случае, ты не можешь контролировать свой публичный имидж.

– Да, вначале люди просто покупали билеты в кино на фильмы с моим участием. Сейчас все изменилось: успех, время, страна, где я живу. У моей медийности появились политическая, общественная и эмоциональная стороны. Люди хотят видеть в тебе то, в чем они сами нуждаются в зависимости от ситуации, потребностей, проблем, сражений. Несмотря на тебя.

– Э-э-э… Несмотря на ТЕБЯ, скорее всего. Ты же знаешь, Омар, что у меня нет этой проблемы. Но она есть у звезд кино и шоу-бизнеса.

– Действительно, несмотря на меня. Я делаю то, что надо, они же берут, что хотят. Жить в своем имидже – это принимать свой выбор и признавать, что его последствия от нас не зависят. Я считаю, что надо мной есть лишь одна сила, но я никогда не буду считать себя выше другого человека, и так же невозможно, чтобы другой человек стал выше меня.

– Знаешь, это заставляет меня задуматься… Наверно, равенство между мной и тобой не может существовать.

– Я вообще не понимаю, о чем ты говоришь.

– Твое сообщение! Знаешь, то, по поводу книги… Голосовое сообщение, которое ты мне прислал из Сенегала?

– А, да, припоминаю…

– Так вот, по поводу равенства. Это значит, что каждый должен быть на своем месте, согласен?

– Мне это нравится, Эльза.

– Ты не ставишь свою человечность выше моей. Думаю, что, скорее всего, ты это имел в виду?

– Думаю, я сказал то, что хотел, но ты могла услышать другую вещь. Ладно, нужно заканчивать. Пора идти работать. Верно, Тато?

Пес внимательно слушает, лежа у ног хозяина.

Он и Тато вместе – это сила, армия Омара Си.

Этим вечером будут съемки, и Омар отправляется на передовую. Сейчас он – Ассан Диоп для компании Netflix.

Омар надевает черную кофту с капюшоном, теплое зимнее пальто. Так супергерой надевает свой комбинезон. Тато дрожит рядом с ним, готовый отправиться в путь, ловит глазами каждое движение своего хозяина. С облегчением он слышит слова Омара: «Идем, Тато!» У здания их ждет мотоцикл. Пес, не колеблясь, залезает в большую синюю сумку, которую Омар закидывает себе за плечи. Он заводит мотоцикл. Впереди – поездка на съемки с Тато за спиной, навстречу приключениям Люпена.

Я сделала фото этого мгновения.

Отсылаю ее Омару в WhatsApp с благодарностью за время, потраченное на разговоры, за их легкость и глубину.

Вторник, 8 февраля 2022

Голосовое сообщение на WhatsApp в ответ на мое письмо: «Привет, Эльза. Спасибо за фото… И тебе спасибо за твое время! Нет, я не чувствую, что потерял свое. Скорее, у меня обратное впечатление: может, это ты теряешь время со мной? Так странно… Неужели мы все это поместим в книгу: мои сумасшедшие идеи, мои мимолетные и мелкие мысли? В нашу книгу? Мне так странно говорить про книгу обо мне… Всем же будет наплевать, да? Я не думаю, что это будет интересно, не уверен, что потяну все это. Ну вот, в любом случае, я задаюсь этими вопросами».

Вторник, 15 февраля 2022

– Что новенького?

– Я смотрю футбольный матч Лиги чемпионов, ПСЖ – Мадрид. И одновременно думаю о кино.

– Вот так, вдруг?

– Знаешь, меня спросили, готов ли я вручить кинонаграду Сезар лучшей актрисе на следующей церемонии присуждения премий. Я ответил согласием, ведь кино – это праздник. Хотя кинотеатры довольно давно закрылись из-за пандемии COVID, кино – это магия, это множество профессий, разнорабочих и актеров, это попкорн, смех, слезы, необыкновенные путешествия, мечты в красных креслах, действия без движения, картинки в темноте. Я думаю, что кино вечно.

– Однако кинематограф испытывает трудности с момента появления COVID.

– Кино меняется на многих развлекательных платформах. Я горжусь, что одним из первых принял в этом участие, включился в авантюру с привлечением новых форматов киноиндустрии. У нас появились новые методы подачи материала, мы вместе творим. Посмотрим, куда это нас заведет и приживется ли у зрителей.

– В этом новом мире ты чувствуешь себя в своей тарелке?

