ХРОНИКА ПРАВЛЕНИЯ ГАЛЛИЕНА.

…СЕКУЛЯРИС. – … ДОНАТ. 1011 г. от основания Рима. 260 г. от Р.Х.

Галлиен, после гибели своего отца, внезапно вступает в полное осуществление верховной власти.

Он покидает Галлию и отправляется в Италию, откуда туча скифов или готов была только что изгнана благодаря мудрым распоряжениям сената.

Он направляется в Иллирию, опустошаемую другой ордой скифов и сарматов, где Ингенуй, разбив последних, поднял мятеж.

При поддержке Авреола он разбивает Ингенуя в открытом сражении. Ингенуй погибает или кончает с собой. Галлиен жестоко мстит тем, кто поддерживал мятежника.

На Востоке Шапур пользуется своими преимуществами. Он вновь вторгается в Сирию, захватывает Антиохию, победоносно проходит через Каппадокию, Ликаонию и Киликию.

Римский полководец Баллиста отбрасывает Шапура и вынуждает его переправиться обратно за Евфрат.

Оденат, князь Пальмиры или вождь племени сарацин, преследует Шапура, гонит его с поражениями до его земель и осаждает царский город Ктесифон.

Макриан, при поддержке Баллисты, провозглашает себя императором вместе со своими двумя сыновьями – Макрианом Младшим и Квиетом. Вся Азия признает его власть.

В Галлии Постум, командовавший там, убивает Валериана Цезаря, сына Галлиена, оставленного отцом в Кёльне, и принимает пурпур. Он правит Галлией, Испанией и Британией в течение семи лет.

Галлиен объявляет Цезарем своего второго сына Салонина.

Он прекращает гонения на христиан, начатые его отцом по наущению Макриана.

В империи свирепствует чума.

ГАЛЛИЕН АВГУСТ IV. – ВОЛУЗИАН. 1012 г. от основания Рима. 261 г. от Р.Х.

Скифы вторгаются в Грецию. Для защиты афиняне восстанавливают свои стены, жители Пелопоннеса перекрывают перешеек стеной от моря до моря. Осада Фессалоники скифами.

Региллиан поднимает мятеж в Мезии, но вскоре погибает.

Макриан выступает со старшим сыном, чтобы утвердиться на Западе, оставив младшего сына Квиета с Баллистой на Востоке.

Валент и Пизон принимают пурпур в Греции, но погибают.

Оденат продолжает успешную войну против Шапура.

ГАЛЛИЕН АВГУСТ V. – ФАУСТИАН. 1013 г. от основания Рима. 262 г. от Р.Х.

Землетрясения в Риме, Африке и Азии.

Макриан переходит в Европу.

Скифы, опустошив Грецию, возвращаются в свои земли, возможно, разбитые Макрианом или другим римским полководцем.

Макриан, побежденный Авреолом в Иллирии, покинут армией и убит вместе с сыном.

Квиет, его второй сын, осажден в Эмесе Оденатом, вернувшимся из похода в Персию. Баллиста предает Квиета, убеждает гарнизон Эмесы убить его и выбросить тело за стены города. Оденат отступает. Баллиста провозглашает себя императором.

Галлиен ведет войну в Галлии против Постума с переменным успехом.

Эмилиан поднимает мятеж в Египте.

Набеги скифов или готов в Азию. Храм Дианы в Эфесе разграблен и сожжен.

…АЛЬБИН. – … ДЕКСТЕР. 1014 г. от основания Рима. 263 г. от Р.Х.

Галлиен продолжает войну против Постума. Он одерживает над ним победу при поддержке Авреола. Но тот же Авреол мешает завершить войну, не преследуя Постума и давая ему возможность спастись.

Галлиен возвращается в Рим, празднует триумф над персами, побежденными Оденатом, отмечает празднествами десятую годовщину своего правления, которое он отсчитывал с момента получения от отца титула Августа.

Он отправляется во Фракию и жестоко мстит Византию, возможно, поддержавшему Макриана.

Тиран Сатурнин.

Эмилиан побежден Феодотом, пленен и отправлен в Рим, где Галлиен приказывает задушить его в тюрьме. К этой войне можно отнести осаду Брухия, большого квартала Александрии. Город, измученный мятежами, войной, чумой и голодом, сильно обезлюдел.

ГАЛЛИЕН АВГУСТ IV. – САТУРНИН. 1015 г. от основания Рима. 264 г. от Р.Х.

Галлиен награждает великие деяния и верность Одената, объявляя его Августом. Оденат разделяет этот титул с женой Зенобией и детьми.

Баллиста убит.

Галлиен возвращается в Галлию для новой войны с Постумом. Он ранен при осаде города.

ВАЛЕРИАН II. – ЛУЦИЛЛ. 1016 г. от основания Рима. 265 г. от Р.Х.

Валериан был братом Галлиена, а Луцилл – его родственником.

Франки совершают морские набеги на Испанию и Африку. Они грабят и опустошают Таррагону.

ГАЛЛИЕН АВГУСТ VII. – САБИНИЛЛ. 1017 г. от основания Рима. 266 г. от Р.Х.

Новый поход Одената против Шапура. Он осаждает Ктесифон и даже захватывает его, согласно свидетельству Синкелла.

Набеги герулов во Фракию, Азию и Грецию. Дексипп спасает родные Афины.

Другие варвары опустошают Галатию и Каппадокию.

ПАТЕРН. – АРКЕСИЛАЙ. 1018 г. от основания Рима. 267 г. от Р.Х.

Оденат, вернувшись из Персии, выступает против варваров, грабящих Каппадокию. Они не ждут его и отплывают на родину.

По возвращении в Эмесу Оденат убит вместе со старшим сыном Геродом. Зенобия, вероятно, не была невиновна в этом злодеянии. Убийца Меоний принимает титул Августа, но вскоре гибнет. Зенобия управляет Востоком от своего имени и имени сына.

Галлиен, одержав небольшую победу над герулами в Иллирии, заключает мир с ними и их вождем Навлобатом.

Готовясь к походу против готов, он узнает о мятеже Авреола, провозгласившего себя императором в Италии. Он спешит туда, оставив Клавдия и Марциана вести войну с готами.

В Галлии Постум убит вместе с сыном.

Ему наследует Лелиан, но его убивает Викторин, принимающий пурпур. Вскоре он сам навлекает на себя гибель из-за разврата. Его сын, назначенный Цезарем, убит после него.

Его мать Виктория добивается избрания императором удачливого солдата Мария, бывшего оружейника. Марий убит на третий день после избрания.

Виктория вновь возводит императора, убедив солдат дать титул Тетрику, принимающему пурпур в Бордо. Вскоре она умирает.

Клавдий и Марциан разбивают готов, но Марциан, вопреки совету Клавдия, позволяет им уйти. Оба полководца присоединяются к Галлиену под Миланом, где он осаждает Авреола.

ПАТЕРН II. – МАРИНИАН. 1019 г. от основания Рима. 268 г. от Р.Х.

Клавдий и Марциан организуют заговор против Галлиена. Он убит Цекропием в середине марта, и ему наследует Клавдий.

Брат Галлиена Валериан убит вместе с ним, а его сын Салонин погибает в Риме.

Галлиен был причислен к богам по приказу Клавдия, и его смерть осталась неотомщенной.

Тираны при Галлиене.

Не следует причислять к тиранам ОДЕНАТА, который всегда оставался верен Галлиену и получил от него титул Августа. Его старший сын ГЕРОД также законно носил тот же титул.

Год от Р. Х.

В Иллирии:

Д. Лелий ИНГЕНУС. [260]

Кв. Ноний РЕГИЛЛИАН. [261]

На Востоке:

М. Фульвий МАКРИАН с двумя сыновьями – Кв. Фульвием МАКРИАНОМ и Гн. Фульвием КВИЕТОМ. [260]

Сер. Аниций БАЛИСТА. [262]

В Греции:

Л. Валерий ВАЛЕНС. [261]

Л. Кальпурний ПИЗОН ФРУГИ. [261]

В Галлии:

М. Кассий Латиний ПОСТУМ с Юнием Кассием ПОСТУМОМ, своим сыном. [260]

Ульпий Корнелий ЛЕЛИАН. [267]

М. Аврелий Плавонний ВИКТОРИН, который перед смертью назначил цезарем Л. Аврелия ВИКТОРИНА, своего сына. [267]

М. Аврелий МАРИЙ. [267]

П. Пезувий ТЕТРИК. [267]

В Египте:

Т. Цестий Александр ЭМИЛИАН. [262]

В Африке:

Т. Корнелий ЦЕЛЬС. [Без даты]

В Исаврии:

К. Анний ТРЕБЕЛЛИАН. [Без даты]

Неизвестно, в какой стране правил П. Семпроний САТУРНИН. [263]

После смерти Одената ЗЕНОБИЯ правила на Востоке вместе с сыновьями. [267]

В Италии:

Ман. Ацилий АВРЕОЛ. [267]

Галлиен, уже семь лет как Август вместе с отцом, стал единоличным правителем империи по праву после пленения Валериана, без необходимости решения сената или провозглашения со стороны солдат. Его брат Валериан был назначен Цезарем их общим отцом еще в 255 году. Другой Валериан, его старший сын, также около года носил тот же титул. Таким образом, весь дом сиял высшими почестями, пока его основатель томился в жестоком и позорном плену.

