В русском языке слово «сердечный» имеет разные значения. Помимо прямого, связанного с физиологией человека, есть еще переносное – «задушевный, искренний». Но действительно ли второе значение – только поэтическая метафора?

Кажется, что словосочетание «разбитое сердце» должно принадлежать романтической литературе, а не медицине, но врачи знают термин «синдром разбитого сердца». Это нарушение, происходящее от сильного стресса, связанного, например, с потерей близкого или предательством. Да и всем известный инфаркт тоже порой происходит из-за сильного эмоционального потрясения.

Далеко не все люди реагируют на стресс одинаково остро. Есть те, кого называют толстокожими. А есть люди и вообще как бы формально, без кожи. Таких называют тонко чувствующими. Они совершенно беззащитны перед несправедливостью, они болеют и даже могут умереть от ударов судьбы.

Близкий друг Таривердиева, кардиолог Рудольф Мовсесян, был уверен, что причиной преждевременной смерти Таривердиева стала его чрезмерная чувствительность, которая помогала ему создавать проникновенную музыку, но делала его уязвимым. В документальном фильме «Игры с судьбой» врач рассуждает об этом: «Почему он не жив? С такими клапанами люди живут по двадцать, по тридцать лет после наших операций».

При этом Таривердиев, как многие мужчины, совершенно не хотел лечиться, предпочитая делать вид, что проблемы не существует. Из интервью:

«Они же меня обманом привезли в больницу. Болит и болит, болит и болит. Поднимаюсь пешком – зеленею. В больнице говорят: надо остаться и полежать несколько дней. Я говорю – нет, я поеду домой».

Его каким-то чудом уговорили остаться, и это спасло ему жизнь. Дело в том, что в больницу его привезли уже с инфарктом, а во время спора с врачами состояние стремительно ухудшалось. Этим инфарктом он отреагировал на смерть матери.

На операцию по замене клапана композитора тоже пришлось изо всех сил уговаривать. одновременно решалась другая, не менее сложная задача – дожить до начала лечения. Из-за разрушенного клапана сердце могло остановиться в любую минуту. И даже в таком состоянии Таривердиев пытался работать, приводя в ужас окружающих.

Одной из таких работ, о которой стоит сказать отдельно, стал фильм Олега Дормана «Этюд освещения» (1989) о разорившемся киноволшебнике Жорже Мельесе. Первый фильм никому неизвестного начинающего режиссера, над которым Таривердиев работал с полной отдачей, к тому же совершенно бесплатно. Почему так? Олег был сыном Вениамина Давыдовича Дормана, одного из постоянных режиссеров Микаэла Леоновича. Когда-то, еще в детстве Олега, Таривердиев пообещал ему, если тот начнет снимать фильмы, безвозмездно озвучить первый из них. Вениамин Давыдович умер как раз в 1988-м. Его сын добился, чтобы на похоронах звучала музыка Таривердиева, а потом осмелился позвонить самому композитору и напомнить про давнее обещание.

Никто бы и близко не обиделся на Микаэла Леоновича, откажись он от этой работы. Более того, Олег даже и не рассчитывал на согласие, но оно было получено, несмотря на ухудшившееся состояние композитора.

Во время первого показа музыки Олегу Дорману казалось, что их в квартире не двое, а трое: «…смерть сидела на другом краю дивана, скрипела половицами в коридоре, что-то делала с трубами в ванной, но потом ушла». По странному совпадению фильм тоже рассказывал о смерти.

Олегу все время хотелось вызвать «скорую» – уж очень видно было, что композитору плохо. Но тот воспринимал происходящее абсолютно спокойно, и суетиться казалось неприличным. На вопрос Олега, больно ли ему, Таривердиев подробно описал свои ощущения:

«Ни капельки. Такое чувство, как будто проваливаешься в воздушную яму. Взлетаешь в кресле. Как в самолете. В точности. Это знаешь, что такое? Сердце останавливается. Я прямо слышу, как оно стучит, а потом вдруг – стоп, пропускает удар. Опять: раз-два – и пропускает. И все, стоит. Я взлетаю и считаю паузу: три-четыре, раз-два, оп – пошло. Просто не знаешь – провалишься или пойдет».

