Тебя родные с честью встретят,

Обильный приготовят пир.[26]

1

Вечером Куй переоделась в цюйцзюй[27] из тончайшего шелка и вместе с Лушэнь проследовала в главный зал. Сяосюй же тем временем помогала готовить кушанья на восточной кухне слугам семьи Гуань.

Крыша главного зала покоилась на длинных деревянных жердях, которые, сойдясь в четырех точках, образовывали купол, напоминавший шапку воина, украшенную перьями горного фазана. Внутренний зал наполовину скрывали четырехстворчатые ширмы, в нем же самом был раскинут багряно-красный полог, снизу доверху расшитый золотыми фениксами, украшенный связками монет и кистями. Внутри зала по обеим сторонам были установлены две лампы, рассчитанные на семь фонарей каждая, но висело на них по одному фонарю. Между ними стояла бронзовая жаровня в форме боба. И лампы, и жаровня были покрыты позолотой и по своей форме и исполнению соответствовали эпохе Шести царств[28]. В те дни клан Гуань ведал государственными жертвоприношениями в Чу, их наделы были плодородны, а дары правителя щедры и драгоценны. Однако вследствие войн и разрушений царство Чу пало, а слава и богатство обернулись запустением, и даже эти позолоченные предметы уже утратили прежний блеск.

Тончайший дым не толще шелковой нити окутывал туманом горящие фонари.

Во время проживания в столице Куй нравилось коллекционировать различные ароматы благовоний из Западного края[29]. Жемчужиной ее коллекции был «аромат воскрешения», завезенный купцами в столицу из Юэчжи. Согласно легендам, ингредиенты для создания этого аромата добывались на морском острове, добыча их была весьма трудной, а запах – весьма специфическим, однако другого такого не существовало во всем мире. После того как палочка догорала, аромат сохранялся на протяжении нескольких дней. И несмотря на то что по цене эти благовония не уступали белому нефриту, Куй частенько отправляла Сяосюй за ними на посольскую улицу Гаоцзе.

В сравнении с этим семья Гуань использовала для благовоний заурядные цветы орхидеи, однако в них были добавлены альпиния галанга и цветы магнолии, которые, будучи соединены вместе, давали гармоничный аромат, который Куй не доводилось слышать прежде.

Хозяин, Гуань Уи, уже был в зале и пригласил Куй занять место, обращенное лицом к столице. Перед креслом стоял лакированный стол, ножки которого были отделаны позолоченной бронзой.

В повседневной жизни во время трапезы Куй не сидела за подобным столом, а ела со столика без ножек, на котором были должным образом расставлены обеденные приборы, посуда и чарки, доверху наполненные вином. Сяосюй следовало на протяжении всего приема пищи сидеть напротив своей хозяйки, почтительно склонив голову, и обеими руками подносить ей столик таким образом, чтобы он все время находился на уровне бровей служанки. По окончании трапезы Куй полоскала рот вином. Если во время приема пищи она была в хорошем расположении духа либо была довольна вкусом, то приказывала Сяосюй поднять голову и при помощи палочек собственоручно кормила ее. Несмотря на то что это добавляло Сяосюй сложности в поддержании баланса, она все равно испытывала радость, поскольку подобный жест со стороны хозяйки можно было расценивать как награду за ее работу. Однако когда Куй бывала не в духе или еда казалась ей невкусной, Сяосюй встречала жестокий прием с ее стороны: последовательно, одно за другим, она выливала на голову служанке остатки кушаний, заставляя ту по-прежнему подносить столик, до тех пор пока гнев девушки не стихал.

На лакированном столе стоял бронзовый соусник, который использовался при подаче мяса. Соусник состоял из двух частей: нижней, представлявшей собой небольшое подобие жаровни, и верхней, на которой располагалось нечто вроде котелка. Требовалось сперва налить соус в котелок, затем разжечь огонь в жаровне, а после поместить в котелок с соусом предварительно отваренное мясо. Такой способ приготовления позволял сохранять тепло, а мясу – обильнее напитаться соусом. Разумеется, в зале было только три таких соусника: один – на столе Куй, другой – на столе опаздывавшего гостя и третий – на столе хозяина дома.

Слева от соусника стояла пустая плоская чаша для вина, рядом с которой лежал лакированный черпачок.

Куй обратила внимание на бронзовый сосуд в виде жертвенного быка, который стоял на полу возле ее стола. Крышка располагалась у быка на спине. Еще в возрасте семи-восьми лет она читала в «Ши цзине» о подобных сосудах, которые издавали мелодичный звук, подобный звону яшмовых подвесок. Однако в Чанъани такие сосуды для вина уже давно вышли из моды, поэтому Куй никогда не видела их своими глазами. Тот сосуд, на который она смотрела сейчас, вероятно, передавался в семье Гуань из поколения в поколение. Девушка не удержалась от мысли, что этот бык с отверстием в спине, казавшийся миролюбивым и покорным, словно он смирился со своей судьбой, чем-то напоминает ей Сяосюй.

Члены клана Гуань, включая супругу главы клана, Гуань Даоши, и дочерей, заняли свои места. Вместе с ними и Юйлинь Куй. Рядом с Лушэнь сидела ее старшая двоюродная сестра Гуань Жоин. Также за столом присутствовала младшая сестра хозяина дома, Гуань Куа, которая прибыла из столицы нескольким днями раньше, чем Куй. Ее сопровождали сын и дочь, которые сидели по обе стороны от матери. Их звали Чжаньши и Хуэйу. Гуань Куа была младше Гуань Уи на пять лет. У нее и ее супруга Чжун Сюаньгуна был еще один сын, пока еще слишком маленький для таких дальних поездок. Чжун Сюаньгун был занят по службе, поэтому тоже не смог приехать. В этом году ввиду плохого самочувствия Гуань Уи не собирался возглавлять церемонию жертвоприношения, поэтому препоручил заботы по ее организации Гуань Куа. За церемониальные танцы ответственной была назначена Цзянли.

Пока гости не собрались в полном составе, хозяева и приглашенные праздно сидели друг напротив друга, занимая себя непринужденной светской беседой. Поскольку Куй прибыла только сегодня и после полудня сразу же отправилась на охоту, то многие увидели ее сейчас впервые, поэтому все обменивались с ней приветствиями.

Весьма кстати покончившая с хлопотами на кухне, Сяосюй вошла в зал и опустилась на колени позади своей хозяйки, чуть наискосок, готовая прислуживать ей за столом. Воспользовавшись стечением обстоятельств, Куй представила свою служанку сидевшим напротив нее гостям и поведала историю ее имени. Все, кто читал «Ши цзин», сочли подобное имянаречение весьма изящным. После этого хозяин представил Куй всех своих родственников.

– Гостя, который опаздывает, зовут Бай Чжишуй. Он уроженец Юньмэна, ему уже исполнилось сорок лет. В молодости он учился в Чанъани, изучал «Ши цзин» под наставничеством Сяхоу Шичана и довольно хорошо усвоил его учение, но так и не смог получить ни должности, ни какого-либо звания.

В то время учение о «Ши цзине» раскололось на четыре направления, из которых официально были признаны только циское, луское и ханьское. Во времена учебы Бай Чжишуя наиболее влиятельным каноноведом считался Хань Ин. В начале правления нынешнего императора учителю Сяхоу Шичана, Юань Гушэну, исполнилось почти девяносто лет, он был уже не в силах добиться признания своего учения, а поколение Сяхоу Шичана было еще молодо и также не пользовалось доверием императора. В результате направление Ци, представленное учителями Бай Чжишуя, постепенно пришло в упадок.

Несколько лет спустя Бай Чжишуй вернулся на родину и начал преподавать классические тексты у себя дома, но так и не добился успеха. В своей научной деятельности он не довольствовался традиционными учениями и постоянно стремился выдвинуть новые идеи. Поскольку он родом из Чу, он неизбежно ссылался на множество мифов и суеверий в своих толкованиях «Ши цзина». В результате его взгляды были восприняты единомышленниками как еретические и его влияние не вышло за пределы Юньмэна.

В последние годы благодаря усилиям Сяхоу Шичана направление Ци вновь стало процветать, но Бай Чжишуй, который подвергался гонениям со стороны каноноведов, все еще не мог извлечь из этого никаких преимуществ.

Когда Куй находилась в Чанъани, она уже слышала о учении Бай Чжишуя. Будучи уэр, она быстро заинтересовалась его идеями. Самой известной работой Бай Чжишуя было его толкование песни «Южные горы возвысились» из раздела «Песни царства Ци». Он считал, что эта песня описывает судьбу старшей дочери и унюй из Ци, которая не может выйти замуж. Хотя Куй не соглашалась с его толкованием, она все же чувствовала, что он понимает ее печаль.

Лошадиное ржание положило конец повествованию Гуань Уи, и в следующее мгновение Бай Чжишуй собственной персоной появился в зале. Он был восьми чи ростом, одет в красно-фиолетовый яньфу[30], волосы собраны в пучок при помощи повязки – от всего его облика веяло величием. Несмотря на то что на лице мужчины играла широкая улыбка, глубокая складка между бровей, казалось, свидетельствовала о том, что его обычная жизнь полна забот и гнетущих дум, вплоть до того, что печаль и озабоченность грозили навеки расползтись от бровей по всему лбу.

С прибытием Бай Чжишуя был дан официальный старт праздничной трапезе.

Гуань Уи отдал приказ слугам наполнить чаши до краев, затем подал первую чашу Бай Чжишую. После этого Гуань Уи приказал наполнить их снова и подал следующую чашу Куй. После того как оба гостя выпили приветственные чаши, Сяосюй также разлила вино по двум чашам, чтобы оба гостя выпили ответную чарку за хозяина дома. После этого почетные гости вместе выпили по чаше вина в честь друг друга, затем к ним присоединились все присутствующие – каждый выпил по чаше вина. После этого Гуань Куа приказала слугам дома Гуань принести цинь[31], Куй, в свою очередь, отдала приказ Сяосюй подготовить сэ[32]. Когда инструменты были готовы, Хуэйу исполнила «Цинъян»[33], а Чжаньши аккомпанировал ей на цине.

Куй знала, что в этом краю данная песня исполняется во время ритуала жертвоприношения, поэтому простым людям не дозволяется исполнять ее во время застолий. Однако она привыкла к подобным нарушениям в своем доме, поэтому нисколько не придала этому значения.