Галлиен заботился о чем угодно, только не о мести за отца. Вместо того чтобы освободить его из рук персов, он считал несчастье Валериана своей удачей. Вся империя была потрясена этим событием; даже варварские народы сочувствовали. У Капитолина сохранились письма трех царей – союзников Сапора, умолявших его освободить пленника. Иберы, албаны и другие народы предлагали Риму помощь для спасения Валериана. Но Галлиен не только оставался равнодушным, но радовался, что избавился от строгого цензора, сдерживавшего его удовольствия.

Он не признавал истинных мотивов, притворяясь философом. Узнав о пленении отца, он заявил: «Я знал, что мой отец подвержен превратностям судьбы». Нашлись льстецы, восхвалявшие его «стойкость». Порой Галлиен утверждал, что падение Валериана было вызвано его «излишней доверчивостью», но все понимали лицемерие этих слов.

Этот поступок раскрывает порочность и легкомыслие Галлиена. Его душа, поглощенная развлечениями, спектаклями, распущенностью, не оставляла места чести или семейным чувствам. Он обладал умом и талантом – писал изящные стихи и прозу (до нас дошли его непристойные строки). В боях он не был трусом, но действовал лишь из личной выгоды. Как только опасность исчезала, он возвращался к праздности.

Он превзошел Калигулу и Нерона: ночами, переодетый, посещал таверны и бордели, окружил себя развратниками и актерами. Его пиры были разгульны, а стол – полон бесстыдных женщин. Его гарем включал даже Пипу (Пипару), дочь царя маркоманов Аттала, за которую Галлиен отдал целую провинцию.

Роскошь его достигла абсурда: одежды, усыпанные драгоценностями, гигантская статуя на Эсквилинском холме (вдвое выше нероновского «Колосса»), которую так и не завершили. Он строил покои из розовых лепестков, крепости из фруктов, выращивал зимой дыни и хранил виноград три года. Купался по шесть раз летом и два – зимой. За трапезой пробовал десятки вин, ни разу не повторив сорт.

Главным образом, когда он стал единоличным правителем, его пороки получили полную свободу; но он и до этого не скрывал их. Когда он взял бразды правления империей, его репутация уже была сформирована; и мятежники, которые вскоре поднялись против него, осыпали его теми же упреками, какие он заслужил в течение всего своего правления.

Главной заботой Галлиена всегда оставалось его удовольствие; и тем не менее ни один правитель не сталкивался с более серьезными и сложными делами. Всевозможные бедствия обрушились на империю одновременно. Варвары с севера и персы продолжали свои набеги и атаки в Галлии, Иллирии, Фракии и Греции, в Азии и на Востоке. Внутри страны каждый военачальник стремился к трону и узурпировал его права. В Сицилии возобновились старые беды восстаний рабов. Чума по-прежнему опустошала столицу и провинции, и в некоторые периоды она становилась настолько свирепой, что уносила по пять тысяч человек в день в Риме. Голод, нехватка продовольствия, землетрясения в Риме, Азии, Африке, мятежи в городах – словом, все бедствия объединились, чтобы угрожать империи скорой гибелью. А Галлиен развлекался. Потеря самых богатых провинций была для него поводом для шуток. Когда ему сообщили, что Египет восстал, он сказал: «Ну и что? Разве мы не можем обойтись без египетского льна?» Азия, опустошенная страшными землетрясениями и набегами скифов, не тронула его больше, и он лишь заключил, что теперь придется обходиться без афронитра [1]. Это был особый вид селитры, отличный от нашего, который древние использовали для отбеливания, ванн и изготовления стекла. Потеряв Галлию, он рассмеялся и сказал: «Неужели республика погибла только потому, что у нас больше не будет тканей из Арраса?» Такая бесчувственность граничит с чудовищностью и, я полагаю, не имеет аналогов в истории. Галлиена волновало только настоящее, и пока его текущие удовольствия не нарушались, крушение вселенной не производило на него никакого впечатления. Неудивительно, что правление такого императора стало чередой несчастий, как видно из рассказа, который я изложу настолько подробно, насколько позволяют несовершенные сохранившиеся свидетельства.

Шапур, разгромив римскую армию в Месопотамии и взяв в плен императора, воспользовался этим огромным преимуществом. Он вторгся в Сирию и снова захватил Антиохию. Затем он двинулся в Киликию, где овладел Тарсом, и, продолжая наступление, осадил Кесарию Каппадокийскую. Этот укрепленный город с населением в четыреста тысяч человек на некоторое время задержал персов. Демосфен, его наместник, соединявший ум и храбрость, оказал достойное сопротивление; и Шапур, возможно, потерпел бы неудачу под стенами города, если бы не сведения, полученные от одного врача, захваченного, вероятно, во время вылазки. Несчастного медика подвергли пыткам, и он, не выдержав мучений, указал осаждающим слабое место в обороне. Персы прорвались в Кесарию через этот участок и, ворвавшись в город, учинили всяческие зверства. У них был особый приказ захватить Демосфена живым – Шапур, без сомнения, хотел принести его в жертву своей мести. Но храбрый наместник, до конца защищавший город, не забыл и о себе. Вскочив на коня с обнаженным мечом, он бросился в гущу врагов, пытавшихся окружить его: одних он убил, других отбросил и, пробившись сквозь персов, избежал как плена, так и смерти.

В том же походе Шапур, как победитель, прошел через Ликаонию, осадил Помпейополь в Киликии, и нет сомнений, что он намеревался возродить притязания своего отца Артаксеркса – завоевать всю Малую Азию и расширить границы своей империи до пределов державы великого Кира. Но два полководца положили конец его честолюбивым замыслам – Балист и Оденат, вынудив его отступить и вернуться в свои владения.

Балист стяжал большую славу на первых военных должностях при Валериане. Он был человеком ума и действия, одинаково способным к совету и исполнению, а особенно искусным в вопросах снабжения армии. Валериан в письме, сохраненном Требеллием Поллионом, высоко хвалит советы Балиста в этой области, направленные на обеспечение войск продовольствием без разорения провинций. Для достижения этой двойной цели Балист предлагал требовать от населения только местные продукты и, более того, чтобы избежать расходов на перевозку, размещать зимние квартиры и маршруты войск так, чтобы запасы потреблялись там, где они производились. Заботясь о порядке, благе службы и снижении тягот для государства, Балист также посоветовал Валериану не допускать в войсках ни сверхштатных солдат, ни офицеров. Поскольку военная служба в то время была весьма прибыльной, многие вступали в ряды армии, чтобы получать жалование, не выполняя обязанностей; и это злоупотребление было устранено Валерианом по совету Балиста.

Этот умелый и храбрый человек первым поднял дела римлян на Востоке, доведенные до плачевного состояния несчастьем Валериана. В тот момент все рухнуло, как я уже изложил, перед победителем, который даже значительно расширил свои завоевания. Балист [1] собрал жалкие остатки разбитых войск, сформировал из них армию и, с силами, казалось бы, совершенно неспособными на великие подвиги, начал с того, что спас Помпейополь, осажденный персами. После этого первого успеха он продолжал тревожить Шапура, вынудил его оставить завоеванные земли и, постоянно тесня, отбросил его к Евфрату.

Здесь ему помогал или заменял его Оденат, пример которого ясно показывает, что даже могущественные монархи должны считаться с мелкими врагами. Оденат был правителем Пальмиры или главой племени сарацинов, обитавшего в окрестностях этого города и союзного римлянам. С детства закалённый непрерывными охотничьими трудами, дождём, солнцем и пылью, он обладал крепким телом, соответствовавшим мужеству его души. Он связал свою судьбу, как я уже говорил, с римлянами и поначалу считал, что гибель Валериана станет и его гибелью. Потрясённый этим ударом, он письмами умолял Шапура о дружбе и милости. Этот гордый правитель счёл недостойным, что Оденат не явился лично просить о пощаде. Он с позором отослал его послов, велел бросить его дары в реку и пригрозил научить его, как человек его положения должен вести себя с царём Персии. «Если он хочет, – добавил Шапур, – уменьшить своё наказание, пусть явится со связанными за спиной руками и падёт к моим ногам. Если не сделает этого, пусть готов погибнуть сам, а с ним – его семья и родина».

