Прошло несколько дней. Софус заканчивал служить в местном храме, посвященном Идее. Если кто-то из читателей думает, что можно обойтись без описания этого храма, то, увы, это не так. Разве можно без описания здания понять, как живут местные жители? Архитектура – это та мысль о жизни, которая выбирается наружу из черепной коробки прямо на улицы в виде величественных (и не очень) сооружений. Поэтому описание нужно, хотя бы очень краткое. Кто-то не любит описаний, но посмотрите сами, что вы замечаете в первую очередь, когда попадаете в какой-нибудь новый город. Да, это будут именно постройки. Именно они, какой бы банальностью ни было это признавать! А что лучше: описание здания или его фотография? На фотографии можно не увидеть важных вещей, на которых в описании, наоборот, будет сосредоточено внимание. Можно посмотреть не туда, на незначительную деталь, и так и не понять, в чем вообще весь смысл. Текст в этом плане проще: он сам приведет вас туда, куда нужно, и всюду посмотрит за вас. Но ведь и не зря говорят, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать?..

В любом случае вместо черно-белой фотографии, сделанной с яркой вспышкой фотоаппаратом, стоящим на треножнике и дрожащим при каждом сдвиге затвора, у нас будет только текст. Все же, как ни крути, это книга, а не альбом.

Так вот, это был самый большой храм Идеи во всем мире. Он располагался на среднем острове Святого Пояса и занимал немалую часть всего этого острова. Мраморной плиткой на полу были выложены разбегающиеся по краям круговые узоры. Форма здания также была круглой. Тяжелое основание сменялось стенами с большими окнами, которые простирались почти от самого пола и уходили к потолку. Разумеется, это не были цельные окна: такого прочного стекла сделать никто не мог, сколько бы его ни закаляли. Столь огромное окно тут же лопнуло бы под весом собственной тяжести, а если бы и не лопнуло по какой-то причине, то при первой же смене погоды, при первом же похолодании или потеплении оно пошло бы паутинкой трещин. Из-за этого окна делали из множества более мелких окошек, соединенных тонкими свинцовыми перегородками.

В промежутках между этими тонкими и высокими окнами все стены были расписаны снизу доверху. Там находились самые разные изображения. Все начиналось с простых узоров у пола, продолжалось какими-то сценами и завершалось изображением яркого сочного цветового круга наверху, в центре которого была красная точка, пылающая желто-оранжевым пламенем. По сторонам от нее расходилось монотонное синее пространство, навевающее спокойствие. В основном на стенах были показаны какие-либо великие деятели прошлых веков, которые послужили учению об Идее. Все они складывали ладони так, чтобы они образовывали круг, и смотрели наверх – на главную окружность.

Потолок был очень высоким, этажей в восемь, и пространство постепенно сужалось к нему. Этот зал имел форму конуса, но от него отходили другие комнаты. Например, сбоку была неприметная дверь, ведущая к лестнице под землю. Там находилось небольшое помещение для служителей. Именно в нем и отдыхали Софус и Квес после долгой работы и стояния на ногах.

Такой вариант храма был не единственным возможным. Особенностью учения было принятие многообразия. Главное – не выходить за определенные рамки. Так что даже люди из сурового южного устава строили такие храмы, которые допускались и здесь. А вот люди с юга считали, что строят единственно верные храмы.

* * *

Похожий храм имелся и у врагов Идеи. Он был овальной формы, и его темные шпили устремлялись высоко в небо, хотя и куда ниже, чем шпили этого храма. У врагов просто не было денег на подобные по величию здания. Внутри храма у них было душно до боли в горле. Там все постоянно плакали, но не от переизбытка чувств, а от жуткой рези в глазах: в пространстве храма с маленькими окнами горели костры, и гарь пропитывала все, что было внутри. Костры не тухли, потому что в них всегда подливали сильно разведенную черную субстанцию. Кроме того, когда жидкости было слишком мало (а мало ее было почти всегда), в костры бросали бревна, доски, старую мебель и одежду, исписанную бумагу и вообще все, чего было не жалко и что могло хоть как-то гореть. Из-за такой некачественной растопки пламя сильно коптило. Потолок серого храма был уже полностью черным, а кучи пепла разносились посетителями по всему периметру храма. На их подошвах пепел распространялся и по всему острову. В этом храме молились, глядя в блики костра.