Когда Чжун Хуэйу окончила свою песню, Куй, аккомпанируя себе на сэ, исполнила «Пир у старшего в роде», в котором были такие строки:

Это были строфы из самой любимой песни Куй, которые непременно исполнялись на пирах. В особенности строки «Смерть и погибель не знают особого дня – нам уж недолго сбираться для встречи в твой дом!». Всякий раз, когда она исполняла их, вызывали в ней сильный внутренний отклик. В конечном счете жизнь человека весьма коротка, «люди умирают с незапамятных времен», так или иначе, встречи, пиры и музыка – все имеет свой конец. Сегодняшнее торжество, впрочем, явно нельзя было поставить в один ряд с образом, созданным в песне. Люди, написавшие ее, где они теперь? С тех пор сколько людей пели эту песню, сколько поют ее ныне и сколько споют после?

Как только музыка прекратилась, а вино было выпито, хозяйские слуги внесли в зал дымящийся круглый медный котел без ножек и начали подавать мясо гостям. Сяосюй зажгла огонь в соуснике и принялась макать в него мясо. Язык Куй воспалился от чересчур горячей пищи, но она продолжала есть, не дожидаясь, пока мясо остынет. Судя по вкусу, это была свинина, и, похоже, самая сочная ее часть – с лопатки. Куй про себя поблагодарила хозяина за подобную щедрость, хотя такие простые угощения давно уже не удовлетворяли ее вкусу.

По прошествии времени слуги унесли котел и внесли другой, с ножками, в котором было мясо дичи, которую Куй подстрелила сегодня на охоте. Слуга семьи Гуань нарезал грудку на тончайшие нити и подал почетной гостье, параллельно наполнив для нее уксусницу. Дичь в уксусе пришлась девушке по вкусу. Затем в зал внесли котел с вареным рисом и несколько бочонков с различными соленьями и маринадами. На этот раз Лушэнь сама выложила угощение на лакированное блюдо и подала его Куй, заговорив прежде, чем та успела ее поблагодарить:

– Угощайся, прошу. Это квашеный подсолнечник, каждый сентябрь мы срезаем стебель за стеблем, а затем выдерживаем его в маринаде. Слой воды на поверхности кувшина с маринадом лишает подсолнечник притока воздуха, таким образом, он постепенно доходит и на будущий год сквашивается, становясь хрустящим и освежающим. Мне он больше всего по вкусу именно в таком виде. Не желает ли Сяокуй тоже отведать это лакомство?

В то время квашеный подсолнечник присутствовал практически на каждом застолье, и богатом, и бедном. Постоянно становившаяся предметом подобного рода скучных шуток[35] скучных людей, Юйлин Куй уже давно привыкла к ним и перестала принимать их близко к сердцу.

– Я считаю, – со вздохом ответила Куй, – и ты, и я – мы обе растения[36], так что не стоит нам шутить друг на другом.

Лушэнь ее шутка казалась довольно остроумной, но теперь она почувствовала себя неловко, не стала продолжать и собиралась вернуться на свое место, но в это мгновение Куй схватила ее за рукав.

– Останься. Я с детства не ем себе подобных, и уж если ты сама подняла эту тему с подсолнечником, то будь добра – съешь его, и мы в расчете.

– Себе подобных? – воспользовавшись приглашением, Лушэнь уселась рядом с гостьей и спросила: – А эту Сяокуй можно съесть?

– Эту – нельзя. Неужели ты так меня ненавидишь, что готова разорвать на части собственными зубами? – Хотя Куй заговорила о ненависти, ее глаза лучились улыбкой.

– Можно ли любить человека столь сильно, чтобы желать поглотить его? – парировала Лушэнь. – Есть ли иной способ сделать это, кроме как съесть его?

– Любить человека столь сильно, чтобы желать сделать его своей частью? Интересы Лушэнь весьма любопытны.

– Ну-у… сделать себя частью этого человека – так тоже подойдет.

– А ведь сделать это весьма просто, – усмехнулась немного захмелевшая Куй. – Нужно лишь одолеть своего противника, только и всего. Я имею в виду не физические раны, а раны душевные. Сделать что-то абсолютно неприемлемое, сказать что-то абсолютно невыносимое, и тогда ты оставишь рану на всю его оставшуюся жизнь, таким образом став частью него. – Лушэнь молча выслушала абсурдные рассуждения Куй. – Вот только этого недостаточно. В конечном итоге тот, кто нанес раны, останется самим собой, не став частью другого. Чтобы пойти до конца, нужно самому исчезнуть, и вот тогда оба станут частью друг друга.

– Через собственную смерть стать частью другого? – скривилась Лушэнь. – Неужели существуют люди, которые выражают свою любовь подобным образом? В таком случае в результате такая любовь ничем не отличается от ненависти.

– Ты заблуждаешься, Лушэнь. Это и есть наивысшее проявление любви. В древности мудрые сановники, советники, которые должны были указывать правителю на его недостатки, жертвовали собой, придерживаясь следующей логики – оставить след в сердце правителя собственной смертью, таким образом они достигали цели – указать правителю на его ошибки. Таким был некогда известный военачальник царства Чу У Цзысюй, таким был всем сердцем желавший процветания царства Чу Цюй Юань. Оба покончили с собой, проявив лояльность к правителю и любовь к родине, тем самым сделав свои политические взгляды частью своих правителей.

– Цюй Юань был не совсем таким, как ты утверждаешь…

– В самом деле? – вздохнула Куй. – Ты говоришь так лишь потому, что ничего не понимаешь. Тогда позволь я расскажу тебе, каким человеком был Цюй Юань и какую жизнь он прожил!

2

С самого начала пиршества Бай Чжишуй беседовал с Гуань Уи, вспоминая былые дни. Куй не могла разобрать ни слова из того, о чем они говорили. Однако как только она достаточно громко произнесла последнюю фразу, то тут же привлекла внимание Бай Чжишуя. Более того, беспорядочная застольная беседа стихла – настолько всех гостей привлекли слова Куй.

– Впервые я прочла «Лисао»[37], когда мне было десять лет, и впечатление мое было столь сильным, что я вновь и вновь перечитывала его до тех пор, пока не выучила наизусть. Однако в то время мне ничего не было известно об обстоятельствах жизни Цюй Юаня. Пару лет спустя в столицу приехала чуская унюй и остановилась в нашем доме. От нее я узнала очень многое о жизни поэта, и тогда я поняла, что то, что с самого начала показалось мне понятным, возможно, было истолковано мной неверно. Прошла еще пара лет, тогда я, наконец, ознакомилась с полным собранием сочинений Цюй Юаня и почувствовала, что, возможно, мое первое впечатление, составленное о нем, было самым верным, поскольку при первоначальном прочтении я еще не была знакома со всеми слухами и легендами, ходившими вокруг его судьбы и биографии, и воссоздала образ автора, его жизненный путь и переживания, основываясь исключительно на фактах, изложенных в «Лисао», поэтому мое восприятие имело немало различий с общепринятым представлением о Цюй Юане. Самое большое противоречие, изложенное в биографии Цюй Юаня, – это вопрос его половой принадлежности. По моему мнению, Цюй Юань была не только ученой, но вместе с тем и унюй, участвовавшей в обряде жертвоприношения в царстве Чу.

– Унюй?

В зале раздались удивленные возгласы, а также возгласы возмущения и негодования, вновь стало очень шумно. Куй тем не менее совершенно спокойно кивнула.

– Прежде всего, позвольте мне проанализировать автопортрет Цюй Юаня, составленный на основе его произведений. В «Лисао» автор в большей части пишет о себе как о женщине. Например: «А меня обвиняют в распутстве толпы женщин, полных зависти к верности и красоте моей»[38]. При детальном анализе текста можно обнаружить, что Цюй Юань фактически называет себя унюй. Она пишет: «Мой бесстрашный пример – Пэн Сянь – всегда предо мной»[39] и «Как Пэн Сянь, и я в быстрине речной утону»[40]. Если сопоставить Пэн Сяня, который упоминается в тексте, а также «Сянь, колдун, говорят, ввечеру сюда приходит»[41], то можно предположить, что автор отсылает нас к У Пэну и У Сяню, которые упоминаются в «Ши Бэнь». Оба являются легендарными колдунами: один из них изобрел искусство врачевания, а другой – различные способы ворожбы и гаданий. Все вышесказанное – первое свидетельство того, что Цюй Юань считала себя унюй.

В «Лисао» и других произведениях Цюй Юань часто изображала себя собирающей ароматные травы. В действительности это занятие – удел унюй. Например, «Магнолию срывал я на рассвете, сбирал у вод по вечерам суман»[42] и «Сплетеньем кореньев упавший я плющ подвяжу, деревьям коричным стан выпрямляю в лесу, в пучках ароматных я травы в обитель несу»[43]. Сун Юй в «Девяти рассуждениях» посвятил Цюй Юань такие строки: «А ведь это для Вас, государь, орхидея цвела»[44]. Хотя в «Лисао» есть строки: «Вновь на платье себе я сшиваю листья непорочных кувшинок и лотосов и цветы»[45] и «Мне шпажник цветущий, унизанный крупной росой, плащом стал блистающим, а из цветов орхидей сплел пояс чудесный для талии тонкой своей»[46], – которые означают, что главный герой украшал себя цветами и травами. Однако я всегда полагала, что она собирала так много трав вовсе не для этих целей. В «Ли цзи» есть специальный раздел, посвященный институтам древности, в котором упоминается, что одной из обязанностей унюй было «омовение и натирание благовониями», таким образом, ароматные травы предназначались именно для ритуала омовения. Я полагаю, это и есть истинная причина, по которой главный герой «Лисао» собирает ароматные травы. Это второе свидетельство в пользу того, что Цюй Юань описывала себя как унюй.

Кроме того, в «Лисао» есть следующая строка, в которой главный герой горюет о том, что его любовь принесет ему и его возлюбленной лишь несчастье и беды: «Быть сватом моим я выпи тогда повелел, но выпь мне сказала: „Твое сватовство не к добру“»[47]. Что же означает в данном контексте «не к добру»? Почему сватовство не предвещает ничего хорошего? Причина очень проста – женитьба для главного героя, точнее для главной героини, является табу. Она несет на своих плечах бремя этого запрета, поэтому ее любовь обязательно обернется трагедией. И это третье свидетельство в пользу того, что Цюй Юань описывала себя как унюй.

Традиционным литературным приемом для изображения верного, преданного сановника служит метафорический образ красивой женщины, однако я не считаю, что здесь дело в метафоре, поскольку в этом случае Цюй Юань должен был последовательно изображать себя несчастной красавицей во всех своих произведениях. Но в «Лисао» есть и такие строки: «Высокая шапка главу увенчает мою. Свой пояс нарядный огнем орхидей удлиню»[48]. Здесь он описывает свой наряд как традиционный наряд служилого сословия, сановников и ученых, то есть мужчин. Мы также можем обратиться к стихотворению «Переправляясь через реку» из цикла «Девять элегий».

