Квесу и Лие пришлось расстаться. Квес, все так же под дулом револьвера, вошел в камеру, где девушке предназначалось находиться, положил ее на койку и вышел. Разговаривать им не запрещали, но Квес не знал, что ей сказать. Подбодрить ее он уже не мог: у него у самого не было сил, а говорить какие-то банальности он считал выражением слабости, которая только сильнее напугает Лию. Она и так тряслась. Ей было тяжело оставаться одной. Квес хотел сказать, что все будет в порядке, но понимал, что это утверждение может прозвучать в их ситуации скорее как вопрос. Он решил сохранить молчание и только подмигнул девушке. Пока он нес ее в камеру, у них было много возможностей поцеловаться, но никто из них даже не пытался это сделать.

Дальше Квес пошел один. С Софусом он расстался еще раньше, чем с Лией. Их поместили в трех разных камерах на разных этажах. Каждая камера имела толстую, сантиметров десять, железную дверь с несколькими замками. Можно подумать, кто-то из новоиспеченных пленников собирался вырываться! Такие меры предосторожности были совершенно излишними.

Квес внимательнее осмотрел место, в котором оказался. Внутри находилась койка, письменный столик и туалет за ширмой. Под потолком было маленькое окно с решеткой. Стены были неприятного темно-серого цвета. Само пространство камеры было примерно два на два метра – весьма тесное. На одной из стен над письменным столом видела стальная маска Великого Императора. Квес сразу понял, что это хороший знак. Хотя его знаний об этом Союзе явно не хватало, но он успел прочитать, что в местах лишения свободы в большинстве камер нет никаких атрибутов Великого Императора, потому что заключенные недостойны их видеть. Если его поместили в камеру с этим атрибутом, значит, он считался как минимум не безнадежным. Однако он не успел посмотреть, была ли такая маска в камере Лии? А камеру Софуса он даже не имел возможности увидеть. Может, такую милость сделали лишь для него? Здесь можно было ожидать чего угодно.

Софус подошел к столику. Там стояла чернильница с вставленным туда пером – удивительно устаревшие орудия для письма. Еще на столе лежал маленький чистый лист бумаги. Чистым он был в том смысле, что на нем ничего не было написано, а так его поверхность была довольно грязной: покрытой пылью, чернильными пятнами и еще какими-то рыжими пятнами, о природе которых Квес старался не думать. Удивительно, сколько информации можно уместить на маленьком клочке бумаги, на котором к тому же нет ни одного печатного знака: был только рисунок, да и то сделанный не руками человека, а случайными обстоятельствами. И все же этот рисунок был куда красноречивее, чем тот, который мог бы сделать человек. Пыль рассказывала о том, что этот листок лежит здесь уже уйму времени и что его никто не меняет. Пятна чернил указывали, что кто-то хотел написать на нем несколько слов, но почему-то не смог этого сделать, ну а рыжие пятна говорили, что эти люди едва ли пришли сюда невредимыми. Квес понял, что ему повезло дважды.

Он решил проверить чернильницу и взялся за перо. Он смог поднять его только вместе с самой чернильницей: чернила окончательно засохли и уже не могли использоваться. Квес попытался вытащить перо из сухой черной массы, но только надломил его. Цокнув языком, юноша поставил чернильницу на место. Чистый кружок поверхности стола, который находился под чернильницей, показывал, насколько пыльно было вокруг. Квес сел на кровать, которая оказалась мягче, чем он думал, и стал молиться Идее за себя, Лию, Софуса и даже за Десятого Императора – как за врага.

* * *

Часов в камере не имелось: время было не властно над этим местом, хотя и было властно над его обитателями. Квес мог судить о том, сколько времени прошло, только по ощущениям и по свету из окна. За то время, что он тут пробыл, свет перестал быть прозрачно-белым и принял оранжевый окрас. Да, ровно сутки назад они с Лией гуляли по парку и не подозревали о том, как круто повернется их жизнь.

Дверь в камеру начали открывать. Скрежет замков слышался довольно долго: чтобы открыть эту дверь, требовалось немало терпения. Когда ее все же открыли, то Квес увидел за ней гвардейца, причем совершенно ему незнакомого: он не был одним из двух, которые сопровождали его до камеры. И снова дуло револьвера оказалось направлено прямо в лоб Квесу.

– На выход. Быстро! – грозно скомандовал гвардеец. Квес встал с кровати и, не желая испытывать терпение гвардейца, направился в его сторону. Гвардеец встал позади него и приставил револьвер к затылку. – Вперед, до конца коридора. Не вздумай бежать! – отчеканил он, и Квес пошел, продолжая чувствовать давление оружия на своем затылке.

Когда коридор был пройден, гвардеец приказал:

– Наверх, два пролета!