Они молились о том, чтобы черные фантомы, когда-то давно посещавшие их предков, посетили их вновь. Но их молитвы оставались тщетными: фантомы не появлялись уже много веков, с тех пор как Идея запретила им это делать. Они были бы рады явиться тем, кто так горячо просил их об этом, но не могли. Физически не могли. Преграда, поставленная лично Идеей, была нерушима для них, и они могли лишь шептать через нее свои мысли в надежде, что их услышит хоть кто-нибудь. И их слышали! Они могли общаться с Верховным Жрецом до такой степени тесно, что он ясно различал слова. Тогда он записывал все до единого звука и передавал всем людям то, что услышал. Эти дни были праздничными и случались не часто. А остальным приходилось лишь смотреть в пылающее жерло, не тухнущее уже много веков, и шептать, шептать, шептать одни и те же слова: «Темный дух, явись!» Тысячу раз каждый день. Все молились и контролировали друг друга: как бы кто не замолчал и не прогневил тем самым темных фантомов. При этом все обливались слезами: было больно часами смотреть на яркое пламя в темноте, а глаза впитывали едкую гарь. Время от времени из костров вылетали обрывки горящей бумаги, кружили по залу и плавно оседали на кожу и одежду молящихся. Тогда они оставляли на коже ожоги, а на одежде – темные пятна. Не все выдерживали духоту, затхлость и жару. Но они обязаны были стоять до конца!

На стенах темного храма ничего не было нарисовано: зачем делать изображение чего-либо, если можно дождаться и увидеть это воочию? Поэтому вместо того, чтобы рисовать черных фантомов, они ждали их появления. Но художник был и не нужен: копоть и так рисовала свои неровные и грязные узоры на стенах, которые никто никогда не отмывал. Может, этот храм изначально и не был серым? Кто знает!

Разумеется, была в том храме и своя комната отдыха для жрецов. Когда они приходили туда после службы, то, полумертвые от усталости, валились с ног на жесткий пол. Они уставали так сильно, что усталость иногда даже мешала им заснуть, и тогда они, широко раскрыв глаза, как ночные совы, смотрели в кирпичный потолок и ждали, когда сон придет за ними. А рядом громко храпели те, кто уже смог заснуть. Ну и вонь же там стояла! Все окна были ничтожно маленькие.

Издревле небо считалось символом Идеи. А все окна выходят на небо! Значит, делать окно – это то же самое, что и расписываться в своей беспомощности! Этого нельзя было допустить. Те окна, что были, завешивались сеткой. Это символизировало победу над небом.

И под гнетом этой победы проходили день за днем.

Алые лозунги призывали: «Смерть всем, кто предан Идее!», «Война против Идеи!» Но никакой войны не было. С кем бы они могли начать войну? С Союзом Мира? Но тогда их всех убили бы в первый же день. А слабых противников у них не было. Даже темные фантомы, невидимые, но шепчущие, запрещали им воевать, зная, что тогда лишатся своих самых преданных сторонников.

Это был плен без исхода. И ведь когда-нибудь, в далеком будущем, им придется либо замерзнуть от холода, либо сдаться в плен своим самым ненавистным врагам и познать наконец Идею. Выбор оставался за ними. И похоже, они этот выбор уже сделали, на что намекал еще один лозунг: «В объятия холода!»

Зато в храме можно было очень хорошо отогреться. Это была главная причина, почему простые люди так любили этот храм.

* * *

– Ну вот народ и расходится, – одобрительно протянул усталый Софус и закурил трубку. – Теперь можно передохнуть до самого вечера.

– Народу сегодня было чуть меньше обычного, – заметил Квес. Он сидел за столом вместе с учителем и попутно ел. На столе стояла баночка меда и много хлеба. Помимо этого там были разные сырые овощи и фрукты. Сейчас Квес хрустел красным яблоком. Это был его первый прием пищи за день, хотя он проснулся уже четыре часа назад. Таков был распорядок дня служителей Идее. Перед утренней службой нельзя было ничего есть.

– Это нормально, – устало ответил Софус. – Примерно треть зала была заполнена. Думаю, это обычная посещаемость. Ты уделяешь этому слишком много внимания. Не удивлюсь, если сегодня пришло всего на пару человек меньше обычного, а ты и это подметил.

– Этот зал не был полным уже больше двух веков, – проворчал Квес.

– Конечно, не был. Этот храм строили еще до раскола нашего Союза. Теперь сюда и ходит вдвое меньше народа.

– Вдвое меньше, – вздохнул Квес. – Как ни крути, а вдвое меньше, чем было изначально, это получается половина зала. А сегодня едва ли была треть. Я слышал, что за последние два века население нашего Союза сильно выросло. Думаю, это могло бы компенсировать раскол. Теоретически.

– Давай не будем о грустном! Так хорошо сидим! – цокнул языком учитель, отложил в сторону докуренную трубку, посмотрел, как дым улетучивается через окошко в потолке, и принялся намазывать на кусок хлеба толстый слой свежего меда. – Кстати, Квес, я надеюсь, что ты сидишь на низком старте. Ведь нас в любое время могут отправить в путь.

– Я собран. Не понимаю, чего они тянут! Мы могли бы уже быть там. Во всяком случае, уже подплывали бы к их острову.

– Да мало ли какие у этих чиновников заморочки. Уверен, им сейчас несладко. Приходится перелопачивать тонны документов, чтобы наша поездка прошла нормально. Так что им нужно много суетиться, а нам – просто ждать команды к отплытию. Мы в лучшем положении, чем они.

– Я стал служителем Идеи явно не для того, чтобы суетиться из-за бумажек, – заметил Квес. – Так что то, что происходит, это в порядке вещей. Если бы нам тоже дали заполнять бумаги, это было бы странно.