Цюй Юань признается в любви к «пышным одеяньям», но я не нахожу в этом описании ничего необычного. Она описывает типичный наряд, который был широко распространен среди чиновников царства Чу той эпохи. Однако если представить, что девушка одета подобным образом, то в таком случае для нее это одеяние и в самом деле «пышное»? Иными словами, основным действующим лицом произведений Цюй Юань является не просто унюй, а ко всему прочему унюй, вынужденная с малых лет и до самой старости обряжаться в мужское платье. Если идти по пути традиционной литературной метафоры, то все это лишено всякого смысла. Я не знаю, кто смог бы разгадать все эти метафоры с использованием мужского костюма и узреть в них истинную суть. И раз уж посредством метафоры мы не можем прийти к сколько-нибудь разумным выводам, то в таком случае давайте посмотрим на эти литературные строфы с другой стороны, и тогда боюсь, что все приведенные мной доводы верны. Цюй Юань действительно является унюй, всю жизнь выдававшей себя за мужчину и поднявшейся на самый верх по чиновничьей лестнице!

После того как Куй закончила излагать свою теорию, только Бай Чжишуй заметил, что ее доводы не лишены смысла, Лушэнь же, напротив, выпалила, что с ними трудно согласиться. Услышав это, Куй продолжила:

– Достопочтенные гости не в состоянии согласиться с подобной версией, поскольку ими руководят общеприяныте взгляды на то, что девочка никогда не сможет стать чиновником. Тем не менее Цюй Юань начала свою карьеру в качестве советника трех усадеб, затем была назначена послом в царстве Ци, а кроме всего прочего, принимала участие в составлении законов царства Чу – все это явно не то, чем положено заниматься унюй. Но я прочла «Цзо чжуань», комментарии к краткой хронике о событиях периода Весен и Осеней, и генеалогические записи правителя царства Чу, после чего пришла к выводу, что подобный прецедент мог иметь место в те времена в царстве Чу.

– Сяокуй хочет просветить нас, поданных царства Чу, относительно нашей культуры и обычаев? – не скрывая раздражения, поинтересовалась Лушэнь.

– Разумеется, я не настолько самоуверенна, однако «Цзо чжуань» хранится в секретном архиве, доступ к которому простому человеку получить достаточно сложно. Говорят, что Цзя И был знатоком этой книги, однако я не слышала ни об одном человеке, кому он передал бы свои знания и экземпляр, поэтому я подкупила летописца, потратив весьма немалые деньги, и получила его копию. Несмотря на то что в этой копии были разрозненные цитаты из «Чуньцю»[50], большую часть книги составляли различные сказания и предания. Поскольку по многим из них сохранились достоверные исторические источники, о которых можно навести справки, я одно за другим детально лично проверила все, что было изложено в «Цзо чжуань», и пришла к выводу, что всему написанному в данной книге относительно создания царства Чу можно верить.

Итак, там написано следующее: «В стародавние времена мой предшественник, Сюн И[51], прежний государь, проложил свой путь на гору Цзиншань на телеге с лозняком и в рваной одежде. Останавливался на ночлег в травяной хижине, смиренно переносил тяготы пути, прокладывая путь через леса и горны хребты, исполняя волю Неба, и лишь персиковый лук и терновые стрелы помогали ему в государственных делах». Первая часть описывает трудности основания царства, что легко понять, тогда как слова «лишь персиковый лук и терновые стрелы помогали ему в государственных делах» понять несколько сложнее. На самом деле, в другой части «Цзо чжуань» также упоминается это оружие: «Персиковый лук и терновые стрелы искоренят бедствия». Это означает, что в начале зарождения царства Чу Сюн И не имел никакой другой силы или власти, единственными его помощниками были «персиковый лук[52] и терновые стрелы»[53] для отвращения бедствий, а таже молитвы. Иными словами, царство Чу было основано не на военном могуществе, а на магичском.

Из этого следует, что в то время чуский ван был как светским правителем, так и самым почитаемым шаманом. С момента начала правления Сюн И до начала правления У-вана[54] прошло пятнадцать столетий. В государственном устройстве произошли изменения – за это время в Чу светская политика и религия стали постепенно отделяться друг от друга и статус шаманов заметно понизился, поэтому четвертому по счету правителю династии Чжоу Чжао-вану пришлось провести религиозные реформы, идейным вдохновителем которых был ваш, милостивые господа, предок – Гуань Шэфу, которым я искренне восхищаюсь. Его идеи зафиксированы в «Чуньцю». Я думаю, милостивые господа, вы, разумеется, гораздо лучше меня знакомы с его концепцией «нерушимой связи между землей и небом». Лушэнь, ты знаешь точное значение этого выражения? – Гуань Лушэнь не могла ответить, поэтому Куй продолжила. – «Нерушимая связь земли и неба» фактически означает установление государственной религии. Понятие «порядок, установленный свыше» встречается в «И цзине»[55], и далее я буду использовать это понятие для удобства объяснения. За ним стоит идея разделения жертвоприношений Небу и земле между двумя шаманами, которые подчиняются правителю, и только он может их контролировать. Вот что он сказал: «Чжуан-сюй приказал учредить должность наньчжэна, чтобы наблюдать за небесными светилами и богами. Он приказал учредить должность хочжэна, чтобы наблюдать за явлениями земными и подданными. Восстановил старый порядок и запретил богохульство». Смысл заключается в том, что жертвоприношения небу и земле находятся в ведении двух жрецов, которые одновременно несут ответственность перед правителем, и только правитель может управлять ими. «Небо» и «земля» соответствуют «божествам» и «народу», и право жертвоприношения им сосредоточено в руках правителя. Гуань Шэфу, вероятно, выдвинул эту идею на основании тех обстоятельств, которые существовали в Чу в то время, – полагаю, что многие высокопоставленные сановники держали шаманов дома в качестве личных слуг для совершения жертвоприношений Небу и земле. Подобные частные жертвоприношения можно назвать «неустановленными жертвами». Если ситуация продолжила бы развиваться подобным образом, то государственный ритуал жертвоприношений пришел бы в упадок, что привело бы к ослаблению власти вана, поэтому Гуань Шэфу считал необходимым установить нерушимую связь земли и неба, чтобы вновь взять под государственный контроль ритуалы жертвоприношений и тем самым восстановить единство власти и религии.

– Однако какое отношение все это имеет к ранее сказанному тобой о Цюй Юане? – спросила Лушэнь.

– Не спеши, скоро мы перейдем к этому вопросу, – ответила Куй. – Гуань Шэфу дал подробное объяснение понятию «колдовство». Вот что он говорил: «Если дух народа един, а также исполнен достоинства и честен, то его разум сопоставим с добродетелью, его мудрость простирается повсюду, его будущее ясно, его ум способен проникнуть в суть вещей, и тогда божества могут сходить на мужчин, которые зовутся „си“, и женщин, которые зовутся „у“». Гуань Шэфу утверждает, что у женщин также есть способность общаться с божествами, что является основой его теории. Можно с уверенностью сказать, что, хотя Гуань Шэфу и не объясняет это явно, в его системе государственной религии не может быть лишь двух шаманов, отвечающих за жертвоприношения Небу и земле. Чтобы правитель мог управлять всеми светскими и религиозными делами, необходимо учредить систему управления для всех шаманов страны, определить для них иерархию и распределить между ними обязанности. В то время как унюй, так и нань-у[56] были включены в государственную религиозную систему управления, которая с самого начала развивалась параллельно светской бюрократии. Однако в дальнейшем обе эти системы так тесно переплелись между собой, что в конце концов стали одним целым. Это позволило представителям светской власти занимать религиозные должности, и наоборот. Следовательно, будучи унюй, Цюй Юань вполне могла занимать должности подобные министру и сановнику трех усадеб.

Когда Куй закончила свою речь и обвела взглядом зал, она заметила, что присутствующие опустили головы и пьют вино, не придавая значения ее словам. В этот момент она поняла, что у клана Гуань не только один из предков в прошлом предлагал Чжао-вану идею нерушимого единства неба и земли, но и были предки, которые служили вместе с Цюй Юань. И хотя это уже были дела давно минувших дней и многое позабылось, некоторые семейные истории, не известные посторонним, по-прежнему передавались из поколения в поколение, поэтому рассуждать подобным образом в присутствии членов этого клана было несколько самонадеянно.

Стоило Куй только подумать об этом, как молчавшая все это время Гуань Жоин решила изложить свой взгляд на данный вопрос.

– Точка зрения госпожи Юйлин, вне всякого сомнения, весьма интересна и для человека с моим скромным кругозором действительно очень убедительна. Возможно, вы тоже мечтаете прожить такую жизнь, как Цюй Юань. Тем не менее один из трех аргументов, которые вы привели в пользу того, что Цюй Юань был несостоятелен как унюй, неубедителен.

Когда Жоин говорила, то на ее лице полностью отсутствовала мимика, а тон голоса не выражал никаких эмоций. Ее темп речи был настолько медленным, что собеседнику невольно хотелось поторопить ее, – все это резко контрастировало с веселой и жизнерадостной манерой Лушэнь.

– Вы сказали, что для главной героини «Лисао» любовь и брак являются табу, поэтому ее любовь непременно должна окончиться трагедией. Однако в Чу такого запрета для унюй никогда не существовало. Более того, его не только не было, но и… Впрочем, некоторые темы слишком деликатны для обсуждения в присутствии такого большого собрания, поэтому, если сочтете это удобным, то подойдите ко мне, и я расскажу вам лично.

– Мне обязательно подходить самой? – Куй лениво повернулась к Сяосюй и шепнула ей: – Это довольно хлопотно, поэтому сделаем так: подойди к госпоже Жоин от моего имени и выслушай все, что она хотела мне сказать, затем передай мне.

Сяосюй, не вставая с колен, добралась до места, где сидела Жоин. Со своего места Куй видела, что та прошептала что-то служанке на ухо. Похоже, это была всего лишь одна фраза, но когда Сяосюй ее услышала, то издала тонкий возглас и по инерции зажала рот обеими ладонями.

Когда Сяосюй вернулась на свое место позади Куй, то вид у нее был очень напуганный.

– И все же, все же… все же вам лучше самой поговорить с госпожой Жоин, она сказала такую вещь, которую я не вполне поняла… – робко призналась Сяосюй, невинное дитя, которое ничего не умело скрывать. Поэтому Куй с ее острым умом мгновенно обо всем догадалась.