В одном из интервью Микаэл Леонович также непосредственно и спокойно говорит о своем отношении к смерти:

«Мы не умираем. Это абсолютная чепуха. Не может умереть то, что мы видим, чувствуем. Может умереть тело, одежда, кожа, волосы, зубы. Все остальное не умирает. Поэтому это не страшно, абсолютно».

Такое поэтическое восприятие придавало бытию легкость. Но оно же порой создавало опасные иллюзии. Например, что можно обойтись без операции. Ведь жизнь продолжала оставаться интересной, хоть и не все мечты сбывались.

Он погрузился в неожиданный проект – обработки еврейских песен, попросила его об этом режиссер Инесса Туманян, которой потребовался материал для фильма. Понадобилась, конечно, и особая певица. Нашли Марию Иткину, как всегда неограненный алмаз. И огранкой должен был заняться Таривердиев. Как когда-то с Галиной Бесединой или с «Меридианом», он часами сидел с новой певицей. В итоге из слабого неинтересного сопрано получилось харизматичное контральто, а еврейские песни в ее исполнении приобрели ветхозаветную мощь. «Обработки» постепенно перешли в авторскую плоскость, став практически новым вокальным циклом для композитора. К сожалению, с фильмом ничего не получилось, Мария Иткина выпустила материал на пластинке, и фамилия Таривердиева там отсутствует.

Проект еврейских песен стал последней каплей. На его записи Микаэл Леонович потерял сознание. С трудом придя в себя, настоял на продолжении записи, а после нее слег и не мог подняться.

Казалось бы, в подобной ситуации каждому понятно, что операции не избежать. Тем не менее Таривердиев продолжал упорствовать. Даже веское слово друга-кардиолога Мовсесяна не могло убедить его. Правильный подход нашла названая сестра Мира. Она неожиданно переключила внимание с самого факта операции на место проведения: «А что, если это будет не в Москве? Например, в Лондоне?»

Свежий взгляд на проблему, казалось, немного поколебал упрямство Микаэла Леоновича. Как позже выяснилось, он согласился потому, что просто не поверил в такую возможность. Мириам Салганик воспользовалась моментом и заставила несговорчивого пациента поклясться на Библии. Это была победа. Кардиохирурга уже выбрали – Терри Льюис, светило медицинского мира.

А дальше начались бесконечные организационные мучения. Несмотря на огромную известность Таривердиева, двери Лондонской больницы не спешили открываться. Шел последний год существования Советского Союза, многое уже разрешалось, но не все. Зато советская бюрократия продолжала действовать в полную силу. Проще говоря, когда Лондон подтвердил свое согласие принять Микаэла Леоновича, советский Минздрав реагировать не спешил, кабинеты тянули с разными справками. Никто и не отменял и долгие переговоры с посольствами, паспорта, визы. А состояние композитора постоянно ухудшалось, дошло до того, что он попал в реанимацию института имени Бакулева. И тут перед Верой встал очень жесткий выбор – лететь все-таки в Лондон или остаться? Микаэл Леонович с большой вероятностью мог не перенести перелета, но и в Бакулевском институте оперировать его тоже отказались, сказав, что слишком поздно. Приняли решение лететь с сопровождающим врачом, которым стал Рудольф Мовсесян, профессором Бакулевского института. Начальство предоставило ему отпуск специально ради этой поездки.

Можно только предполагать, что все пережили в этом полете. В Лондоне прямо к трапу самолета подъехала «скорая» и, как пишет Вера Таривердиева, «с этого момента наша жизнь исчислялась минутами».

Родион Щедрин сказал Вере в Москве, на прощанье: «Если есть хоть один шанс, они его спасут». Терри оправдал доверие. 31 мая 1990 года он сделал операцию знаменитому советскому композитору, и она прошла успешно. Уже в первый день, очнувшись от наркоза, Микаэл Леонович почувствовал себя значительно лучше, чем до операции. Не пройдет и месяца, как он с мальчишеским задором начнет испытывать свое новое сердце, лихо поднимаясь по лестницам и приводя в ужас Веру. Со своим любопытством и страстью к техническим достижениям, он, конечно же, собрал информацию и хвалился, что ему сделали сердце из обшивки «Шаттла». Это было чистой правдой: клапан, который ему поставили, состоял из точно такого же сплава, как и обшивка космического корабля.