Оденат, вынужденный полагаться только на себя, нашёл достаточно сил. Он собрал войска и, воодушевлённый успехами Балиста, когда Шапур перешёл обратно Евфрат, осмелился атаковать его. Успех был полным: он обратил армию врага в бегство, захватил его сокровища и – что было для него дороже всего – его наложниц. После победы Одената Нисибис, Карры и вся Месопотамия вновь подчинились Риму. Однако поражение Шапура не было полным, так как он увёл в своё царство Валериана и множество пленных, захваченных в провинциях, через которые прошли его войска.

История отмечает, что он обращался с ними с чрезвычайной жестокостью. Пищу им давали ровно столько, чтобы не дать умереть. Даже воды не хватало, и их водили пить раз в день, как стадо. Его жестокость достигла предела, когда на обратном пути он встретил глубокий овраг, затруднявший переход. Шапур велел перебить множество несчастных и бросить их трупы в овраг, пока груда тел не поднялась достаточно высоко, чтобы образовать мост между двумя берегами. Какой ужас ни внушает такое варварство, оно не кажется удивительным для Шапура, учитывая, как он обращался с самим Валерианом.

Оденат страстно желал освободить несчастного императора из столь тяжкого и позорного плена. Он вторгся в земли персидского царя, осадил Ктесифон, одержал победы в нескольких битвах, захватив знатных сатрапов, но не смог осуществить замысел, который принёс бы ему величайшую славу. Валериан до конца остался рабом своего надменного и беспощадного повелителя.

Столь же пылким, хоть и безрезультатным, было стремление Одената спасти отца, сколь непоколебимой оставалась его верность сыну. Примечательно, что этот сарацинский правитель, несмотря на свои победы, всегда признавал власть Галлиена. Он отправлял ему пленных персидских сатрапов, а получив титул «главнокомандующего римскими войсками на Востоке», использовал его только в рамках данных полномочий.

Балист поступил иначе. Изгнав персов с римских земель, он вступил в сговор с вероломным подданным, чтобы возвести его на трон их общего господина.

По словам Зосима, Галлиен находился в Галлии, занятый войной с германцами, когда получил известие о катастрофе с отцом. Он думал лишь о том, как бы свободнее предаться удовольствиям – единственному, что трогало его душу, «слепленную из грязи». Он не отдал никаких приказов относительно войны с персами, и в восточной армии едва ли вспоминали о нём. Эта беззаботность дала прекрасный повод для честолюбия Макриана, который, предав Валериана, решил отнять империю у его сына.

Макриана все уважали за выдающиеся способности – как в управлении, так и в военном деле. Валериан, как я упоминал, полностью доверял ему, поручив надзор и командование всеми римскими войсками. Сообщая сенату об этом назначении, император подчеркивал славные подвиги, которые Макриан совершал с юности до старости во всех провинциях империи. Кроме того, этот министр (или полководец – как угодно) обладал огромными богатствами, нажитыми, видимо, грабежом и несправедливостью, ибо родился он в бедности. Но тогда, как и сейчас, никто не спрашивал, каким путём человек разбогател – важно было само богатство. Деньги Макриана позволяли ему задабривать жадных солдат щедрыми подарками. Единственным препятствием мог быть его преклонный возраст, но хитрый политик превратил это в преимущество. У него было два сына в расцвете лет – храбрых и бесстрашных на войне, назначенных Валерианом военными трибунами и отличившихся на этом поприще. Макриан использовал свою старческую слабость, чтобы сделать их императорами вместе с собой. Вот как это произошло.

Балист и Макриан собрали в совет высших офицеров армии, и там Балист, положив за несомненный принцип, что необходимо выбрать императора, заявил, что им движет не личный интерес, что он не претендует на верховную власть и что его выбор падает на Макриана. Тот взял слово и, желая направить умы к цели, которую он себе наметил, выразился следующим образом: «Я согласен, что империя нуждается в главе, и желаю прийти на помощь республике и удалить от власти того, кто является ее позором; но я стар, не могу более садиться на коня, а заботы, которых требует слабость моего здоровья, отвлекли бы меня от дел государства. Нам нужна молодость; и мы не должны ограничиваться одним: два или три храбрых юноши, разделившись по разным областям, сообразно разнообразию нужд, восстановят республику, которую Валериан своим несчастьем, а Галлиен – недостойным поведением почти полностью разрушили». Балист, с которым Макриан, несомненно, был в сговоре, подхватил это предложение: «Мы вверяем республику вашей мудрости, Макриан. Возьмите в соправители своих двух сыновей. Помимо прочих соображений, они слишком достойны, чтобы жить в безопасности под властью Галлиена». Все были того же мнения; никто не вступился за права законного принца, которого все ненавидели и презирали; и Макриан, принимая предложение императорской власти для себя и своих сыновей, пообещал солдатам денежную раздачу, оставил Балиста в должности префекта претория, которая была дана ему Валерианом, и закончил угрозой дать почувствовать трусливому и изнеженному Галлиену, каких офицеров поставил его отец. Солдаты одобрили решение, принятое в совете. Макриан был провозглашен императором вместе со своими двумя сыновьями, из которых старший носил то же имя, что и он, а младший звался Квиет.

У Евсевия [2], а за ним и у Зонары, сказано, что Макриан, не будучи в состоянии носить императорские регалии, поскольку был хромым и увечным, передал их своим сыновьям. Но если он и не облачался, по крайней мере обычно, в знаки верховного достоинства, то несомненно, что он осуществлял власть.

Узурпировав её, он оказался в положении куда менее прочном, чем блестящем. Хотя Азия и присоединилась к его партии, его силы были далеко не достаточны, чтобы оградить его от опасности: со всех сторон у него были враги. На Востоке он опасался Одената, который воевал тогда за Галлиена против Сапора с решительным перевесом; весь Запад его не признавал. Он разработал план, чтобы обеспечить себя по обоим направлениям. Он решил двинуться сам с старшим сыном и основными силами в Грецию и Италию, а Квиета и Балиста оставил в Сирии, чтобы противостоять Оденату.

Прежде чем выступить, и чтобы подготовить почву, он счел необходимым устранить Валента, проконсула Ахайи, которого считал завистливым соперником своей власти. Он поручил это Пизону, одному из самых знатных членов сената. Этот приказ породил двух новых императоров, или тиранов; ибо в те времена императоров делали с большей легкостью, чем у нас – сельского судью. Потому и падение их было часто столь же стремительным, сколь и возвышение.

Валент, предупрежденный, что Пизон послан убить его, принял пурпур. Пизон, со своей стороны, видя, что не может захватить Валента врасплох, и опасаясь его мести, велел провозгласить себя императором немногими солдатами, которые его сопровождали; и поскольку это произошло в Фессалии, он, по совершенно новому примеру, принял прозвище Фессалийский. Его фортуна, или, вернее, пустая тень, которую он обнял, исчезла в мгновение ока. Валенту стоило лишь приказать нескольким отрядам убить Пиона; а сам он вскоре был убит своими же солдатами.

Этот Валент был племянником или внучатым племянником другого Валента, который восстал против Деция и о котором мы говорили в своем месте.

Пиону воздают большие похвалы за его честность; говорят, что он, достойный наследник древних Пионов, воспроизводил в своих нравах образ их строгой добродетели, восхищавшей еще во времена республики. Утверждают, что Валент, его враг и убийца, сам говорил, что будет наказан в аду за то, что отнял жизнь у такого честного человека. Добавляют, что сенат удостоил Пиона божественных почестей. Я передаю все это так, как нахожу у своего автора, не берясь ручаться за истинность; и надо признать, что преданность Пиона Макриану, поручение, которое он принял – убить Валента, способ, которым он сделался императором, – все это плохо согласуется с высоким представлением, которое хотят нам внушить о его добродетели.

Легкие тучи, поднятые Валентом и Пионом и мгновенно рассеявшиеся, не доставили Макриану никаких хлопот. Но он встретил трудности, опасности и, наконец, свою гибель в войне, которую повел в Иллирии; эта провинция, бывшая сперва ареной великих волнений, оказалась, когда он напал на нее, объединенной, спокойной и защищенной мощной армией.