– Иными словами, чуские унюй весьма распущены?

– Да.

Услышав разговор Куй и Жоин, гости пришли в замешательство. Лушэнь, сидевшая рядом с Куй, тоже почувствовала, как все взгляды сосредоточены на них. Она закрыла лицо и тихо пробормотала:

– Наверное, мне стоит вернуться на свое место…

Сяосюй же взглянула на Лушэнь с горькой улыбкой, в ее глазах читалось: «Простите, моя госпожа всегда такая, прошу, не обращайте внимания».

– В самом деле? Я всегда думала, что в Чу тоже существовали подобные запреты, – заметила Куй. – В «Чуньцю» приводятся слова дочери чуского вана, Цзими, которая сказала: «и потому женам следует держать себя как можно дальше от мужей своих», – я полагала, что подобного рода ограничения для простых женщин для унюй должны были быть еще строже…

– В действительности та самая Цзими, на которую вы ссылаетесь, позже вышла замуж за Чжун Цзяня – предка мужа моей тетушки, поэтому все обстоит не так, как представлялось госпоже Юйлин. В то время Ин была уже захвачена войсками царства У. Тогда Цзими сказала Чжао-вану: «Поскольку я женщина, а мой супруг далеко, Чжун Цзянь возьмет на себя заботу обо мне». На первый взгляд, может показаться: она сказала так потому, что если тот возьмет на себя заботу о ней, то она непременно выйдет за него замуж, чтобы обезопасить свою честь. Однако это был всего лишь предлог – после этого они вместе бежали из захваченной столицы до самого Юньмэна, и все, что они пережили по дороге, далеко не ограничивалось простой заботой… Остальное оставлю вашему воображению…

Когда Жоин закончила говорить, брат и сестра Чжун захихикали, за что тут же получили неодобрительный взгляд своей матери.

«Она настоящая бунтарка, неудивительно, что отец так ее порол», – невольно подумала про себя Куй.

– Похоже, я недооценила древних…

– На самом деле Юньмэн – это не просто охотничьи угодья, как многие считают, у него есть и другие предназначения. Госпожа Юйлин, если вы читали оды Сун Юя – «Горы высокие Тан», «Святая фея», – то должны знать, что в оде «Горы высокие Тан» Сун Юй описал свое путешествие по Юньмэну с чуским Сян-ваном следующим образом: «Однажды наш покойный князь прогуливался здесь, в Высоких Танах. Он утомился, днем уснул. Во сне увидел какую-то женщину. „Я, – говорила она, – служанка величества вашего, князь; я – дева Ушаньской горы и здесь, в Гао Тане, гощу. Я слышала, что государь изволит здесь гулять в Высоких Танах, и я желала бы для него здесь быть подушкой и постелью“»[57]. В оде «Святая фея» есть такие строки: «В ту же ночь он лег спать и во сне имел встречу с той девой святой»[58]. Но о чем же на самом деле писал поэт?

– В самом деле, о чем? – спросила Куй, с любопытством подавшись вперед.

– Со времен Сян-вана до наших дней не прошло и двух столетий, поэтому на этот счет существует много домыслов. В тексте говорится о том, что Сян-вану встретилась фея, но на самом деле это была унюй. Сун Юй пишет: «В ту же ночь он лег спать и во сне имел встречу с той девой святой», – а на самом деле он и унюй… – Темп речи Жоин и ее дыхание немного участились.

«Если эта тема так ее взволновала, – подумала про себя Куй, – если это действительно так, то она полностью соответствует описанию чуской унюй».

– Поэтому, как вы уже поняли, госпожа Юйлин, ваши представления о чуских унюй весьма неточны. У них не просто нет запрета на отношения между мужчиной и женщиной, они гораздо более распутны, чем обычные женщины. – Голос Жоин задрожал, она была на грани обморока. После смерти Гуань Цзии ей не с кем было поговорить, поэтому она уже давно не говорила так много, как сегодня, и никто из присутствовавших на приеме не останавливал ее.

– Тем не менее ваши рассуждения исключают лишь один мой довод. Как я только что сказала, тогда, после прочтения «Лисао», у меня сложилось впечатление, что главная героиня, унюй, была влюблена в чуского вана. Сейчас эти предположения тем более не кажутся мне ошибочными, и я полагаю, что есть много косвенных подтверждений в пользу этой трактовки.

– Порой, чтобы воплотить в жизнь идеал сильного и процветающего государства, унюй, заботящиеся о благе и процветании своей страны, вынуждены идти на жертвы… Я тоже это понимаю! – Во время их беседы Жоин держала в левой руке чашу для вина, которая сначала была наполнена до краев. Когда Жоин говорила, вино от колебаний ее руки разлеталось во все стороны, отчего ее рукав был уже насквозь мокрым, а чаша почти опустела. Однако Куй не обратила на это внимания, иначе она бы уже сменила тему разговора.

– Я восхищена вашими взглядами, сестрица Жоин. Я полагаю, подобная точка зрения была сформирована вами не на ходу, а в результате многолетних размышлений. Обычным людям, вероятно, трудно принять такие взгляды. Не знаю, делилились ли вы с кем-нибудь еще своими мыслями…

– Да, – перебила ее Жоин. – С моим отцом… С моим покойным отцом.

– Он смог вас понять?

– Возможно, он был просто не в состоянии понять, – ответила Жоин. При этих словах выражение ее лица нисколько не изменилось, но слезы градом хлынули из ее глаз, орошая подол ее одежды.

В этот момент сидевшая рядом с ней Цзянли помогла ей подняться на ноги.

– Жоин слегка захмелела, я отведу ее домой, – невозмутимо сказала Цзянли, которая, вероятно, давно привыкла к частым сменам настроения Жоин. Пожалуй, можно было утверждать, что вся семья давно привыкла к ее болезненному состоянию, а Жоин давно привыкла к тому, что ее родные с пониманием относятся к ней.

– Госпожа Юйлин, я все поняла, – сказала Жоин, стоя спиной к Юйлин Куй, поскольку Цзянли уже вела ее в сторону выхода. – Неужели это табу наложено на вас, циских унюй?

Юйлин Куй не ответила. Жоин не стала спрашивать еще раз. Оттолкнув Цзянли, она шагнула за порог и скрылась из виду во тьме ночи. Цзянли, совершенно не обеспокенная таким развитием событий, последовала за ней.

– Итак, госпожа Юйлин – циская унюй, – вздохнул Бай Чжишуй. Несмотря на то что он слышал ее имя от посланника семьи Гуань, сейчас он впервые узнал о ее жизненных обстоятельствах и сразу понял, какую судьбу они предполагают. – Даже если так, вы все еще можете надеяться на счастье. Согласно моим исследованиям, в «Ши цзине» также есть упоминания о браках унюй. В разделе «Малые оды» есть ода «Радость новобрачного». Согласно моему анализу, унюй, о которой говорится в тексте, тоже была связана запретом выходить замуж…[59]

– Я сейчас очень счастлива, – перебила Куй собеседника со своей вечной улыбкой, полной одиночества. – Хотя я и завидую чуским унюй, я не собираюсь предавать свой род. Возможно, когда-нибудь я встречу человека, который заставит меня позабыть об обязанностях унюй, возможно, ради этого человека я пойду на клятвопреступление, на меня падет проклятие предков, из-за этого человека моя душа сгорит дотла и станет черной. Но я еще не встретила его и, пожалуй, никогда не встречу, поэтому мне все равно, что говорится в «Ши цзине» и есть ли у меня надежда на счастье, я только хочу… только хочу… – Сяосюй вовремя наполнила кубок хозяйки вином, и та осушила его до дна одним глотком, а затем погрузилась в молчание. Бай Чжишуй тоже молчал, опустив голову, он разглядывал узор на лакированном подносе.

3

– Я хотел бы задать уважаемым ученым гостям несколько вопросов о божествах. Хотя мне известно, что конфуцианцы не признают сверхъестественные силы, духов и призраков и все разговоры о них сейчас сводятся к цитированию конфуцианских канонов, в противном случае говорящих могут посчитать еретиками, – заговорил Гуань Уи с Бай Чжишуем, уводя разговор в сторону предстоящей церемонии жертвоприношения, чтобы разрядить обстановку. – Клан Гуань некогда ведал государственными жертвоприношениями главным чуским божествам в царстве Чу. Верховным из них был Верховный Владыка Дунхуан Тайи, затем – бог солнца Дунцзюнь, покровитель царского дворца, ведающий жизнями Сымин, божество облаков Юньчжун, бог реки Сян Сянцзюнь, жена бога реки Сян Сянфужэнь, бог гор Шаньгуй и горные духи, а также души людей, павших за родину. Поэма Цюй Юаня «Девять напевов» была написана на основе чуского пантеона. Изначально я полагал, что Дунхуан Тайи является уникальным божеством Чу, однако я слышал, что сейчас при дворе ханьского вана верховным божеством, которому приносят жертвы, также является Тайи. В Чанъани церемонию жертвоприношения Дунцзюню и Юньчжуну проводят не чуские жрецы, а жрецы из царства Цзинь. Меня это крайне удивило, поэтому я хотел спросить вас…

– Когда я учился в Чанъани, я изучал некоторые вещи, связанные с жертвоприношениями, но моя основная специализация – это «Ши цзин». Ритуалы я изучал весьма поверхностно, так что боюсь, что не смогу ответить на ваши вопросы. Однако похоже, что госпожа Юйлин хорошо разбирается в канонах и ритуале и, вероятно, имеет свое мнение по этому поводу? – элегантно передал Бай Чжишуй слово сидевшей рядом Куй по вопросу, в котором не разбирался.

– Возможно, я выпила лишнего, поэтому не знаю, как сходу ответить на этот вопрос, – ответила Куй, – а потому прошу о снисхождении и вашем великодушии, для того чтобы потратить немного вашего времени и разобраться с пантеоном ныне правящей династии, а также ритуалом государственных жертвоприношений, и, таким образом, вопрос о Тайи решится сам собой. Что касается цзиньских жрецов, проводящих церемонии жертвоприношений Дунцзюню и Юньчжуну… Весьма сожалею, но мне самой не очень понятно, почему так происходит. Такой порядок установил Гао-цзу[60]. Возможно, это отголоски наследия эпохи Цинь. Одно можно утверждать с уверенностью – Тайи, Дунцзюнь и Юньчжун не являются уникальными чускими божествами, а представляют собой божеств, которые были повсеместно распространены в период Чжаньго.