Они пошли по лестнице. Рука гвардейца тряслась, пока он поднимался по ступенькам, что причиняло Квесу боль.

– Вперед, пока не скажу! – скомандовал гвардеец, и Квес не стал спорить. Они дошли до одной из дверей, и проводник приказал: – Стоять на месте и не двигаться!

Квес замер. Гвардеец крикнул:

– Мы на месте!

Дверь распахнулась. Она оказалась не заперта. Внутри камеры находились Софус и другой гвардеец, который и толкнул дверь. Тот гвардеец, который вел Квеса, грубо втолкнул его в камеру и захлопнул дверь, не запирая ее. Затем послышался шум его удаляющихся шагов.

Квес был в недоумении, что происходит.

– Мы ждем Лию, – пояснил Софус.

– Молчать! – рявкнул гвардеец, и больше они не разговаривали.

Вскоре другой слуга порядка принес на руках Лию и опять покинул камеру. В маленькой камере теперь были четыре человека, включая гвардейца. Стало тесно и душно.

– Сядьте на кровать! – скомандовал гвардеец. Софус и так уже был там. Теперь к нему присоединились и его ученики. Лия сжала руку Квеса, и тот второй рукой погладил ее длинные волосы. – Приказ Десятого Императора, подтвержденный Советом Двухсот! – торжественно и строго объявил гвардеец. – Любая ваша деятельность в нашем Союзе с этой минуты запрещена. Вы будете изгнаны отсюда без права на прошение о помиловании. Ваши ноги больше не ступят на нашу землю. Сегодня же вас отвезут в порт, откуда вы будете доставлены в Союз Охотников.

Софус раскрыл рот от ужаса.

– Простите мне мою дерзость, – сказал он, – но почему в Союз Охотников? Мы ведь должны были попасть в Союз Свободы.

– Таков приказ Десятого Императора, – просто ответил гвардеец. – А теперь ждите здесь; я приведу подкрепление.

Он вышел из камеры, заперев за собой дверь.

Лия не смогла сдержать вопль ужаса. Она просто вскрикнула, не в силах справиться с этой информацией. Квес тут же обнял ее и начал гладить, что-то тихо приговаривая.

– Это конец! – прошептала Лия, когда к ней вернулся дар речи. Говорила она сквозь слезы. – Мне нельзя… нельзя быть в Союзе Охотников! Меня там сразу же найдут!

– Это еще не факт! – подумав, сказал Софус. – Совсем не факт. Мы не должны отчаиваться, Лия. Да, все пошло совсем не так, как мы хотели бы, но это еще не конец. Поверь, у нас есть шанс выкарабкаться из этой передряги.

– Какой еще шанс! – всхлипнула Лия.

– Тихо, тихо, все наладится, – нервным шепотом приговаривал Квес. Было очевидно, что сам он волнуется ничуть не меньше Лии, а просто лучше сдерживается.

– Мы будем в этом Союзе не одни. Там будут другие служители. Не забывай: у нас имеется община на этих островах. И мы не дадим тебя в обиду. Враги Идеи появляются на охотничьих островах вне закона. Так что проблемы будут и у них самих.

– Конечно, вне закона! – крикнула Лия. – Но законы там не работают! Враги шныряют туда-сюда совершенно без всяких проблем. А уж когда они узнают, что я оказалась на территории, куда у них есть доступ… Вспомните, Софус, один враг добрался до меня даже в Союзе Свободы, куда им путь заказан! А там для них вообще нет преград!

– И все-таки я организую им преграды, – пообещал Софус. – Поверь, если они захотят повторить свою попытку похищения, им придется очень попотеть, чтобы сделать это. К тому же я уверен, что они так или иначе пострадали из-за своей прошлой выходки. Когда у нас будет доступ к связи с родной землей, я обязательно это проверю. Похищение не могло остаться безнаказанным. Они не посмеют покуситься на тебя второй раз.

– А если сунутся, то будут иметь дело и со мной тоже! Там я ни на шаг от тебя не отстану, Лия! Мы будем держаться вместе! – уверенно сказал Квес.

– Ты обещаешь? – измученно спросила Лия.

Квес очень серьезно относился к своим словам и особенно к обещаниям. Он помнил: религия, к которой он относится, не терпит клятв именно потому, что любое данное слово – даже простое обещание – железно надо выполнять. А потому клятва – это излишество. Квес обещал что-нибудь только когда был полностью уверен, что сможет это выполнить. Сейчас же он не был уверен в этом. Конечно, он постарается всегда быть с Лией, но есть вероятность, что им придется расстаться хоть на короткое время. И эти обстоятельства могут быть выше его сил. В почти любой ситуации, похожей на эту, Квес не стал бы давать обещания. Он бы сказал: «Я постараюсь сделать все, что будет в моих силах». Но сказать это плачущей девушке, которая рассчитывает на его поддержку, кажется, еще сильнее, чем на поддержку Софуса и самой Идеи, он не мог. Тогда он почувствовал бы себя самым мерзким паршивцем из всех, кого носила эта планета.