В начале правления Галлиена Иллирия была опустошена сарматами. Ингенуй, командовавший в Паннонии, храбрый воин и чрезвычайно любимый войсками, отразил набеги этих варваров. Но, опасаясь даже славы этих успехов, которая могла бы возбудить подозрительность у принца, враждебного к заслугам, он узурпировал место того, чьи подозрения его тревожили, и велел солдатам облачить себя в императорский пурпур. Галлиен пришел в ярость, и, поскольку гнев придал ему храбрости, он покинул Галлию, прибыл в Иллирию, дал бой мятежнику близ Мурсы [3] в Паннонии и одержал победу. Ингенуй был или убит на поле боя, или вскоре сам лишил себя жизни из страха попасть в руки безжалостного победителя.

Галлиен совершил свою месть со всей жестокостью низкой души. Он никому не давал пощады. Солдаты и жители страны – все были истреблены. Я не думаю, что когда-либо отдавались более бесчеловечные и варварские приказы, чем те, что содержатся в написанном им по этому поводу письме, которое нельзя читать без содрогания ужаса. Вот оно, в передаче Требеллия Полиона:

Галлиен – Вериану.

Я не буду доволен вами, если вы предадите смерти только тех, кто носит оружие и кого могла унести случайность войны. Надо было бы перебить всех мужчин, если бы стариков и детей можно было умертвить без риска навлечь на нас порицание. Я приказываю вам убить всякого, кто дурно отзывался обо мне. Рвите, убивайте, разрывайте на части; проникнитесь моими чувствами и сообразуйтесь с теми, что выражены в этом письме, написанном моей рукой.

Разве сказал бы иначе скиф-людоед, чем этот принц, погрязший в роскоши?

Его ужасная жестокость немедленно вызвала новое восстание. Войска и народ Мезии, обагрённые кровью своих товарищей и близких и опасаясь подобной участи для себя, нашли защитника, возведя Региллиана на императорский престол.

Региллиан был дакийского происхождения и, как говорят, происходил из рода Децебала – того самого знаменитого царя даков, который погиб при Домициане и Траяне. Его воинское искусство снискало ему важную должность командующего иллирийской границей, и на этом посту он одержал крупную победу над варварами близ города Скопи [4] в Мезии. Требеллий утверждает, что императорская власть досталась ему благодаря шутливому намёку некоторых солдат на этимологию его имени, происходящего от слова «царь» (rex). Но если в этой истории есть доля правды, то успех её объясняется лишь теми обстоятельствами, которые я изложил.

Регалиан недолго носил титул императора: мятеж, вспыхнувший в его армии и начавшийся среди варварских вспомогательных отрядов, привёл к его гибели. Когда Макриан прибыл в Иллирию, Регалиана уже не было в живых.

Макриану здесь пришлось столкнуться с Авреолом, чьё положение и действия трудно точно определить по сохранившимся свидетельствам. Достоверно известно, что он командовал кавалерией Галлиена в битве против Ингенуя и внёс значительный вклад в победу. Вероятно, император поставил его во главе армии, предназначенной для борьбы с Макрианом. Если Авреол тогда взбунтовался и принял пурпур, как предполагает Требеллий, то это кажется сомнительным. Скорее, его открытый мятеж следует отнести к более позднему времени.

Это не значит, что он строго подчинялся приказам Галлиена. Факты дают основания полагать, что, сохраняя командование над вверенной ему армией, он признавал Галлиена лишь номинально, оставаясь на деле независимым.

Даже сохраняя звание генерала Галлиена, он сам имел подчинённого ему военачальника. Домициан, который утверждал, что принадлежит к роду императора Домициана и происходит от его сестры Домициллы, командовал войсками Авреола и под его руководством разбил Макриана в открытом сражении.

Это поражение само по себе не было решающим: из сорока пяти тысяч воинов, приведённых Макрианом, у него оставалось ещё тридцать тысяч. Но в гражданских войнах переход на другую сторону совершается почти без угрызений совести и с поразительной лёгкостью. Будь то упадок духа в разбитых войсках или интриги Авреола, армия Макриана покинула своего предводителя, и он был вынужден просить у предателей лишь одну милость – смерть для себя и своего сына, чтобы избежать позора плена и казни.

Его падение повлекло за собой гибель второго сына, Квиета, оставленного им на Востоке. Молодой принц оказался между двумя грозными врагами: Авреолом, победителем его отца, и Оденатом, возвращавшимся с триумфом после славного похода против Сапора. Последний, как более близкий, представлял наибольшую угрозу. Он немедленно вступил в Сирию, и Квиет был вынужден запереться в городе Эмесе вместе с Баллистой. Оденат осадил их, и бегство стало невозможным.

Но Баллиста был человеком находчивым и не отличался верностью, способной подвергнуть его опасности. Зная, что Оденат особенно жаждет смерти Квиета, он решил купить себе мир ценой жизни несчастного юноши и убедил жителей Эмесы убить его и выбросить тело за городские стены. Оденат, удовлетворённый, отступил, а Баллиста, оставшись хозяином города, завладел сокровищами, оставленными там Макрианом. С помощью этих богатств он добился провозглашения себя императором подчинёнными ему солдатами.

Его призрачная императорская власть, должно быть, была ограничена весьма узкими рамками. Она не могла расшириться, имея такого соседа, как Оденат. Тем не менее, он носил титул императора около трёх лет, не совершив за это время ничего примечательного. В конце концов Оденат, всегда ревностно защищавший интересы Галлиена, подкупил солдата, который убил мятежника в его же шатре.

Так восточные дела пришли в порядок. Этот обширный регион оставался спокойным благодаря доблести и мудрому правлению Одената, который отражал внешних врагов и гасил внутренние распри. Он был постоянным бичом Сапора, изматывая его непрерывными атаками и дважды заставляя трепетать в Ктесифоне. Он намеревался атаковать Макриана, если бы тот не отправился на смерть в Иллирию. Он уничтожил двух узурпаторов – Квиета и Баллисту – и, что особенно достойно похвалы, среди множества примеров мятежа оставался неизменно верен Галлиену.

Я не стану исследовать, была ли эта верность совершенно бескорыстной. Важно то, что она никогда не давала сбоев. Честолюбие Одената удерживалось в границах долга, и, хотя он мог присвоить себе величайшие почести, предпочёл получить их как награду из рук законного правителя.

Галлиен, столь многим ему обязанный, не остался неблагодарным и увенчал его заслуги. Оденат, как я уже говорил, изначально был князем Пальмиры или главой племени сарацинов. По словам Требеллия, он принял титул царя, когда впервые готовился выступить против Сапора. Я же склонен считать, что он получил его от Валериана, которому служил.

После мятежа Макриана Галлиен назначил Одената главнокомандующим римскими войсками на Востоке. Наконец, чтобы достойно вознаградить его стойкую верность, он, по совету своего брата Валериана и родственника Луцилла, провозгласил его Августом. В его честь чеканились монеты, на которых победитель Сапора изображался ведущим закованных в цепи персов.

Возвышение Одената было встречено всеобщим одобрением в империи и осталось в истории как лучший поступок Галлиена. Оденат разделил имя и титул Августа со своей знаменитой супругой Зенобией и всей своей многочисленной семьёй, о которой мы ещё будем говорить.

Из этого повествования видно, что Требеллий напрасно включил Одената в число тиранов, ведь он не узурпировал верховную власть, а получил её от того, кто имел право её даровать.

Галлиен без труда пожинал плоды трудов Одената: он также присвоил себе и славу. Оденат победил персов, а Галлиен отпраздновал триумф. После поражения и гибели Макриана и его сыновей император, считая себя отныне вне всякой опасности, захотел не только вновь предаться удовольствиям, прерванным войной, но и устроить великолепный праздник в честь победы и мира.

Этот триумф был сам по себе смехотворен, а плен Валериана довершал его непристойность и позор. Именно это и было брошено в лицо Галлиену во время самой церемонии в весьма едкой форме [5]. В процессии вели толпы мнимых пленников – то есть неизвестных людей, переодетых сарматами, готами, франками и персами. Шутники осмелились ворваться в середину этой толпы мнимых персов, внимательно и с любопытством разглядывая каждого из них в лицо. Когда же их спросили, что им нужно, они ответили: «Мы ищем отца императора». Галлиен, узнав об этой сценке, счел шутку крайне неуместной и жестоко наказал неосторожных насмешников, приказав их сжечь.