Слова Юйлин Куй словно умаляли уникальность верований царства Чу, что несколько огорчило Гуань Уи, но он внутренне «оправдал» свою гостью, будучи человеком воспитанным. В конце концов, она еще всего лишь юная девушка, ровесница его младшей дочери. Однако следующие слова Куй доказали, что Гуань Уи недооценил свою гостью.

– Тайи, известный также как Даи, иногда для краткости именуется Тай. Жертвоприношение ему, как верховному божеству, началось с ныне правящего двора. До этого наивысшими божествами ханьского императорского дома были пять легендарных императоров: Бай-ди, Цин-ди, Хуан-ди, Чи-ди, Хэй-ди. До пятого года правления императора У-ди под девизом Юаньшоу в уезде Бао провинции Шаньян жил даос по имени Мюцзи, который предложил нынешнему императору провести жертвоприношение Тайи и предложил методы проведения церемонии. Он сказал: «Небесный бог, величайший из всех, – это Тайи, Тайи помогает пяти императорам», – что означало, что он считал Тайи высшим божеством, правящим легендарными императорами. Правитель принял его предложение и в юго-восточной части Чанъани установил алтарь для жертвоприношения Тайи. Это было первое жертвоприношение Тайи, проведенное на государственном уровне.

Второе жертвоприношение состоялось в качестве дополнения к первому. Кто-то из советников сказал, что в древности Сын Неба приносил жертвы «триаде», то есть Небу, Земле и Тайи. Тогда нынешний правитель приказал верхновному жрецу провести такую церемонию жертвоприношения на ранее установленном алтаре.

После этого кто-то снова предложил новый метод жертвоприношения, который был принят императором, и жертвоприношение было совершенно рядом с ранее установленным алтарем. Этот метод предполагал жертвоприношение не только Тайи, но и одновременно с ним Желтому императору Хуан-ди, Минъяну, Масину, владыке гор Гаошаньцзюню, Уицзюню, Инь и Ян, а также другим духам. Это было уже третье жертвоприношение Тайи.

На пятом году Юаньшоу, когда император только выздоровел после тяжелой болезни, он основал храм бога долголетия и принес жертвы божествам. Среди божеств наивысший статус имел Тайи, за ним – Тайцзинь, Сымин и другие боги. Это было четвертое жертвоприношение Тайи.

На пятом году императора У-ди под девизом Юаньдин император приказал верховному жрецу установить алтарь Тайи во дворце Ганьцюань, согласно заветам Мюцзи. Алтарь состоял из трех уровней, а алтари, посвященные пяти императорам, располагались вокруг алтаря Тайи. В тот год, на зимнее солнцестояние, император лично совершил жертвоприношение Тайи. Говорят, что той ночью светило яркое сияние и желтый свет поднимался к небесам. Это было пятое жертвоприношение Тайи.

После наступления осени император готовился к походу против государства Наньюэ, и для этого снова молился Тайи. На этот раз он также приказал создать «победоносное знамя», на котором изобразил Тайи и три главных созвездия. Знамя нарекли «духовным знаменем». Во время церемонии жертвоприношения главный летописец держал его обращенным в сторону врага. Это было шестое жертвоприношение Тайи.

Наконец, на пятом году правления императора У-ди под девизом Юаньфэн император приказал построить храм предков на юго-западе уезда Гао в соответствии с чертежами, созданными Гунъюем. Я не стану утомлять вас описанием самого храма, но о божествах, которым приносят в нем жертвы, пожалуй, стоит сказать. Главным божеством является первый император династии Хань, Гао-цзу, наряду с ним – Тайи, пять легендарных императоров и божество земли Хоу-ту. И это было седьмое жертвоприношение Тайи.

Слушая Юйлин Куй, гости переглядывались в полном недоумении.

– Все эти жертвоприношения можно разделить на три категории, – продолжила Куй. – Во-первых, третье и четвертое жертвоприношения. В них крайне сложно отследить, какое положение занимает Тайи, а методу жертвоприношения, похоже, не достает основательности. Я подозреваю, что все эти методы – это результат хаотичного смешения даоских верований, народных верований, поэтому мне крайне сложно сделать какие-либо определенные выводы.

Оставшиеся пять жертвоприношений можно разделить на две категории. В первой Тайи обладает статусом наивысшего божества. Таковы, в частности, первое, пятое и седьмое жертвоприношения. Во время третьей церемонии наряду с Тайи жертвы были принесены также пяти легендарным императорам, а он рассматривался как их верховный владыка. Поскольку каждый из пяти легендарных императоров сам по себе является божеством, то в данном случае статус Тайи можно рассматривать, согласно выражению Мюцзи, как «Высшего небесного божества». Во второй категории, а именно во второй и шестой церемониях, Тайи является частью «триады», и вот на это нам следует обратить внимание. Так как в шестой церемонии фигурируют и созвездия, можно предположить, что Тайи – название звезды. И в сочетании со второй церемонией жертвоприношения все это в сумме дает нам Тяньи, Дии и Тайи.

Сяокуй пригубила вино и продолжила:

– Обратимся к астрономии. Я полагаю, что оба этих «Тайи» имеют непосредственное отношение к звездам над нашими головами. В первоначальном представлении Небом управляли Солнце и Луна, а статус звезд был почти что равен статусу Луны и Солнца.

Позднее была сформирована система гадания Тяньгуань, в соответствии с которой небо разделено на пять частей: центр, восток, юг, запад и север, которые, в свою очередь, соответствуют различным явлениям в мире. Например, центр символизирует дворец императора. Согласно представлениям астрологов, Полярная звезда на самом деле находится не в центре небосвода, а немного севернее, поэтому ее еще называют Северной звездой. Конфуций сказал: «Кто управляет при помощи добродетели, того можно уподобить Северной Полярной звезде, которая пребывает на своем месте, а остальные звезды с почтением окружают ее». Из-за ее особого статуса ее еще иногда называют «императорской звездой». Таким образом, можно предположить, что эта звезда и есть Тайи…

– Но, – перебила ее Лушэнь, – разве ты не сказала перед этим, что Тайи – это одна из трех звезд?

– Действительно, ты весьма сообразительна. Три звезды в данном случае – это Тяньи, Дии и Тайи.

– Но ты только что говорила о Полярной звезде…

– Это тоже Тайи.

– Как может быть два Тайи? – спросила Лушэнь и, обмакнув палец в вино, нарисовала на столе одну большую и три маленьких звезды, а всего – четыре.

Юйлин Куй взяла ее руку и обвела квадратом три маленькие звездочки.

– Три маленьких звезды вместе представляют собой то, на что раскололась Тайи, хотя говорить так не совсем верно. Как бы это выразить…

– Похоже, в твоих рассуждениях дальше мы не продвинемся ни на шаг. Связь между Тайи и тремя звездами не до конца ясна тебе самой.

– Хорошо. Позволь мне продолжить и подкрепить мои рассуждения фактами. В «Ли цзи» написано: «Потому-то ритуал должен исходить из великого единого, которое, делясь, образует небо и землю; в своем круговращении являет светлое и темное; изменяясь, дает четыре времени года; расщепляясь, создает души и духов; ниспосланное им именуют дарованием; управляется же оно небом». «Великое единое» в данном контексте и есть Тайи, который, похоже, является не просто небесным божеством. Упоминание его должности на небесах подразумевает, что он управляет небом, следовательно, он должен быть на уровне выше небес. Согласно Лаоцзы, «Небо следует Дао» – возможно ли, что под Дао он подразумевает Тайи? Я думаю, это можно понять и так. Согласно Конфуцию, «Небо и Земля разделены». Можно предположить, что именно Тайи разделяет их, поэтому Тайи – это своего рода хаос, существующий между Небом и землей. Этот полный первозданного хаоса Тайи распался, породив Небо и землю, но одна его часть осталась существовать в виде божества.

Таким образом, первоначальному Тайи соответствует Полярная звезда, а Небо, земля и духи соответствуют Трем звездам, включая Небо, землю и самого Тайи.

Сидевший рядом с Куй Бай Чжишуй разразился овациями, Лушэнь посмотрела на Куй взглядом, полным восхищения.

– Но, госпожа Юйлин, все приведенные вами доводы не имеют никакого отношения к моему вопросу. – Гуань Уи, как представитель старшего поколения, не преминул подчеркнуть этот момент.

– Мы непременно дойдем до него, – с характерной интонацией произнесла Куй. – Но, откровенно говоря, мне немного стыдно, ведь я запамятовала, в чем заключался ваш вопрос…

«На самом деле, я тоже не помню…» – Несмотря на то, что Гуань Уи размышлял над тем, чтобы ответить подобным образом, так как этот ответ соответствовал действительности, как глава клана, он не мог позволить себе произнести такие слова. Лушэнь тоже не могла вспомнить, о чем ее отец спрашивал Куй. Сяосюй тоже ощущала всю неловкость положения, но ее статус не позволял ей вмешаться. И несмотря на это, Сяосюй все же задала вопрос. Иногда, даже зная, что это вызовет неудовольствие хозяйки, она предпринимала те или иные действия, чтобы отвлечь ее внимание.

– Барышня, я не совсем поняла… – Сяосюй робко потянула Куй за одежду и продолжила: – Тайи, о котором вы только что говорили, – это Полярная звезда, однако Тайи, о котором говорил господин, – Верховный Владыка Востока. Один – на севере, другой – на востоке, разве они одинаковы?

– Вот ведь болтунья! – Куй повернулась и ущипнула Сяосюй за щеку. – Однако любопытством ты вся в свою госпожу. Значит, я не зря выбрала тебе имя из песни «Ши цзина».

– Я полагаю, болтовней она тоже пошла в госпожу, – засмеялась сидевшая рядом Лушэнь.

– Барышня говорила не так много, как я, – попыталась опровергнуть слова Лушэнь Сяосюй, чем вызвала смех всех присутствующих в зале. Девушка покраснела и смущенно опустила голову.

– Что ж, в таком случае я окажу своей служанке особую услугу. Во всей Поднебесной, наверное, не сыщется такой понимающий хозяин, как я.

В душе Куй была довольна действиями Сяосюй, ведь ей удалось разрядить напряженную атмосферу, однако она не могла этого показать и должна была четко обозначить границу между хозяином и слугой, поэтому она наклонилась к Сяосюй и прошептала: «После того как вернемся домой, я как следует проучу тебя».

Сяосюй молча кивнула, однако она совсем не боялась. Ее робость объяснялась тем, что она стеснялась говорить перед таким большим собранием. Она понимала, что Куй время от времени бывает свирепа лишь для того, чтобы обозначить свое положение хозяйки.