– Да, я обещаю, – как можно увереннее сказал он и поцеловал Лию в лоб. – Я буду рядом. И они похитят тебя не раньше, чем я перестану дышать! С тобой буду я, Софус и Идея. А если с тобой Идея, то какая разница, кто против тебя?

Лия слабо улыбнулась.

– Я могу сказать и еще кое-что, что успокоит тебя, Лия, – продолжил Софус. – Как только мы приплывем, я попрошу, чтобы нас тут же доставили в Союз Мира. Без задержек и проволочек. Я готов и сам поплыть с тобой. Может, я пошлю с тобой только Квеса, а сам останусь. Не знаю, как нам придется поступить. Но я попробую сделать так, чтобы твое пребывание в этом месте продлилось как можно меньше.

– Спасибо вам, – уже успокаиваясь, проговорила Лия. – Вы у меня такие хорошие!

– Я не пойму лишь одного, – сказал Софус. – Почему Император… Десятый Император не приказал доставить нас в Союз Свободы. Он бы мог это сделать. Служители северного устава помогли бы нам, я ручаюсь. Словом, не знаю, что творится здесь, в этом Союзе, но наши служители со Святого Пояса совсем распустились. Как только у меня будет возможность воспользоваться телеграфом, я буду строчить им послания не хуже, чем первые последователи нашего Учения писали их друг другу! Уж поверь, Лия, я прослежу, чтобы все было достойно организовано.

– Я верю вам, – сказала Лия. – И тебе, Квес, тоже. Как приятно, что рядом со мной есть два человека, которым я могу доверять.

На ее лице читалось явное облегчение. Теперь, когда она немного пришла в себя, ее ум заняли другие проблемы.

– А как же я буду ходить? – спросила она. – Я не думала, что останусь без этой обуви, а ходить на плоской подошве я пока не могу.

– Эту проблему решить еще проще, чем первую, – ответил Софус. – Кстати, ты сохранила сломанный каблук?

– Нет, меня сразу схватили. Я не успела его взять, – вздохнула Лия.

– Ну ничего, справимся, – кивнул Софус. – Я уверен, что мы что-нибудь найдем.

В коридоре послышались шаги, а затем дверь в их камеру вновь стали открывать.

Лия схватила Квеса за руку, и тот сжал ее ладонь в ответ.

– Ах, как бы я хотела не разжимать наши руки, пока мы не окажемся дома! – проговорила Лия.

– И мне так было бы куда спокойнее! – согласился Квес. – И пока ничто не мешает тебе держаться за меня.

– Я буду держаться! – улыбнулась Лия.

Дверь открылась. За ней стояли четверо гвардейцев. Одним из них был тот, кто ранее зачитывал приказ Десятого Императора. Он явно был тут за главного.

– Вы поедете в разных вагонах. И поплывете в разных каютах, – жестко сказал он. – Вам запрещено общаться друг с другом, пока вы не покинете землю Великого Императора. И да, наш корабль – тоже его территория. На полпути вас пересадят на другое судно. Там можете делать что хотите. Вопросы есть? Вопросов нет! Начали! – Он дал отмашку другим гвардейцам. Первый из них надел наручники и глазную повязку на Софуса и увел его. Двое других сделали то же самое с Квесом и Лией. Лию пришлось нести на руках.

Перед глазами у всех них была только темнота. Стоит ли говорить, что Лия и Квес были вынуждены разжать руки, надеясь, что увидятся снова хотя бы через несколько дней.

А после расставания был медленный и болезненный путь неведомо куда. Повязка скрывала от глаз все подробности, а уши не давали никакой конкретной информации: были какие-то шорохи, лязги, завывания и прочие невразумительные шумы. Гвардейцы же не произносили ни слова. Оставалось прислушиваться лишь к телесным ощущениям. А телу было неприятно и из-за того, что гвардейцы постоянно тянули руки за спиной вверх, и из-за того, что было неясно, куда поставить ногу в следующий раз. Каждый шаг представлялся непростой логической задачей. Квес опасался, что если он решит эту задачу неправильно и упадет, то гвардеец не ослабит хватку и вывихнет ему обе руки. А руки служителю важны не меньше, чем язык. Квес мог лишь надеяться, что Лия не испытывает таких трудностей, потому что ее несут на руках.

Потом, спустя, казалось бы, вечность, гвардеец потянул его слегка назад, давая понять, что пора остановиться. Затем он расстегнул наручники и снял с Квеса повязку. В том месте, куда его привели, было не на что смотреть: он стоял в очень маленькой комнате серого цвета, где на грязном полу лежал не менее грязный матрас. На нем стоял чемодан с вещами Квеса. Было приятно, что хоть с вещами расставаться не придется. Еще тут была дырка в полу: такая, что в нее нельзя было пролезть. Очевидно, она заменяла собой туалет.