Свой триумф он сопроводил всевозможными зрелищами: скачками в цирке, травлями зверей перед народом, театральными представлениями, состязаниями атлетов и гладиаторов. Пить, есть, веселиться – вот единственные заботы, которые занимали Галлиена; и окружающие не слышали от него иных речей, кроме: «Что у нас на обед? Какие развлечения приготовлены? Какую пьесу будут играть? Сколько пар гладиаторов сойдутся сегодня?»

Вскоре после триумфа, а может быть, и одновременно с ним, Галлиен пышными торжествами отметил десятилетие своего правления, начавшегося вместе с правлением его отца. Думаю, здесь уместно привести два ребяческих, но тем более характерных эпизода, раскрывающих легкомысленный и шутливый нрав этого императора.

Во время игр, устроенных для народа, выпустили быка невероятных размеров, против которого должен был сражаться охотник, пока не убьет его стрелами или дротиками. Десять раз этот неумелый охотник стрелял в животное, но так и не ранил его. Тогда император увенчал его венком, а когда зрители возмутились столь несправедливой наградой, приказал глашатаю громко объявить: «Столько раз промахнуться по быку – дело нелегкое».

Другой случай не менее забавен. Один торговец продал императрице фальшивые драгоценности под видом настоящих, и разгневанная принцесса требовала сурово наказать обманщика. Галлиен напугал несчастного: велел вывести его на арену, будто бы для того, чтобы отдать на растерзание свирепому льву, но по его тайному приказу служители выпустили на него… петуха. Все расхохотались. «Он обманул, – сказал император, – и его обманули».

Нельзя не признать, что в этих шутках есть некоторая изобретательность. Но как мало в них достоинства! И какое представление можно составить о государе, который забавлялся подобными пустяками, в то время как вокруг него всё рушилось! Ведь, не говоря уже о бедствиях чумы и землетрясений, варвары и узурпаторы, казалось, сговорились разорвать империю на части.

Я уже назвал многих тиранов, но перечень их не исчерпан. Они появились в Египте, Африке, Исаврии, Галлии. Рассказ о Галлии, которую не разорили, а спасли те, кто восстал против Галлиена и захватил власть, я оставлю для другого места.

В Египте Эмилиан был, так сказать, вынужден обстоятельствами надеть императорский пурпур. Он уже несколько лет был префектом Египта и в этом качестве, следуя приказам Валериана, преследовал христиан Александрии и их епископа святого Дионисия. При правлении Галлиена, продолжая исполнять свои обязанности, он столкнулся с яростным мятежом, поводом для которого стало нечто совершенно пустяковое. Один раб похвастался, что обут лучше солдата; солдат рассердился и избил его. Народ Александрии – самый мятежный, беспокойный и неугомонный из всех народов – встал на сторону раба; солдаты сплотились вокруг своего товарища, и с обеих сторон страсти накалились настолько, что мятеж вспыхнул мгновенно. Если этот мятеж – тот самый, о котором упоминает уже цитированный мной святой Дионисий (а я склонен так думать [6]), то он перерос в жесточайшие бесчинства и превратился в настоящую войну. Сообщение между разными кварталами города прервалось, и, как говорит святой, «легче было пройти из одного конца мира в другой, чем из одной части Александрии в другую». Улицы были залиты кровью; непогребенные тела распространяли зловоние, отравлявшее воздух и вызвавшее чуму. Напрасно Эмилиан пытался успокоить народ: против него возмутились, в него бросали камни и метали копья; и префект, видя явную опасность для своей жизни, решил провозгласить себя императором. Он знал, что этим доставит удовольствие всему Египту, избавив его от ига Галлиена, которого здесь, как и повсюду, презирали и ненавидели. Действительно, народ и солдаты объединились, чтобы признать его верховную власть. Другие города Египта последовали примеру столицы; а те, что сопротивлялись, Эмилиан подчинил, захватив общественные зернохранилища, от которых зависело их пропитание.

Он правил страной некоторое время твердо и мудро. Он объехал Египет и Фиваиду, повсюду восстановив спокойствие и порядок; подавил набеги варваров – арабов и эфиопов; и, как пишет историк, готовился перенести войну в Индию, то есть в Эфиопию, когда сам был атакован Феодотом, египтянином, которому Галлиен поручил отомстить. История отмечает, что император намеревался даровать Феодоту звание проконсула, но был остановлен древним суеверием, распространенным среди римлян еще со времен Цицерона и Помпея [7], основанным на мнимых оракулах, которые предрекали республике великие беды и обещали Египту свободу, если римский военачальник, предшествуемый консульскими фасциями, войдет в эту страну с армией.

Между Эмилианом и Феодотом произошла битва, и первый был побежден. Г-н де Тиллемон предполагает, что после поражения Эмилиан отступил в Брухий, большой и прекрасный квартал Александрии, где выдержал осаду, упомянутую святым Дионисием Александрийским. Во время этой осады святые Анатолий и Евсевий, впоследствии епископы Лаодикии, проявили удивительную изобретательную благотворительность, помогая несчастным осажденным, умиравшим от голода.

Оба они занимали весьма видное положение в Александрии и были связаны христианской дружбой. Однако в описываемых событиях они оказались разделены: Анатолий был заперт в Брухии, а Евсевий остался с римлянами и даже имел влияние на их военачальника, которым, по нашему предположению, был Феодот. Когда голод начал мучить осажденных, Анатолий, видя страдания народа, был глубоко тронут. Он тайно обратился к Евсевию, уговорив его выпросить у римского военачальника пощаду для тех, кто выйдет из города и сдастся. Получив это обещание, на первом же совете Анатолий предложил уступить необходимости и заключить мир с осаждающими. Ему ответили отказом. «Если так, – продолжал он, – и вы намерены защищаться до последнего, то благоразумнее будет удалить бесполезные рты, которые понапрасну истощают наши скудные запасы». Совет был принят: Анатолий взялся за исполнение и сначала вывел христиан, затем язычников, наиболее достойных жалости по возрасту или полу, и, наконец, многих других, переодетых женщинами. Евсевий встречал их в городе, как отец и милосердный врач, обеспечивая их необходимой пищей, но с осторожностью, чтобы не перегрузить истощенные голодом тела.

Каков бы ни был точный срок этого назидательного события (которое я счел нужным привести для читателей), Эмилиан, по случаю которого я его рассказал, встретил печальный конец. Он был схвачен Феодотом и отправлен к Галлиену, который, следуя обычаю древних римлян в отношении пленных царей и военачальников, приказал задушить его в тюрьме.

Череда несчастий, обрушившихся на Александрию, настолько опустошила этот великий город, что после этих бедствий число жителей в возрасте от четырех до восьмидесяти лет оказалось меньше, чем прежде было людей от сорока до семидесяти. Эти различия были известны из списков, составлявшихся для бесплатной раздачи хлеба.

Африка также восстала против Галлиена и обрела своего тирана, но ненадолго. Проконсул Вибий Пассиен и Фабий Помпониан, отвечавший за защиту ливийской границы, сговорившись с Галлиеной, двоюродной сестрой императора, решили возвести в верховный сан отставного офицера по имени Цельс, жившего в деревне. Его статная внешность внушала уважение, а честность заслуживала похвалы. Поскольку мятеж вспыхнул внезапно, и у заговорщиков не было пурпурной мантии для нового императора, они использовали одеяние богини, почитаемой в Карфагене под именем Целесты или Урании. Цельс продержался всего семь дней и был убит. После смерти его подвергли бесчеловечным издевательствам: жители Сикки, оставшиеся верными Галлиену, отдали его тело на растерзание собакам, а его изображение распяли – новый вид позора, которого не испытывал ни один из носивших имя Цезаря.

Удивительно, насколько обесценился столь величественный титул римского императора. Требеллиан, исавр по происхождению и разбойник по профессии, справедливо названный врагами предводителем пиратов, именовал себя императором и чеканил монеты со своим именем и этим augustus титулом. Укрепившись в горах, недоступных для чужаков, он мог держаться. Но Кавсиолей, брат упомянутого Феодота, посланный Галлиеном против Требеллиана, выманил его на равнину, разбил и убил.

Набеги исавров на этом не прекратились. Они продолжали свои обычные вылазки: внезапно спускались с гор, грабили равнинные земли и быстро уносили добычу в свои укрепления. Великие императоры безуспешно пытались выбить их из гнезд или хотя бы запереть там. Временно отброшенные, они возвращались, и их разбои продолжались даже в правление Констанция, сына Константина, и позднее. Таким образом, это было небольшое разбойничье государство, существовавшее независимо и враждебно посреди одной из прекраснейших провинций Римской империи. Их история уходила корнями в прошлое: они занимались тем же ремеслом еще во времена знаменитой войны с пиратами, завершенной Помпеем [8]. Один знаменитый римский полководец получил тогда прозвище Исаврик за свои подвиги против них.