– Скажем так: я сталкиваюсь непосредственно с индустриализацией кино… Или, скорее, если быть более точным, с переходом фильмов на новые платформы. Меня это очень беспокоит, потому что приходится все время быть настороже, следить за качеством, когда количество начинает занимать слишком много места. Нужно находить некие ориентиры, осмеливаться обозначать границы, но больше всего мне нравится новый опыт, потому что мы в самом начале чего-то такого, где открыто поле для новых возможностей. Я будто снова очутился в школе, я учусь, и мне это нравится.

– Но постарайся не потерять там свою душу…

– Этого риска не существует. Если мне не нравится, я останавливаюсь. Я отдаю себе отчет в том, что мои победы, равно как и мои неудачи, будут победами и неудачами других людей.

Пятница, 25 февраля 2022

В соцсетях мелькают любопытные кадры. Эта новость очень быстро распространилась на различных платформах: в процессе съемок второго сезона «Люпена», в квартале Пабло-Пикассо в Нантере, была атакована съемочная группа. Оборудование на сумму в триста тысяч евро оказалось уничтоженным.

Омар рассказал: «Я видел, как они приближаются издалека… Одетые в черное подростки в капюшонах бежали к нам в полном беспорядке. Они ужасно шумели и бросали фейерверки. Я сказал себе: это же дети. Они остановятся, мы поговорим, и все будет хорошо. Но один из фейерверков задел меня, и Абду, мой телохранитель, схватил меня за руку. Вокруг началась паника. Мы побежали, чтобы спрятаться в шашлычную палатку, а когда вышли оттуда, то обнаружили, что нападавшие все забрали: камеры, кронштейны, пульты, объективы – все оборудование для съемок. Многие люди были напуганы, подозревая в случившемся теракт.

Я не испугался; я сталкивался с подобным… Я считал их всего лишь подростками, у которых хотелось спросить: “Где у тебя болит, малыш?” В то же время я не узнавал себя в них. Их агрессия была мне непонятна; я чувствовал, что не в себе, что не принадлежу больше к их миру. Мне 44 года, и я из другой эпохи. Сегодня перед нами новый мир, и он не имеет ничего общего с прежним. Все, что я знал о пригороде, уже устарело, и я могу лишь рассказать о том, что было со мной в мое время, в моем месте, с моими друзьями и родственниками.

Мне не понравилось в Нантере, значит, мы поменяем локацию. Тем хуже. Пусть те подростки остаются здесь с нашей жалобой на них, судебным расследованием и всеми проблемами, которые повлечет случившееся».

Омар в гневе.

Смена декораций. Вечерний костюм.

«Сейчас время отдыха», – говорит он.

Он направляется в концертный зал Olympia на церемонию вручения кинопремий Сезар. Приехать и уехать – таково его правило.

Омар никогда не опаздывает: ни до, ни после.

Собраться, быть полностью погруженным в процесс.

Верить в это. Смешить людей – дело серьезное.

Нельзя оставаться в стороне, присутствовать наполовину, быть кем-то только чуть-чуть.

Ведущий церемонии, Антуан де Кон, объявляет выход Омара. Он появляется, будто порыв свежего ветра, распахивающий окна и двери. Начинается импровизация. Что-то новенькое. Он говорит, что хочет, что думает. Утверждает, что кино – это праздник.

И он приглашает публику: «Давайте потанцуем?»

Он хочет, чтобы появилось желание чего-то желать.

Омар рискует собой.

Осмелятся ли желать те люди, которые смотрят на него?

Они повторяют за ним, сначала робко, один за другим, а потом все вместе. Актеры, продюсеры, режиссеры, политики – весь бомонд поднимается и танцует под музыку рэпера Stromae.

Омар улыбается. Со сцены зала Olympia он признается, что не верил в успех: «Я был готов к тому, что вы не подниметесь танцевать. А вы начали двигаться».

Вот так за один день мы совершили путешествие по нескольким мирам: из Нантера в Париж, от выстрелов пиротехники к блеску нарядов, от квартала Пабло-Пикассо к вручению премии Сезар… Омар Си умеет проходить сквозь стены.

Суббота, 26 февраля 2022

Элен летит в Лос-Анджелес: она покидает мужа, чтобы увидеть детей.

Омар остается в Париже. Рядом с ним только Тато. Омару нужно работать.

Разлука между континентами не рушит, а растягивает узы между людьми. Повседневные дела детей и родителей множатся, переплетаются. Элен и Омар пытаются придумать, как соединить пространство и время, найдя просветы в их повседневных заботах, что-то передвинув, что-то отложив, но действуют всегда вместе. Так множество жизней руководствуются одной целью.

Каждый день Элен Си наводит мосты через океаны.

Каждый день Омар Си раздвигает границы реальности.