– А нам и дали их заполнять, – усмехнулся Софус. – Только не всем нам, а лично мне как ответственному за нас троих. Так что я тоже знатно повозился с бумагами. Конечно, меньше, чем чиновники, но тоже пришлось прочитать немало всего и поставить подписи.

– Можно ставить и не читая. Вам вряд ли подсунули бы что-то плохое.

– Злого умысла ко мне там точно никто не питает, – кивнул учитель, – но бывает, что они по глупости могут написать что-то странное. Тогда мне надо как минимум знать об этой странности заранее. А как максимум – уговорить их переписать документ. Ты же помнишь, как они нас подставляли на той встрече с посланниками?

– Да, это было ужасно! – поморщился Квес.

На этом разговор прекратился сам собой. Все-таки и ученик, и учитель слишком проголодались и теперь хотели поесть то, что лежало на столе, куда больше, чем продолжать разговор. Потом Квес заварил две чашки смолотого кофе и уселся за стол, протянув Софусу одну из чашек. Софус поблагодарил его кивком головы и сделал маленький глоток, после чего начал перекатывать кофе во рту.

Послышался негромкий шум. Сотни ног принялись отстукивать по полу. Служба окончательно закончилась. Люди стали расходиться по домам. В такие моменты храм становился очень напряженным местом. В воротах чудом избегали давки. Люди вспоминали, что им надо сделать что-то еще, и шли против толпы. Кто-то куда-то бежал и пытался до кого-то докричаться через нарастающий шум.

– Сейчас суета доберется и до этой комнаты, – устало проговорил Софус. И он оказался прав. Одна пара ног явно направлялась к ним. Дверь раскрылась, и по лестнице спустился человек в синей мантии. В одном его глазу был монокль, который он напряженно поддерживал мышцами, расположенными вокруг глаз. На голове у него была высокая черная шляпа в форме цилиндра.

– Здравствуйте, уважаемые! – поприветствовал он Софуса и Квеса, но посмотрел только на Софуса. – Вот вам письмо. Там указана вся нужная информация. Вы должны сегодня же отправляться в путь. Отправление поезда будет через два часа.

– Спасибо, конечно, – сказал Софус, беря конверт, – но неужели нельзя было предупредить не за два часа, а как-то заранее? Например, накануне?

– Знали бы вы, какая у нас была спешка, – сказали бы спасибо, что мы предупредили вас за два часа, а не за пять минут, – с раздражением ответил вошедший и уже развернулся, чтобы уйти.

– А вы были на сегодняшней службе? – поинтересовался Софус.

– Полагаю, это мое личное дело, – огрызнулся чиновник и стал подниматься по лестнице.

– А вообще, – продолжал Софус, – при входе было бы правильнее снимать шапку. Я не обижаюсь, просто при встрече с каким-нибудь другим служителем вы можете этим жестом заранее настроить его против себя. А вообще, открытость Идее…

– Да, я знаю, – уже уходя, ответил чиновник и скрылся.

– А если мы не успеем сесть на корабль? – сам не зная зачем, крикнул Квес ему вслед и тут же пожалел об этом: он сам не знал, зачем нарывался на конфликт. Софус осуждающе покачал головой.

Дверь тут же распахнулась снова, и в щель заглянул тот же чиновник. Он еще не успел далеко уйти и все расслышал.

– Лучше бы вам успеть, – напряженно сказал он. – А если вдруг вы не будете успевать, значит, поезд вас подождет.

С этими словами он ушел уже окончательно.

– Вот есть же люди, с которыми меня так и тянет поконфликтовать, – признался Квес.

– У меня таких нет, – ответил Софус. – Но есть люди, с которыми мне просто не хочется иметь диалог. А приходится. Но что же поделаешь. Если я не буду подавать пример нормального общения, то кто же тогда будет? Это часть моей работы.

Софус оторвал край конверта, достал оттуда письмо и, попивая кофе, быстро пробежал его глазами.

– Все как и было запланировано, – объяснил он, откладывая конверт в сторону. – Доедем поездом до Острова Объединения, а там на пароходе по прямой до самых нейтральных вод. Затем сделаем пересадку и – здравствуй, Император, так сказать.

– Как его зовут-то хоть. Этого Императора, – усмехнулся Квес.

– Их правителям запрещено иметь имя. Их жизнь вообще сильно расписана по пунктам, – пояснил учитель. – Его просто зовут Десятым Императором. Догадываешься, как будут звать его сына? – Софус улыбнулся.

– Да уж, имечко такое себе.

– Кстати, это одновременно и титул, и имя. То есть его и правда так зовут, – отметил Софус.

Комната постепенно стала наполняться. В нее входили другие служители, переодевались из золотой парадной одежды в черные мантии и тоже присаживались за стол, чтобы перекусить.

Все пожимали при входе руку Софусу, что явно быстро ему надоело, так как мешало есть.

– Эх, – тяжело вздохнул Квес. – А ведь я только хотел поговорить про Лию!