Он словно родился заново, они с Верой стали праздновать 31 мая как второй день рождения. Сидели за столом и звонили в Лондон доктору Терри. А начавшиеся 1990-е можно было представлять новыми 1960-ми. В воздухе веяло переменами, и, несмотря на трудности, снова начало казаться, что впереди ждет только радость…

В начале 1992 года Михаил Леонович в очередной раз взбежал по лестнице в Доме актера и встретил Евгения Евстигнеева. Познакомились они еще до «Семнадцати мгновений» в театре «Современник», и Таривердиев «…навсегда полюбил чудесного человека и актера Евгения Евстигнеева, который был старше нас, ироничнее и мудрее».

Знаменитый актер, давно страдавший от сердечной недостаточности, обратил внимание на бодрый вид композитора и поинтересовался: не сделал ли тот операцию на сердце, как собирался? Таривердиев, обрадовался и долго и увлекательно рассказывал о своем лондонском «приключении» и о том, как это вообще замечательно придумали: делать новое железное сердце. Евстигнеев признался, что тоже нуждается в такой операции, попросил контакты хирурга. Микаэл Леонович, который к тому времени уже по-настоящему подружился с Терри Льюисом, тут же созвонился с ним насчет Евстигнеева. Английский доктор не только сразу согласился, но и сказал, что ради Таривердиева отказывается от своего гонорара. В Лондон выслали историю болезни Евстигнеева, и выяснилось, что нужно торопиться. Однако Евстигнеев вел себя так же, как ранее Таривердиев. Он не пожелал даже ради своего собственного сердца отказаться от премьеры во МХАТе. Спектакль назывался «Игроки XXI век», Евстигнеев играл главную роль, играл замечательно, но …буквально питаясь нитроглицерином.

И все же его состояние не было таким тяжелым, как у Таривердиева. Перед самой поездкой Вера рассказала его жене Ирине важные моменты, которые могли пригодиться в Лондоне. Все должно было пройти хорошо. Микаэл Леонович радовался, что помог хорошему человеку. 2 марта 1992 года супруги улетели в Лондон, а через неделю пришло известие о смерти Евстигнеева.

В шоковом состоянии Таривердиев позвонил Терри и узнал подробности. В клинику супруги пришли только 4 марта. В этому моменту у Евстигнеева уже начался инфаркт, который в процессе знакомства с врачом стремительно прогрессировал. Артиста попросту не успели спасти.

Конечно, разумом Микаэл Леонович понимал, что никоим образом не виноват в случившемся, но сердце реагировало по-своему. А вскоре в газете «Московские новости» появились воспоминания Ирины Цывиной, вдовы Евстигнеева. Там говорилось, что врача артисту посоветовал какой-то знакомый. Этот безымянный знакомый «рассказывал, что на четвертый день после операции уже ходил по лестнице и пил коньяк». О самом Терри было написано в обвинительном тоне. Цитируем здесь эту статью:

«В клинике ему сделали небольшое обследование – коронарографию. Чувствовал он себя хорошо, попросил есть. Но тут вошли Терри Льюис и – в качестве переводчика – врач нашего посольства. Льюис взял бумагу и принялся рисовать, а посольский врач – переводить его слова: “Завтра мы будем вас оперировать, но у нас принято предупреждать пациента о возможных последствиях операции. – Он нарисовал сердце с четырьмя сосудами. – Три из них забиты, а четвертый забит на девяносто процентов. Ваше сердце работает только потому, что в одном сосуде есть десять процентов отверстия. Вы умрете в любом случае, сделаете операцию или нет”».

Эти слова оказались решающими. Воображение артиста заставило его проиграть свою смерть. Экран, на который поступала кардиограмма, показал прямую линию. Не отпускавшую его руки Ирину быстро увели, а его повезли в операционную. За те четыре часа, что длилась операция, к ней несколько раз подходил посольский врач. То сообщал: «Он умирает», то «Он жив». Она уже не знала, надеяться или нет. Потом он вышел и сказал: «Операция закончена, но ваш муж умирает. Операцию провели блестяще, но нужна пересадка сердца». – «Ну так сделайте!» Он холодно ответил: «Нельзя, это обговаривается заранее. Поэтому мы отключили его от всех аппаратов».