– Все сказанное далее – это исключительно лишь мои предположения, которые, боюсь, я не смогу подкрепить никакими доказательствами. Однако на основании почерпнутых мной знаний из литературы и обычаев можно сделать определенные выводы. Я считаю, что с течением времени взгляды людей на иерархию божеств в разных областях изменились, и поэтому статус Тайи также должен был измениться. Причины этого я уже назвала…

– В самом деле? – Лушэнь по-прежнему не могла ничего понять, глаза Сяосюй тоже светились от любопытства.

– Я разве не говорила об этом ранее? Изначально, в представлениях наших предков, небесными владыками были Солнце и Луна, а звезды считались чуть ниже по статусу. Однако после формирования системы Тяньгуань это представление изменилось и Полярная звезда стала владыкой небес. На самом деле, речь идет о двух моделях верований: первая может быть названа «культом Солнца», а вторая – более знакомым нам «культом звездного неба». В «И чжуане»[61] сказано: «Император восходит из Чжэнь», а также: «Чжэнь – это восток». Иными словами, император восходит с востока. Этот «император», думается, символизирует Солнце. Таким образом, для поклоняющихся Солнцу чусцев Тайи является верховным божеством, Владыкой Востока. В то время как в «культе звездного неба» верховным божеством является «императорская» Полярная звезда.

– Но, госпожа Юйлин, – Гуань Куа, которая должна была руководить церемонией жертоприношения, не удержалась и вмешалась в разговор, – чусцы поклоняются Дунцзюню, а не Дунхуану. Похоже, в ваших рассуждениях есть противоречие…

– Изначально чусцы поклонялись Дунцзюню, но затем статус Дунцзюня постепенно померк и его сменил Тайи, которого также называли Дунхуан. Я всегда считала, что Дунцзюнь первоначально был Дунхуаном. Когда я прочитала «Девять напевов», то сразу не поняла, почему сначала поется напев Дунхуану и только потом Дунцзюню. Если задуматься, то, возможно, это тоже неплохое объяснение.

– Возможно, вы правы. На самом деле долгое время Дунцзюню поклонялись как второстепенному по отношению к Тайи богу, но после внимательного прочтения «Девяти напевов» я тоже думаю, что его статус должен быть особенным, – с этими словами Гуань Куа продекламировала «Дунцзюнь» полностью:

– Удивительно, что в соответствии с «Девятью напевами» во время церемонии жертвоприношения владыке Дунхуану используют барабан, юй[63], сэ. Для церемонии жертвоприношения владыке Дунцзюню используют сэ, барабан, колокол, чи[64], юй – пять музыкальных инструментов. Я не знаю, что это может означать, но возможно, что в более ранние времена Дунцзюнь все же был главным божеством.

– Но, тетушка, – спросила Лушэнь, – насколько можно доверять «Девяти напевам»?

– Я не знаю, но более надежного источника просто не существует, – ответила Гуань Куа. – Записи о жертвоприношениях в Чу утеряны, и иных свидетельств не осталось.

– Я считаю, что «Девять напевов» – надежный источник, – заметила Юйлин Куй. – Цюй Юань написала их после изгнания, когда жила между реками Юань и Сян. Местные жители верили в духов и любили жертвоприношения, которые обязательно сопровождались песнями и танцами. Цюй Юань собрала эти примитивные тексты и на их основе написала «Девять напевов». Конфуцианцы говорят: «Когда ритуал утерян, то его следует искать в народе». Возможно, что жертвоприношения, которые уже утеряны в столице, сохранились в удаленных районах, поэтому я считаю, что «Девяти напевам» можно доверять, и, по крайней мере, при исследовании традиционных ритуалов Чу нельзя игнорировать этот текст.

– Мудрецы древности едва ли сравнятся с госпожой Юйлин, – восхищенно заметила Гуань Куа. – Я изучала каноны и ритуалы достаточно глубоко, но по сравнению с вами я чувствую себя весьма некомпетентной. Если бы только было возможно, я бы хотела, чтобы Лушэнь следовала за вами всюду, впитывая вашу мудрость.

– Тетушка, ну что вы такое говорите… – начала было Лушэнь, но тут же прикусила язык, поскольку в действительности она хотела уехать вместе с Куй из Юньмэна.

– Я тоже хочу быть вместе с Лушэнь, – честно ответила Куй. – По правде говоря, я хочу забрать ее с собой в столицу.

– Сяокуй… – Подобный ответ превосходил все самые смелые мечты Лушэнь. Однако ее отец выступил против. Лушэнь отвела от него взгляд.

– Уже поздно, и праздник вот-вот закончится, на сегодня все. Если вы продолжите, боюсь, это испортит общее впечатление. – Гуань Уи поднялся с выражением неудовольствия на лице. – Я отведу гоподина Бая в его покои, вы можете последовать нашему примеру.

Бай Чжишуй тактично встал из-за стола, и мужчины покинули зал.

Глядя в спину отца, Лушэнь, захлебываясь рыданиями, повалилась на Сяосюй, спиной к Куй. Вероятно, она не хотела, чтобы надменная Куй видела ее лицо в таком состоянии.

– Будет чудесно, если сестрица Лушэнь сможет сопровождать барышню, – увещевала ее Сяосюй, а ее слезы капали на волосы Лушэнь. – В конце концов, я всего лишь служанка, мой удел – подметать да стелить постель. Если мне придется служить еще одной хозяйке, то для меня не имеет значения, как это будет тяжело, лишь бы барышня была счастлива. Несмотря на то что мы недолго знакомы, я вижу, что барышня счастлива в вашем присутствии, даже я сама…

– Посмотрим. Перестаньте плакать вы обе. Если я не ошибаюсь, то сегодня Лушэнь уже плакала на охоте, хотя в слезах нет ничего дурного. Иногда они являются преведвестником чего-то хорошего. Как сказано в «И цзине»: «сначала плачь, потом смейся», – вздохнула Куй. – Не знаю, легла ли уже спать Жоин, но она вела странные речи, и я хотела бы принести ей свои извинения. Лушэнь, проводи меня.

Поддерживаемая Сяосюй, Лушэнь поднялась на ноги. Ее лицо и одежда были мокры от слез.

– Куда ты так торопишься, Куй? Не могла подождать, пока я закончу плакать?

– Идем, Сяосюй, – приказала Куй, проигнорировав возмущение Лушэнь. – Очень жаль, но мы вынуждены откланяться.

– Ступайте и передайте от меня привет Жоин. Бедное дитя, – вздохнула Гуань Куа. – Она ведь тоже не может покинуть Юньмэнцзе. Лушэнь, Чанъань – прекрасный город, когда я переехала туда, то была очень счастлива. Несмотря на то что Юньмэн всегда остается в моем сердце, я не хотела бы состариться и умереть здесь. Я найду способ уговорить твоего отца. Хотя он немного упрям, он разумный человек и не станет противиться счастью собственной дочери.

– Спасибо, тетушка, но в этом нет необходимости. Я собираюсь подчиниться его воле. У меня как у личности нет ни сильных сторон, ни реальных предпочтений, мне не в чем проявить себя. Сестрица Цзянли в совершенстве владеет игрой на музыкальных инструментах, сестрица Жоин в совершенстве постигла ритуал жертвоприношения. Все, что я могу сделать, – это проявить сыновнюю почтительность![65] Это единственная ценность, которую я собой представляю в этом мире!

Услышав это, Куй отвесила Лушэнь пощечину и, ни слова не говоря, выволокла ее за руку из зала.

– Простите, моя хозяйка всегда такая и, вероятно, уже не изменится, – до некоторой степени с гордостью за Куй обратилась Сяосюй к Гуань Куа и быстро покинула зал.

Гуань Куа лишь улыбнулась и покачала головой, поскольку знала, что ей не постичь мысли нынешнего молодого поколения.

4

Три молодых девушки неспешно прогуливались по росе в сиянии лунного света. В сравнении с летним и зимним небом звезды весной выглядели далекими и безмолвными. Бормотание и жужжание насекомых неотрывно сопровождало девичьи шаги, но мелодию было не разобрать. После резни, случившейся четыремя годами ранее, Гуань Уи перевез свою семью глубже в долину. Члены семьи проживали вместе. Зимой они собирались в главном дворе, жгли костры и тренировались в стрельбе из самострела, чтобы всегда быть готовыми противостоять угрозе внезапного нападения горных хищников, которые время от времени спускались в долину, чтобы поохотиться. С тех пор из долины во внешний мир вела только одна дорога, которая, впрочем, тоже время от времени исчезала под воздействием больших снегов или сильных дождей.

Куй недоумевала, как при таких условиях семья Гуань способна поддерживать свое существование и зарабатывать на жизнь, поэтому днем она задала этот вопрос Лушэнь. Та тоже была не в курсе.

Куй предположила, что предки семьи Гуань оставили им в наследство некое доходное дело за пределами долины. Для него семья наняла управляющего, который большую часть дохода высылал им в эту горную местность.

Что касается причины, по которой клан Гуань вел отшельнический образ жизни, Лушэнь пояснила, что ее род следует идеалу древних предков «удалиться от мира и жить в глуши», которые не пожелали гнаться за чинами на государственной службе при дворе Цинь, предпочтя уединенную жизнь в горной местности. У последующих поколений уже не было причин жить вдали от мирской суеты, однако отпрыскам древнего рода царства Чу было негде осесть в эпоху династии Хань. В результате на протяжении последних более чем сотни лет старший сын этой ветви рода Гуань постоянно менял место жительства, постепенно все дальше удаляясь от светской суеты, и боковая ветвь продолжала удаляться от Юньмэна.

– Я слышала, что твой отец в молодости был довольно легкомысленным человеком. Уверена, ему доводилось бывать во многих богатых и красивых городах, – заметила Куй, – в противоположность своей дочери, которая к семнадцати годам еще ни разу не была в Цзянлине. Это уж, пожалуй, слишком. Хоть я и чту конфуцианские каноны, но совершенно не желаю смотреть на то, как ты жертвуешь собственным счастьем и будущим ради такого абстрактного понятия, как «сыновняя почтительность».

– И поэтому ты решила добить меня?