Не сказав ни слова, гвардеец ушел, заперев дверь. Квес сел на матрас. В этой комнате не было даже места, чтобы поставить чемодан на пол.

Нервничать больше не было никакого смысла: все уже решилось без участия Квеса. Он был не более чем марионеткой. Он не мог решать, куда ему идти и что делать. Вся свобода, которая ему осталась, заключалась лишь в том, что он мог думать, о чем хочет, и говорить с собой наедине, о чем ему вздумается. Главное, не слишком громко.

Под потолком имелось малюсенькое окошко: чуть больше, чем дырка в полу. Худой человек уже мог бы, исцарапав бока, пролезть в это окно, а потому оно было перекрыто решеткой. Через нее пучком разрозненных лучей пробивалось закатное солнце. Был вечер. Квес огляделся еще раз и понял, что лампы нигде внутри комнаты нет. Как только солнце зайдет, он останется в полной темноте.

Комнатушка оказалась купе поезда. Квес мог бы понять это и раньше, но из-за стресса он совершенно не задумался о том, куда его привели на этот раз. Но теперь, когда поезд тронулся, а земля, виднеющаяся под дыркой в полу, стала пестрить перед глазами, показывая то песок, то глину, то пучки низенькой сорной травы, Квесу стало очевидно, что поезд поехал. Поехал, чтобы вывезти его прочь из этого гнусного места!

– Сегодня вечером у меня явно будет достаточно времени, чтобы помолиться Идее, – сказал сам себе Квес.

Сначала он достал из чемодана вилку и консервную банку, которую тут же открыл и понюхал приятное содержимое. Консервы были едой на крайний случай, и пока Квес легко обходился без них. Но сегодня он ничего не ел с самого утра. Сначала голод притуплялся тем, что Квес неплохо поел накануне, а также сильно нервничал, что отвлекало его от мыслей о еде, но потом желудок высказывал чувство неудовлетворенности все сильнее. Квес быстро съел содержимое банки и попил воды, некоторое количество которой также было в его чемодане на крайний случай. Пустую банку он без раздумий выбросил через дырку в полу. Пусть местные жители посмотрят, как упаковывают еду в других Союзах. Потом Квес испугался, что зря выбросил банку: за это могло прилететь очередное наказание, но теперь банку было уже не вернуть никак. Она осталась где-то позади.

– Была бы эта банка живая, я бы оставил ее при себе, – сказал Квес. – А теперь пора обратиться к дорогой моей Идее!

Он достал из чемодана карманный молитвенник и начал читать молитвы, которые полагалось читать перед сном. Солнце светило все тусклее и тусклее. Сначала Квес читал легко. Потом его глаза стали сильно напрягаться. Конечно, у него с собой была пара свечей, но он не мог никуда поставить их в трясущемся поезде.

Когда читать стало совсем трудно, Квес закрыл молитвенник и убрал его обратно в чемодан. Он и так помнил все наизусть. Спустя какое-то время он по памяти дочитал все, что нужно было прочесть перед сном, но ему захотелось прочесть что-то еще. Он решил прочесть по памяти гимн Идее. А потом еще один. И еще.

Это принесло Квесу большое облегчение, и он значительно успокоился. Он и сам не заметил, как заснул, читая очередной гимн. Он заснул в положении сидя, прислонясь к стене купе.

Его разбудили утренние лучи, пробивающиеся из окна под потолком и проецирующиеся на противоположную стену. Квес протер глаза. Увидеть с такого ракурса, что находилось вокруг него, он не мог. Все, что Квес мог увидеть, – это ясное лазурное небо, которое ничего не говорило об особенностях жизни в Союзе Императора, потому что было одинаковым везде.

Сейчас он ничем не отличался от любого жителя Союза Императора, который тоже может смотреть на небо и осознавать, что небо – это объединяющее начало всего живого. И над этим островом, и над Мятежным небо будет одинаковым. Когда мы смотрим в чистое ясное небо без туч, наш взгляд ничто не останавливает, и мы видим бездонную глубину. В какую же точку неба мы смотрим? Над каким участком земли она, эта точка, располагается? Может, она расположена над противоположным концом света? Может, житель Союза Императора в ясный день имеет возможность взглянуть на ту точку на небе, которая находится над Союзом Мира? Это единственная свобода перемещения, которую житель может себе позволить: свободу перемещения взгляда. Он никогда не сможет поплыть посмотреть, как живут люди в Союзе Мира, но он сможет увидеть кусочек их неба. Кусочек, который не расскажет ему ничего интересного.