Сатурнин при Галлиене узурпировал титулы и почести императорской власти, хотя мы не можем сказать, в какой стране он правил. Известно лишь, что армия, которой он командовал, возмущенная позорным поведением императора, провозгласила своего военачальника императором. Говорят, когда его облачали в пурпур, он сказал солдатам: «Вы потеряли хорошего военачальника и сделали плохого императора». Слова, полные смысла, но, кажется, неприменимые здесь. Сатурнин был способен править хорошо, если обладал качествами, которые приписывает ему историк: военное искусство, подтвержденное победами над варварами, редкая осмотрительность, достоинство в поведении, мягкость в общении и, вместе с тем, твердость в поддержании дисциплины. Именно эта твердость, невыносимая для распущенных солдат, стала причиной его гибели. Она навлекла на него их ненависть, и он был убит теми, кто его избрал.

Варвары, как я уже говорил, опустошали империю, пока тираны раздирали ее на части. Но на Востоке Оденат остановил и даже разбил персов. В Галлиях Постум, провозглашенный там императором (о чем я расскажу позже), сдерживал германские племена. Центр империи, защита которого легла на Галлиена, поскольку ни один тиран не смог там прочно утвердиться, страдал от ужасных бедствий, причиняемых сарматами, скифами и готами.

Италия была атакована первой. Пока Валериан погибал в Месопотамии, а Галлиен еще находился в Галлиях, скифы или готы (эти названия часто смешиваются в истории того времени), собрав многочисленное войско из разных народов, разделили силы: одна часть вторглась в Иллирию, а другая проникла в Италию, поставив под угрозу Рим. Встревоженный сенат мобилизовал все доступные ресурсы: к городским когортам присоединил лучших и самых крепких граждан, вооружил их и собрал армию, превосходившую варваров числом, что заставило тех отказаться от приближения к столице. Однако они разорили всю Италию, учинив страшные опустошения.

Другая часть скифов, избравшая Иллирию театром своих подвигов, вторглась [9] во Фракию и Македонию и даже осадила Фессалонику. Вся Греция, ключом которой был этот город, содрогнулась. Афиняне восстановили свои стены, остававшиеся в разрушенном состоянии со времен Суллы почти четыреста лет. Жители Пелопоннеса перегородили свой перешеек стеной, протянув ее от моря до моря. Готы не смогли взять Фессалонику, которая успешно оборонялась против варваров, менее приспособленных к тяготам осады, чем к набегам на равнинную местность. Однако они рассеялись по Эпиру, Акарнании, Беотии и, накопив большую добычу, вернулись обратно в свои земли [10].

При вести о вторжении скифов в Италию Галлиен покинул Галлию, и если рассказ Зонары о великой победе этого императора над алеманнами под Миланом содержит долю правды, то ее, вероятно, следует отнести к этому времени.

Не сообщается, чтобы Галлиен предпринял что-либо для изгнания скифов из Италии. Возможно, к его прибытию они уже отступили.

Затем ему пришлось направиться в Иллирию, где его одновременно ждали две войны – гражданская и внешняя: мятеж Ингенуя и нападения скифов. Известно, что он разгромил Ингенуя в регулярном сражении. Что касается скифов, если они не добровольно вернулись в свои земли, а были отброшены за Дунай римскими войсками, то слава за это должна принадлежать скорее Ингеную, Регалиану и Авреолу – храбрым воинам, командовавшим крупными армиями на местах, – чем Галлиену, о котором историки в этом контексте не упоминают.

Поражение Макриана, который также сражался и был побежден в Иллирии, – тоже дело рук Авреола; и я не вижу, какую роль здесь мог сыграть Галлиен, кроме жестокой мести Византию, о мотивах которой Требеллий, повествующий об этом, умалчивает. Однако можно предположить с некоторой долей вероятности, что жители этого города способствовали переходу Макриана в Европу, и поэтому победивший Галлиен обошёлся с ними как с врагами. Поскольку в Византии ему не доверяли, ворота сначала закрыли. Тем не менее, он сумел войти, пообещав милосердие и мягкость, но, завладев городом, бесчестно нарушил слово: устроил резню как солдат, так и жителей; всё было истреблено. Ко времени Требеллия в Византии не осталось ни одной древней семьи, кроме тех, чьих членов случайное отсутствие – по делам, ради удовольствия или службы в армии – спасло от гибели.

Это кровавое событие примерно совпало по времени с празднествами, устроенными Галлиеном по случаю десятилетия своего правления. Жестокости против подданных и увеселения попеременно занимали его, пока варвары, несмотря на понесенные потери, вновь и вновь возобновляли набеги.

Очень трудно, если не невозможно, установить точные даты и отличить особенности их различных вторжений, продолжавшихся всё правление Галлиена: события, почти всегда схожие в основных обстоятельствах, о которых мы знаем лишь от неумелых писателей и невежественных сократителей, искажающих факты, путающих имена, времена и места. Общая картина, возникающая из их бессвязных рассказов, такова: все провинции Иллирии и Малой Азии, острова Эгейского моря, сама Греция постоянно подвергались разорению скифскими и германскими племенами, нападавшими и с суши, и с моря – то переходя Дунай, то проникая через его устье, то пересекая Понт Эвксинский. В битвах они часто побеждали, иногда терпели поражения, но никогда не были уничтожены или обескуражены. В частности, мы узнаём, что храм Дианы в Эфесе был разграблен и сожжён варварами; что древняя Илиона, вечно несчастная, испытала от них те же бедствия, что некогда от греков; что они разорили Халкидон, приведя его в такое плачевное состояние, что триста лет спустя там ещё оставались следы их ярости; что все завоевания Траяна за Дунаем были отняты у римлян и вновь стали варварскими землями.

Герулы впервые появляются здесь в истории, и Синкелл предоставляет нам несколько подробное описание их похода. Правда, я не понимаю, как он выводит народ, явно германский, из Меотийских болот. Как бы то ни было, вот его рассказ с некоторыми деталями, заимствованными у Требеллия. Герулы, выйдя на пятистах кораблях из Меотийских болот, повернули направо, захватили Византий и Хризополь на противоположной стороне пролива. Там они дали бой, который для них сложился неудачно, но не помешал продолжить путь. Они высадились в Кизике и других местах, которые разорили. Также разграбили острова Лемнос и Скирос. Затем переправились в Грецию и опустошили весь Пелопоннес. Города Коринф, Спарта, Аргос были разграблены. Афины постигла бы та же участь, если бы не доблесть Дексиппа, сочетавшего занятия науками и военным делом, – умелого воина и знаменитого писателя. Этот храбрый афинянин, возглавив сограждан, встретил варваров в узком проходе, где, используя преимущества местности, разбил их и спас родину. Однако на обратном пути они разорили остальную Грецию – Беотию, Эпир и, вероятно, Фессалию, лежавшую на их пути. Наконец, пересекая Македонию и часть Фракии, они встретили у реки Несс императора Галлиена, пришедшего на помощь атакованным провинциям. В сражении против них император уничтожил три тысячи человек; эта небольшая неудача, видимо, вкупе с другими не упомянутыми обстоятельствами, побудила вождя герулов Наулобата запросить мира у римлян. Ему согласились, и, если верить Синкеллу, Галлиен даже назначил его консулом. В таком случае Наулобат стал первым варваром, достигшим высшей магистратуры Рима.

Наши авторы упоминают ещё об одном вторжении варваров через Гераклею, знаменитый город на Понте. Скифы, захватив этот важный пункт, рассыпались по Галатии и Каппадокии, творя привычные разорения. Доблестный Оденат, недавно вернувшийся из второго похода против Сапора, в ходе которого, по словам Синкелла, он вновь осадил и даже взял царский город Ктесифон, пожелал избавить Азию от нападений этих разбойничьих племён, как ранее обезопасил Восток от персов. Он продвинулся до Каппадокии, но варвары не стали его ждать, поспешно отступили к Гераклее и морем вернулись в свои земли. Эта орда, возможно, пришла из Меотийских болот, что и ввело Синкелла в заблуждение относительно герулов. Оденат недолго прожил после этого нового доказательства рвения в защите Римской империи. Этот достойный правитель пал жертвой домашнего заговора; и Зенобия, его знаменитая супруга-героиня, не свободна от подозрений в этом преступлении.