– Именно. Сейчас, пока старших нет рядом, я могу позволить себе говорить все, что вздумается. Лушэнь, будучи старшей дочерью семьи Юйлин, я в изобилии имею столько всего, что простому человеку даже и представить себе сложно, о чем он может только мечтать, поэтому я не особо сожалею о том, что мне недоступны какие-то радости простых людей. Все эти предметы роскоши, атрибуты статуса, о которых они так мечтают, для меня – атрибуты повседневной жизни. Учиться у известных представителей конфуцианства, брать уроки музыки у чиновников Музыкальной палаты, путешествовать с тороговыми караванами семьи Юйлин – все это часть моего привелигированного положения. Если я решу нарушить запрет и последовать за простым человеческим счастьем, доступным простолюдинам, это будет означать, что я лишусь всех благ в одночасье. Поэтому, тщательно все взвесив и обдумав, я выбрала свой нынешний образ жизни. Но скажу тебе по секрету: если бы в один прекрасный день мне все это наскучило, то, возможно, я предала бы свою семью, нарушив родовые заповеди.

– Барышня, вы это серьезно? – вмешалась шедшая позади них Сяосюй.

– Какая разница, серьезно я или нет? Это вообще не твоего ума дело. Как бы я ни поступила, какой бы путь ни избрала в будущем, пусть даже нарушила родовые заповеди и стала непочтительной дочерью, твой удел в любом случае – прислуживать мне. Таков твой долг служанки.

– Но ведь барышня не отречется от своего долга унюй?

– Ты давно не получала пощечин? – поинтересовалась Сяокуй, потирая ладони. В душе она знала, что служанка задает подобные вопросы только из-за беспокойства о собствнной участи, ведь она тоже была родом из царства Ци и, похоже, верила в то, что нарушившая запрет унюй навлечет на всех несчастье.

– Барышня, я не понимаю, – честно призналась Сяосюй. – Ваши братья то и дело говорят о «почтительных сынах древности», ваша младшая сестра считает себя образцом «добродетельной госпожи древности», а сами вы только что сравнили себя с «добродетельной унюй древности». Иными словами, у каждого в семье есть некий идеал и пример для подражания. Что до меня, то я в самом деле не знаю, как должно поступать. Под вашим руководством я прочла лишь «Канон сыновней почтительности» и «Лунь Юй»[66], но в них нет упоминаний о людях моего положения и статуса, и я не знаю, есть ли книги, в которых бы они были. И поэтому, поэтому…

– Поэтому что?

– И поэтому скажите, как должно поступить. Если вы пойдете против всех, нарушите волю своей родни, то что должна буду сделать я? Безоговорочно поддержать вас, выступив на вашей стороне, или же попробовать усовестить вас, не боясь при этом, что меня за это отстегают плетью?

– А это уж тебе решать.

– На самом деле я тоже не понимаю, – вмешалась Лушэнь, – каким человеком следует стать мне…

– Такого рода вопросы каждый решает сам.

– Сяокуй, чего ты ждешь от самой себя?

– Я не могу подобрать слов, чтобы ответить на этот вопрос, – строго ответила Юйлин Куй. – Могу только показать тебе. Продолжай наблюдать за мной, и ты увидишь. На самом деле с первого мгновения нашей первой встречи ты уже наблюдаешь мои поступки, которые отвечают на твой вопрос. Лушэнь, ты понимаешь, о чем я? Во многих случаях действия гораздо красноречивее пустой болтовни.

– Но…

– Если хочешь, мы можем уехать отсюда прямо сейчас. Никто и никогда не смел приказывать мне, только я отдаю приказы другим. Но сегодня, в исключительном порядке, я позволю тебе отдать мне приказ. Эта возможность дается тебе только один раз и только для того, чтобы приказать мне: «Пожалуйста, немедленно забери меня из Юньмэнцзе!» Иных приказов я не приму. Если ты боишься бежать ночью, тогда дождемся утра, хорошо. Итак, если ты отдашь мне такой приказ, я беспрекословно тебе подчинюсь, – решительно заявила Юйлин Куй.

– Позвольте и мне приложить все мои ничтожные силы, – почтительно добавила Сяосюй.

– Прости, мне нужно время подумать.

– Время – непозволительная роскошь. Прошу, ответь сейчас же. Только так я пойму твои истинные намерения.

– В таком случае я вынуждена отказаться, – вздохнула Лушэнь. – Хотя я, в самом деле, искренне хочу посмотреть мир за пределами Юньмэнцзе, здесь есть достаточное количество вещей, которые я не могу бросить, поэтому я все же останусь здесь. К тому же если мы действительно сбежим, репутация Сяокуй будет навсегда погублена. Так что, возможно, твое столь горячее желание нельзя осуществить прямо сейчас, поэтому невозможно будет ответить твоим решительным поступком на вопрос, который я только что задала. И потому того, что есть сейчас, вполне достаточно. Как только сестры Цзянли и Жоин покинут отчий дом, я останусь, чтобы продолжить род Гуань.

– Возможно, это правильный выбор, который, по крайней мере, не таит в себе никакого риска. Временами мне кажется, что жить в реальном мире очень сложно: если в молодости совершить что-то непоправимое, то потом будешь жалеть об этом. Однако если ничего не делать, то все равно будешь сожалеть, поэтому какой бы выбор ты ни сделал, ты в равной степени что-то приобретешь, но и что-то потеряешь.

– Прости, я откажу тебе.

– Я пошутила, – рассмеялась Куй. – Я не буду столь безжалостна, чтобы дать тебе только один шанс. До церемонии жертвоприношения я так или иначе буду в Юньмэнцзе, и если ты изменишь свое решение, то я по-прежнему буду готова принять твое согласие. Но все же постарайся решить как можно быстрее, чтобы мы с Сяосюй успели заранее все подготовить.

– Если я попрошу тебя забрать меня отсюда, то тебе это тоже не принесет никакой пользы. Такие никчемные люди, как я, способны только доставлять хлопоты.

– Позволь мне открыть тебе одну тайну, – сказала Сяокуй, повернувшись так, что луна освещала ее лицо лишь наполовину. – На самом деле история семьи Юйлин началась с торговли людьми. И по сей день потомки рода несут на своих плечах обязанность по соблазнению невежественных молодых девиц, вынужденные ежегодно выполнять установленную норму. Я слышала, что раньше в царстве Чу было принято считать началом года апрель. Так вот в семье Юйлин тоже подводят итоги прошедшего года в апреле. Откровенно говоря, в этом году моя норма все еще не выполнена, мне нужно обманом заманить такую же наивную, почти до глупости, юную девицу, как Лушэнь, в столицу, чтобы продать ее там, поэтому очень тебя прошу поехать со мной в Чанъань.

– Сяосюй, ты оказалась в семье Юйлин таким же образом? – намеренно проигнорировав Куй, обратилась Лушэнь к служанке.

– Барышня, должно быть, шутит. С тех пор как я себя помню, я всегда принадлежала семейству Юйлин. Мне очень повезло оказаться в услужении у барышни, хоть она и весьма строга ко мне. Она обучила меня такому, что простой человек не узнает и за всю свою жизнь, значительно расширив мой кругозор. Быть с ней, даже если каждый день наполнен страхом, – нет участи счастливей, – заметила Сяосюй с серьезным выражением лица. – Поэтому я думаю, что быть проданной барышней, возможно, не так уж и плохо. Госпожа Лушэнь, прошу, не отвергайте добрых помыслов барышни.

– Ну, раз уж ты, Сяосюй, так говоришь, то я, пожалуй, спокойна. Ведь ты искреннее, неиспорченное дитя, не то что некоторые…

Когда Лушэнь произнесла последнюю фразу, троица как раз достила места назначения.

Жоин и Цзянли проживали в одном и том же дворике, снаружи западной стены которого располагался колодец. Когда они переехали, этот двор был специально построен для Жоин. По внешнему периметру двора находились покои, которые служили местом проживания двух сестер. Пройдя через покои, можно было попасть в маленький сад размером около трех чи, в котором росли травы, характерные для Чу. Узкая каменная дорожка пересекала сад и вела к спальне, расположенной в самой глубине двора. Когда они переехали сюда, Гуань Цзии уже была больна. Чтобы заботиться о своей любимой сестре, Жоин попросила разрешения поселить Цзии здесь, а сама с Цзянли по очереди дежурила у ее постели день и ночь. После смерти Цзии Жоин неимоверно страдала и сама сильно заболела. С тех пор Цзянли переселилась в этот маленький двор. Каждый день они сидели друг напротив друга в покоях: Жоин читала, а Цзянли играла на цитре – и, хотя они были изолированы от остального мира, совсем не чувствовали одиночества.

Свет из резных окошек пробивался наружу, и на земле вычерчивались травяные узоры.

Сяосюй от имени своей госпожи постучала в дверь, которую открыла сама Цзянли. Жоин в комнате не было. Свет не проникал вглубь двора, где располагалась спальня, из чего Лушэнь заключила, что Жоин уже спит. В это время Куй объяснила Цзянли цель их визита.

– Очень жаль, но после вина Жоин уже легла спать, – с этими словами Цзянли пригласила гостей внутрь. В комнате была расстелена безыскусная циновка, на которой расположились Куй и Лушэнь. Сяосюй заняла место на голом полу за спиной своей хозяйки. В центре комнаты стояли два изящных столика с закругленными концами, на которых помещались кисти, каменные тушечницы и бамбуковые дощечки. У восточной и западной стен друг напротив друга стояли напольные вешалки, на которые двоюродные сестры вешали одежду и иные предметы гардероба. Под вешалкой у западной стены бок о бок лежали цитра и сэ.

– Что за дивный аромат? Я никогда прежде не слышала его.

– Госпожа Юйлин изволит смеяться? Я никогда не воскуряла здесь благовония, это всего лишь аромат цветов и трав, который доносится из сада, – улыбнулась Цзянли.

– Зовите меня просто Куй. Позвольте спросить, что это за травы? Хотя я и известный поклонник «Чуских строф», почти ничего не ведаю о растениях здешних мест. Многие из них я знаю только по названию, и если положить их передо мной, то опознать их я вряд ли смогу.

– По правде сказать, гирчовник не являтся чем-то уникальным для данной местности. Когда наступает время цветения, он издает приятный запах, поэтому он упомянут среди трав и цветов в «Чуских строфах», кроме этого в нем нет ничего особенного. В конце лета на нем распускаются мелкие белые цветочки. Весьма заурядные, ничем не привлекательные растения; зачастую они опадают еще до того, как вы успеете обратить на них внимание. Однако такое неинтересное растение очень нравится Жоин, поэтому мы вместе с ней посадили несколько кустиков в саду.

– Кстати о Жоин. Возможно, для нее гирчовник имеет какое-то особое значение?

– Если непременно нужно ответить, то, возможно, его название действительно имеет, – рассмеялась девушка, – его второе название – цзянли.

– Ваши отношения вызывают восхищение, если бы только у нас с Лушэнь могли установиться такие после нескольких дней нашего знакомства.