Звучит абсурдно, особенно учитывая тот факт, что Терри сам вызвался сделать операцию бесплатно другу Таривердиева. Как считает Вера, все дело было в отсутствии хорошего переводчика, из-за чего произошло недопонимание. С поиском переводчика она, кстати, предлагала Ирине свою помощь перед поездкой.

Вера также, понимая, что статья в «Московских новостях» станет еще большей травмой для Микаэла Леоновича, пыталась не дать ему ее прочитать. Но нашлись добрые люди, которые озаботились тем, чтобы он все-таки прочитал… Просто так, из любопытства.

Тяжелые переживания усугубились работой. По иронии судьбы как раз в это время Таривердиев работал над фильмом «Ночные забавы» с Евстигнеевым в главной роли. Тот играл роль музыканта.

Вероятно, с этого случая начался обратный отсчет для композитора. Вера, замечая ухудшение состояния любимого человека, пыталась что-то сделать. Например, не давать ему курить сигареты, употреблять только трубочный табак. Также в поездках она старалась нести сама самую тяжелую часть багажа. Это было очень непросто, ведь Микаэл Леонович был настоящим джентльменом, не позволяющим даме утруждаться. Ей приходилось идти на хитрости. Например, она купила два чемодана – большой и маленький. В большой клала пару рубашек и отдавала мужу, а маленький, набитый до отказа, несла сама. Это спасало не всегда. Очень часто он бросался помогать кому-то и тащил чужие вещи, несмотря на запрет врача. Его больное сердце по-прежнему оставалось большим, сопереживающим всему миру.

Конечно, он чувствовал, что дело идет к концу, хотя оставался верен своему оптимизму и надеялся на лучшее. Хорошего-то тоже случалось немало. Созданы саундтреки к новым фильмам. Камерный театр «Сфера» ставит оперу «Король-олень», музыка – из одноименного фильма, исполняются его органные сочинения. Вместе с Верой они ездят на разные фестивали, например на «Кинотавр». Это приносит массу приятных эмоций. Вот только во сне оптимизм отключается.

«В последние годы ему часто снился один и тот же сон, – вспоминала Вера. – Как будто он плывет в море. Море уносит его далеко. И берег не виден. Это был грустный сон. Море было веселым днем. Ночью, когда оно снилось, оно становилось грустным. Потому что это было другое море».

За три месяца до смерти, в апреле 1996-го, он как-то ночью подошел к роялю и стал играть. Для работы рояль он уже давно не использовал – у него дома была профессиональная студия с несколькими синтезаторами. Вера удивилась. «Я прощаюсь со своим роялем», – объяснил композитор.

В сочинский пансионат «Актер», столь любимый Микаэлом Леоновичем, они попали в 1996 году, приехав на очередной «Кинотавр». Фестиваль проходил с 1 по 13 июня 1996 года в Зимнем театре Сочи и гостинице «Жемчужина». На фестивале показывали фильм Сергея Урсуляка «Летние люди» с музыкой Таривердиева. Фильм получил Гран-при конкурса «Панорама». Возвращаться в Москву после фестиваля они не собирались, путевки в «Актер» были куплены заранее. Супруги остались в Сочи, и это было счастливое время, несмотря на плохую погоду. Она улучшилась только к концу июля, когда обратные билеты уже были куплены.

По своим биоритмам люди делятся на «сов» и «жаворонков». Логично предположить, что первые чаще видят закаты, вторые – рассветы. Микаэл Леонович любил работать по ночам, и очень часто он встречал рассвет за работой. Незадолго до его смерти Вера спросила, какое состояние природы он любит более всего.

– Рассвет. Я люблю, чтобы небо было голубое, а трава зеленая.

Он успел встретить рассвет 25 июля 1996 года. Рассвет над морем в торжественном гимне птичьих голосов. Все было прекрасно – любовь, музыка, признание, голубое небо. Наверное, это и была та самая радость, которую он ждал всю жизнь.

Именно в этот день планировался вылет в Москву, встречать супругов в аэропорту собирался Рудольф Мовсесян. Он и встретил, но только одну Веру.

Весть о смерти Таривердиева мгновенно облетела весь Сочи. Его слава действительно оказалась всенародной. Даже обычные автобусы все как один останавливались в молчании у пансионата «Актер»…