Оденат от первой жены имел сына по имени Герод, которому оказывал явное предпочтение и предоставлял все права первородства над своими детьми от Зенобии. Однако Герод был мало достоин любви такого отца, как Оденат. Этот молодой князь известен в истории лишь своим азиатским роскошеством и склонностью к изнеженности; а его отец, который должен был бы обуздывать эти наклонности, по слепой снисходительности потакал им. После первых побед над Сапором он отдал сыну как наложниц персидского царя, взятых в плен, так и богатства, собранные во время похода: золото, драгоценные ткани, алмазы и камни. Зенобия с трудом переносила предпочтение, которое Оденат оказывал своему старшему сыну перед их общими детьми; и весьма вероятно, что её обида соединилась с недовольством Меония, племянника Одената, раздражённого против дяди из-за пустячного, в сущности, повода.

Во время охоты Меоний в пылу необузданности первым выстрелил в зверя и, несмотря на запрет Одената, повторил это неуважение два или три раза. Разгневанный Оденат приказал отнять у него коня, что у этих народов считалось тяжким оскорблением; а когда Меоний в запале даже пригрозил ему, то навлёк на себя суровое наказание и был закован в цепи. Он решил отомстить, но для успеха скрыл свой гнев, смиренно обратился к Героду и просил его замолвить за него слово. Едва получив свободу, он замыслил заговор против дяди и своего избавителя; воспользовавшись праздником, который Оденат устроил в честь своего дня рождения, он напал на него в разгар пиршества и убил его вместе с сыном. Эта трагическая сцена произошла в Эмесе, и г-н де Тиллемон относит её к 267 году от Р. Х.

В сердце Меония, по-видимому, жажда мести смешалась с честолюбием. Оденат, как я уже говорил, был провозглашён Августом Галлиеном, и его сын Герод пользовался такими же почестями. Их убийца узурпировал эти титулы и велел провозгласить себя императором. Но он был совершенно неспособен заменить Одената. Его сладострастная жизнь, погружённая в разврат, вызвала всеобщее презрение, и вскоре он был убит солдатами, которые его же и избрали. Таким образом, Зенобия пожинала плоды преступления Меония; и это предположение, вместе с её ревностью к Героду, послужило основанием для обвинений в её причастности к заговору против мужа. Прискорбно, что такое чёрное пятно лежит на жизни княгини, в остальном достойной восхищения благодаря блистательным талантам и единственной, кто не дал Востоку почувствовать утрату Одената. Мы отложим рассказ о ней до правления Аврелиана, который воевал с ней и победил. Здесь же ограничимся тем, что после смерти мужа Зенобия, завладев верховной властью, не была признана Галлиеном; этот государь, поручивший Оденату войну с персами и месть за отца, увидев, что его восточный наместник погиб, словно вознамерился взять дела в свои руки. Он собрал войско, передав командование Гераклиану, который вместо войны с персами напал на Зенобию, был ею разбит и вынужден вернуться с остатками разгромленной армии.

Год гибели Одената был также годом смерти Постума, семь лет правившего в Галлии и бывшего на Западе оплотом империи, подобно Оденату на Востоке.

Мы видели, что Валериан, высоко ценивший достоинства Постума, доверил ему воспитание своего сына и командование в Галлии. Галлиен после катастрофы с отцом частично последовал этому примеру. Вынужденный выступить против скифов, угрожавших Риму и опустошавших Иллирию, он оставил в Галлии своего старшего сына Валериана Цезаря, ещё совсем юного; но разделил обязанности управления провинцией и командования войсками. Он поручил опеку над сыном Сильвану, оставив Постуму лишь военные дела. Можно предположить, что такое решение не понравилось Постуму, и недовольство начало подрывать его верность. Достоверно же то, что между двумя носителями разделённой власти возникли разногласия, вскоре перешедшие в открытый конфликт.

Отряд германцев, перейдя Рейн, по обычаю варваров опустошил галльские земли; Постум напал на грабителей, разбил их и отнял добычу, которую не без умысла распределил среди своих солдат. Сильван заявил, что добыча должна быть передана ему, и приказал доставить её в Кёльн, где находился юный принц. Легко представить, как возмутилась армия, негодуя, что у неё хотят отнять плоды победы. Постум усугубил ситуацию, делая вид, что вынужден подчиниться; а когда мятежный огонь разгорелся, открыто возглавил бунтовщиков и двинулся к Кёльну, с угрозами требуя выдать ему принца и его наставника. Гарнизон города, понимая, что не сможет противостоять армии, предпочёл безопасность долгу. Как только Постум получил своих жертв, он казнил их и был провозглашён солдатами Августом.

Это событие произошло вскоре после отъезда Галлиена и, видимо, должно быть отнесено к началу его единоличного правления. Валериан Цезарь был причислен к сонму богов по декрету сената, изданному по приказу императора, который одновременно дал титул Цезаря своему второму сыну Салонину.

Нет ничего преступнее способа, каким Постум достиг верховной власти [11]; но он правил так, что мог служить образцом для государей с самым законным правом. Объединяя все гражданские и военные добродетели, он сделал народ счастливым внутри государства и защитил его от внешних врагов. Он поддерживал дисциплину в армии, справедливость в судах, порядок и спокойствие во всех подвластных ему землях. Его единственным пороком было честолюбие, но, достигнув желаемого, он не совершил ничего, что не заслуживало бы уважения.

Он не ограничился защитой Галлии от германцев: сам перешёл Рейн и построил укрепления на землях варваров, чтобы держать их в страхе на их же территории. Похоже, что, победив эти гордые народы оружием, он сумел добродетелью завоевать их уважение и доверие, так как они предоставляли ему помощь в войнах против Галлиена, а в его армии были германские и франкские вспомогательные отряды.

Не знаю, была ли невозможность совершать свои обычные опустошения в Галлии причиной, побудившей франков двинуться в Испанию. Эта обширная страна также признавала власть Постума; но сам он там не находился, и, разделенный между необходимостью защищать берега Рейна и отражать повторяющиеся атаки Галлиена, не мог распространить свою защиту и помощь на столь отдаленные провинции. Франки напали на Испанию с моря. Ибо германские народы, как и скифские, отваживались на долгие и опаснейшие плавания в маленьких лодках. Упомянутые мною франки переправились через пролив и, разделившись на два отряда, одни бросились на Африку, другие высадились в Испании, дошли до Либры, взяли Таррагону и учинили такие страшные разрушения в этой столице Ближней Испании, что даже через сто пятьдесят лет следы их были еще видны. Разорение, причиненное франками, не стало для Испании временным бедствием. В течение двенадцати лет подряд они продолжали свои набеги и грабежи.

Галлиен не оставил Постума в спокойном владении Галлией: он лично дважды приходил атаковать его – первый раз сразу после поражения Макриана, а второй – двумя годами позже. В обоих походах его сопровождал Авреол, который, не принимая титула императора, сохранял, как я уже говорил, армию под своим командованием. Если бы Галлиен пользовался его верной службой, он одержал бы полную победу. Ибо Постум, потерпев поражение в крупном сражении, мог бы быть настигнут и захвачен в плен Авреолом, которому было поручено его преследовать. Но тот намеренно дал ему уйти, поскольку усиление Галлиена не входило в его интересы. Таким образом, битвы продолжались, города осаждались, и в одной из таких осад Галлиен был ранен стрелой. Лечение его раны затянулось, и, по-видимому, он охладел к этой войне, тем более что народ открыто симпатизировал его врагу. Поэтому он отказался от борьбы, и с тех пор Постум правил Галлией так же спокойно, как если бы был законным государем.

В войне против Галлиена он получил большую поддержку от Викторина, которого даже приблизил к себе и сделал своим соправителем, если верить Требеллию. Однако нам кажется маловероятным, чтобы Постум, имевший сына, которому он даровал титулы Цезаря и Августа, стал бы удостаивать тех же почестей чужого человека, создавая себе и сыну соперника. Скорее, Викторин действовал под началом Постума как его главный легат и лишь после него принял императорскую власть.

Постум три года наслаждался мирной жизнью. Но узурпаторы редко заканчивают свои дни спокойно: их же пример обращается против них. Лоллиен [12] или Лелиан, считая себя не менее достойным власти, чем Постум, поднял мятеж, и хотя был разбит в сражении, стал причиной гибели своего победителя. Ибо солдаты, жаждавшие разграбить Могонтиак (Майнц), присоединившийся к мятежникам, но не получившие согласия своего вождя (чьи принципы и характер не допускали подобных жестокостей), подняли бунт и убили его вместе с сыном.