– Сяокуй опять мелет вздор, – не удержавшись, наконец вмешалась в разговор Лушэнь, перебив Куй.

– Я лишь хочу сказать, что в будущем тоже высажу в саду коричное и перечное деревья, и каждый раз, вспоминая о тебе, буду выходить и обрывать с них цветы.

– Довольно. Мы с тобой познакомились только сегодня, Цзянли и Жоин с пеленок вместе, между всем этим нет ничего общего.

– Лушэнь, тише, ты же не хочешь разбудить Жоин. – Цзянли приняла серьезный вид. – На самом деле наши отношения с Жоин были весьма напряженными. Почти каждый день мы ссорились и подставляли друг друга, и лишь с течением времени после множества испытаний они стали такими, как сегодня. Двум девушкам-ровесницам сложно избежать соперничества, взаимной ненависти и зависти, в любой ситуации ни одна из сторон не готова идти на компромисс. Раньше я про себя много раз проклинала Жоин, желала ей зла. Однако когда случилась резня, я ощутила лишь ужас, и вследствие этого ужаса я поняла, что все те злые чувства, хоть и были настоящими, совершенно ничтожны. И когда Жоин потеряла все, я захотела отдать ей все, что есть у меня. Иногда я думаю, что если бы мы с Жоин не росли вместе с самого детства, а встретились тогда уже более интеллектуально зрелыми, то, возможно, ладили бы еще лучше. В конечном счете несколько лет тому назад я поступила очень жестоко в отношении Жоин, и этот поступок будет преследовать меня всю жизнь, причиняя боль, являясь в воспоминаниях.

– Но можно ли с уверенностью утверждать, что Лушэнь интеллектуально созрела? – спросила Куй, толкнув Лушэнь локтем под ребра.

– Вытворяя такое, Сяокуй воображает себя более взрослой, чем малое дитя? – Лушэнь попыталась нанести ответный тычок Сяокуй, однако потеряла равновесие и ударилась о ручку столика. К счастью, тушечница не опрокинулась, только одна из бамбуковых дощечек и кисть из заячьей шерсти скатились на пол.

Сяосюй тут же помогла Лушэнь подняться, а затем подобрала кисть и бамбуковую дощечку, по привычке передавая своей хозяйке, которая в свою очередь отдала все Цзянли. Три гостьи успели заметить начертанные на бамбуковой дощечке ряды иероглифов:

«Одежда на вас зеленого цвета, Вы желтый мой шелк для подкладки избрали»[67] – первый ряд.

«Печаль моего одинокого сердца – О, где же конец постоянной печали?»[68] – второй ряд.

«Ворот одежды блестит бирюзовый на нем. Сердце скорбит бесконечно о милом моем»[69] – третий ряд.

«Хоть никогда не хожу я его повидать – Сам почему не зайдет он проведать наш дом?»[70] – четвертый ряд.

Первые два ряда были выполнены одинаковым почерком, а последние два, кажется, были написаны двумя разными людьми. Между иероглифами «я» и «сердце» в третьем ряду были видны следы стирания: вероятно, кто-то ошибся при написании одного из иероглифов и потом, заметив ошибку, исправил ее. Лушэнь и Сяосюй не читали «Ши цзин» и «Шу цзин»[71], поэтому не знали, откуда эти строки. Куй, поняв, что эта переписка не предзначена для посторонних глаз, тактично промолчала. Цзянли приняла бамбуковую дощечку и кисть, положила их обратно на стол и тихо отругала Лушэнь. И хотя девушка понимала, что виновата, она все равно чувствовала себя обиженной и раздумывала над тем, как бы отомстить Куй.

– Время позднее, нам пора откланяться. Я хотела принести извинения сестрице Жоин, но теперь еще больше хочу принести извинения и сестрице Цзянли.

– Госпожа Юйлин… госпожа Куй, вы не сделали ничего плохого. Это все Лушэнь – насмешила вас, и только. У меня есть предложение – не знаю, согласитесь вы или нет: я бы хотела завтра, если погода будет располагать, пригласить вас и Жоин вчетвером омыть волосы в горном ручье. Не знаю, будет ли интересно подобное госпоже Куй?

Приглашение Цзянли, естественно, не распространялось на Сяосюй, которая занимала более низкое положение.

– Я слышала, что девушки царства Чу очень любят омывать волосы на рассвете, и, похоже, эти слухи правдивы. Мне это крайне инетересно, и я очень прошу вас позволить мне присоединиться.

– Раз уж сестрица Цзянли так настаивает, то я тоже не могу ей отказать, – согласилась Лушэнь.

– Однако Жоин любит по утрам поваляться в постели, и даже я едва ли смогу ее добудиться, поэтому Лушэнь может сперва привести госпожу Куй к ручью, а мы с Жоин присоединимся чуть позже.

– Я знаю.

Договорившись таким образом, трое направились к выходу, а Цзянли пошла их провожать.

– Прошу вас сохранить втайне увиденное на дощечках, – попросила их на прощание девушка.

Куй и Лушэнь, естественно, дали согласие.

Однако по дороге домой они тут же забыли о данном обещании.

– Сяокуй, Сяокуй, откуда были те слова, написанные на дощечках?

– На этот вопрос легко ответить, но перед этим позволь мне кое о чем тебя спросить, – загадочно сказала Куй. – Ты знаешь, кому принадлежит почерк первых двух рядов? Кто написал первые два ряда, а кто – вторые?

– Поскольку с детства и по сию пору я общалась с немногими людьми, то оба почерка мне знакомы. Первые два ряда принадлежат моему двоюродному брату по отцовской линии, Чжаньши, следующие два ряда, должно быть, принадлежат самой Цзянли.

– Все именно так. Мне все ясно, – улыбнулась Сяокуй и замолчала.

– Теперь твоя очередь отвечать на мои вопросы. Что было написано сверху? Какие глубокие древние мысли? Вряд ли это поэзия их собственного сочинения…

– Воистину ты живешь в сытости и праздности, полностью игнорируя духовную пищу.

– В противном случае как бы я смогла обрести столь мудрого учителя в таком друге, как ты?

– Что же мне с тобой делать, – покачала головой Куй. – Это цитаты из «Ши цзина». Первые две – из «Одежды зеленого цвета», следующие две – из «Ворот одежды блестит бирюзовый на нем».

– Что это значит? Зачем братец Чжаньши и сестрица Цзянли записали строфы этих песен?

– Откуда мне знать, что между ними произошло, – с раздражением ответила Куй. – Должно быть, это переписка. Первые две строфы предназначались Цзянли, вторые две строфы – ее ответ. Когда мы отвечаем на письма других людей, то иногда пишем ответ на обратной стороне полученного письма и отсылаем его обратно. Я полагаю, что с только что увиденными нами дощечками дела обстоят похожим образом. Что касается смысла, то, хотя я могу процитировать весь «Ши цзин» целиком прямо сейчас, современные литературные школы расходятся в толкованиях. Я тоже считаю, что древнюю поэзию нельзя толковать однозначно, поэтому мне сложно объяснить тебе, что же означают обе эти цитаты. Впрочем, что касается «Одежды зеленого цвета», то это связано с Сяосюй.

– Каким образом?

– Конфуцианцы считают желтый цвет совершенным, зеленый же считается нечистым цветом, поэтому одежда зеленого цвета не предназначена для уважаемых людей, а подходит людям положения и статуса Сяосюй.

– Барышня снова смеется надо мной, – горестно вздохнула Сяосюй.

– Однако это стихотворение вовсе не о служанке, потому что в нем говорится: «Одежда на вас зеленого цвета, вы желтый мой шелк для подкладки избрали», – а желтый цвет – это цвет благородства, который не носят слуги. Есть одно толкование: благородный цвет снизу и низкий сверху указывают на то, что наложница имеет более высокий статус, чем законная жена. Я считаю, что это толкование тоже слегка однобоко. Мы слишком далеки от времени поэта, так что, боюсь, многим толкованиям нельзя в полной мере доверять.

– О чем же эта песня, по твоему мнению?

– В литературоведении есть понятие «начальная метафора», которое означает, что разговор начинается с, казалось бы, не относящегося к делу предмета, чтобы затем можно было плавно перейти к сути. Я думаю, есть смысл в том, чтобы эти строки из стихотворения интерпретировать так же. Я предполагаю, что на самом деле Чжун Чжаньши хотел сказать лишь одно: «У меня печаль на сердце, как же мне от нее избавиться?» или «Мне очень грустно, я не знаю, как перестать чувствовать эту грусть».

– Ну а «Ворот одежды блестит бирюзовый на нем»?

– Тебя не так уж интересует этот вопрос, верно? Принимая в расчет твои умственные способности, даже если я сейчас объясню, завтра ты все равно забудешь об этом, не так ли? Если ты действительно хочешь понять смысл «Ворот одежды блестит бирюзовый на нем», то спроси завтра господина Бай Чжишуя. Но бьюсь об заклад, что завтра ты точно не вспомнишь эту строку и даже не подойдешь к нему с вопросом.

Уязвленная Лушэнь замолчала. Она действительно не могла гарантировать, что завтра вспомнит, о чем нужно спросить Бай Чжишуя. В конце концов, у нее был легкий нрав и девичья память.

– Барышня, мы пришли. – Сяосюй заговорила как раз вовремя, погасив в зародыше готовую разразиться ссору.

Семья Гуань подготовила по небольшому дворику для Юйлин Куй и Бай Чжишуя, форма которых была схожа с тем, в котором жили Цзянли и Жоин, только колодец был расположен между покоями и спальней, отчего пользоваться им было гораздо удобнее. Другие дворы семьи Гуань были устроены аналогичным образом. Багаж Куй был сложен на западной половине покоев, а восточная половина оставлена для повседневных занятий. Сяосюй спала в покоях, Лушэнь должна была провести эту ночь в спальне Куй. Можно было представить, что девушки не закончат беседовать до поздней ночи, и, вероятно, в ходе беседы Лушэнь будет снова и снова подвергаться насмешкам со стороны Куй, не имея при этом возможности ответить ей.

– Сяосюй, сегодня спи вместе с нами во внутренних покоях, – предложила Лушэнь. – Мне будет не по себе, если я останусь наедине с твоей хозяйкой.

– Отклоняется, – отрезала Куй, не дожидаясь, пока Сяосюй начнет рассыпаться в вежливых благодарностях и отказах. – Как бы громко Лушэнь сегодня ночью ни взывала о помощи, Сяосюй, не вздумай входить. Это приказ!

– Слушаюсь. – Несмотря на шуточный обмен репликами между двумя девушками, Сяосюй сохраняла серьезное выражение лица.