Постум правил семь лет, и его смерть следует отнести к началу 267 года от Р. Х. Помимо Галлии, он, как я уже говорил, держал под своей властью Испанию, и можно предположить, что Британия также подчинялась ему. Галлия задавала тон этим двум соседним провинциям, и все три вместе составляли как бы обособленный регион, который впоследствии, когда империя была разделена между несколькими правителями, часто становился уделом одного из них. Происхождение Постума было скромным, и он возвысился благодаря своим заслугам. Еще до узурпации императорской власти он однажды занимал должность консула, а во время своего правления принял три консульства, которые, однако, не отмечены в фастах, поскольку не признавались Римом, подчинявшимся Галлиену.

Сын Постума, носивший то же имя, известен в истории лишь по титулам Цезаря и Августа, дарованным ему отцом, и своей трагической гибели, вероятно, в юном возрасте. Говорят, он преуспел в красноречии, и некоторые из его декламаций сочли достойными включения в сборник, приписываемый Квинтилиану.

После смерти Постума Галлия не вернулась под власть Галлиена и, пережив череду потрясений, в течение года сменила четырех правителей (или тиранов).

Лелиан воспользовался несчастьем своего победителя. Войска, убившие Постума, не могли выбрать более выгодного для себя решения, чем провозгласить императором того, кто сражался против него. Таким образом, Лелиан вступил во власть и, вероятно, удерживал ее несколько месяцев, поскольку упоминается, что он восстановил укрепления за Рейном в варварских землях, которые Постум возвел, но которые после известия о его смерти были захвачены и разрушены германцами.

Викторин, занимавший при Постуме высокое положение, не мог без досады и зависти смотреть на то, как Лелиан присваивает его наследие. Вероятно, он действовал среди части войск и, добившись провозглашения себя императором, напал на Лелиана, разбил его и убил.

Он обладал талантами и многими добродетелями, способными заменить Постума и, по крайней мере на время, стабилизировать положение в Галлии. Но один порок погубил его. Вот что писал о нем современный автор: «Я не знаю ни одного государя, которого можно было бы поставить выше Викторина: ни Траяна – в воинских заслугах, ни Тита Антонина – в милосердии, ни Нерву – в качествах, внушающих уважение, ни Пертинакса или Севера – в твердости командования и строгости поддержания воинской дисциплины. Но его развратность и необузданная страсть к женщинам затмили всю эту славу, и нельзя хвалить добродетели государя, чья смерть всеми считается заслуженной карой». Викторин прибегал к насилию, чтобы удовлетворить свою грубость, и после множества подобных злодеяний был убит в Кёльне простым писцом, составившим против него заговор после оскорбления, нанесенного его жене. Викторин не умер сразу от раны и по совету своей матери Виктории (или Викторины) назначил сына Цезарем. Но этим он лишь подписал ему смертный приговор: сразу после кончины отца солдаты убили и его. Оба были похоронены близ Кёльна, и их скромная могила несла лишь позорную надпись: «Здесь лежат два Виктория-тирана».

Виктория была женщиной высокого ума, которая, будучи украшена [по-видимому, своим сыном] титулами Августы и Матери лагерей и армий, вместо того чтобы присвоить себе вакантную империю предприятием, которое выдало бы её честолюбие, не будучи, возможно, успешным, предпочла распорядиться ею. Её выбор пал на ничтожного субъекта, которым она, без сомнения, рассчитывала легче управлять. Она добилась избрания Мария, оружейника по профессии, а затем солдата, который своей храбростью продвинулся по службе. Этот авантюрист вполне заслужил свою судьбу, если верить, что он тот самый Марий, который, согласно Аймоину, победил и убил Хрокуса, короля алеманнов, зачинщика и предводителя жестокого вторжения в Галлию и тысяч зверств, совершённых подвластными ему варварами. Требеллий не упоминает об этом ярком событии и ограничивается рассказом о речи, которую этот солдат, ставший императором, произнёс после избрания, и в которой, далёкий от стыда за низость своего прежнего состояния, он гордился им, хвастался, что всегда владел железом, и ставил тяжёлую и трудовую жизнь, которую вёл, гораздо выше изнеженности Галлиена. Он правил лишь три дня, по истечении которых был убит солдатом, некогда работавшим в его мастерской и к которому новый император проявлял пренебрежение и презрение. Разгневанный солдат пронзил его мечом, сказав с оскорблением: «Этот меч – дело твоих рук». Рассказывают удивительные вещи о телесной силе этого Мария. Его пальцы, говорят, творили чудеса, и они были так же тверды, как железо, на котором он их упражнял.

Со смертью Мария Виктория ничуть не потеряла своего влияния: она сохранила его достаточно, чтобы сделать ещё одного императора. Но на этот раз она решила выбрать кого-то более способного, чем первый, успокоить умы и привлечь уважение. Она обратила взгляд на Тетрика, своего родственника или союзника, римского сенатора знатного происхождения, который в то время был наместником Аквитании. Тетрик, избранный солдатами, принял пурпур в Бордо с титулом Августа и дал своему сыну титул Цезаря. Состояние Галлии обрело некую стабильность под властью этого принца, который правил там шесть лет, пока не был побеждён Аврелианом, как мы расскажем впоследствии. Смерть Виктории намного предшествовала падению Тетрика. Пока она жила, она пользовалась почестями высшего ранга: в городе Трире чеканили монеты с её изображением и именем. Всё это великолепие длилось недолго: вскоре смерть – то ли естественная, то ли, как полагают некоторые, насильственная – похоронила всё её величие в могиле.

Я возвращаюсь к Галлиену, о котором, как видно, в истории его правления упоминается довольно мало. Мы оставили его в Иллирии, победителем герулов, с которыми он заключил мир. Затем он напал на готов, которые наводнили ту же страну, и одержал над ними некоторый успех. Но в то же время он узнал о мятеже Авреола, которого оставил в Италии близ Милана, чтобы следить за действиями тех, кто правил в Галлии, и не допускать их перехода через Альпы.

Авреол, как мы видели, с самого начала правления Галлиена стремился к независимости. Во главе армии, которая подчинялась только ему, он тем не менее поддерживал этого принца в войне против Постума, но без верности и мешая ему победить. Оставшись в Италии, пока Галлиен сражался в Иллирии с варварами, он устал от неопределённого положения, находясь между статусом подданного и государя; и чтобы соединить титул с реальной властью, которой он уже частично обладал, этот человек низкого происхождения, дакий по крови, пастух по первой профессии, велел провозгласить себя императором своими солдатами.

Узнав об этом, Галлиен, вынужденный покинуть Иллирию, оставил там командовать вместо себя Марциана и Клавдия, обоих храбрых и опытных капитанов. Они хорошо выполнили свой долг против варваров: разбили их и заставили считать себя счастливыми, если те смогут вернуться домой целыми. Клавдий хотел преследовать их и добить, но Марциан, у которого были другие планы, воспротивился этому и дал им возможность вскоре вернуться с ещё большими силами, чем когда-либо. Клавдий и Марциан, очистив Иллирию бегством варваров, присоединились к Галлиену – не чтобы служить ему, а чтобы отнять у него империю вместе с жизнью.

Они застали этого принца осаждающим Милан, где Авреол, после поражения в бою, заперся. Там они сговорились с префектом претория Гераклианом, вернувшимся с Востока, и вместе решили, что нужно избавить республику от императора, который своим поведением был её позором. Некоторые говорят, что они приняли это решение из страха за собственную жизнь и что этот страх был вызван хитростью Авреола, который подбросил в лагерь осаждающих список имён главных офицеров армии, якобы обречённых на смерть по приказу Галлиена. Эти слухи, возможно, распространили сторонники Клавдия, желавшие сделать его менее виновным и частично смыть с него пятно заговора против своего законного государя, от которого он никогда не видел ничего, кроме добра. Требеллий пошёл ещё дальше и прямо отрицал, что Клавдий имел какое-либо отношение к смерти своего предшественника. Но в этом он изобличается в лести – как из-за отсутствия правдоподобия, так и из-за противоречивых свидетельств других писателей. Он впал в тон самого Клавдия, который скрывал свои махинации, не желая прослыть убийцей Галлиена и, умело создав себе алиби, находился в Тицине (ныне Павия), когда этот принц был убит под Миланом.

Кажется, трое заговорщиков договорились и о выборе преемника Галлиену. Ни один из них не был лишён амбиций, но превосходство достоинств Клавдия решило дело – то ли из уважения, то ли из-за трудности собрать голоса солдат в пользу другого.

Когда план был составлен и утверждён, они привлекли к исполнению некоего Цекропия, командира далматской кавалерии, и вот как тот завершил предприятие. Когда Галлиен был за столом (или, по другим данным, в постели), ему дали ложную тревогу, сообщив, что осаждённые совершили мощную вылазку. Этот принц, как я не раз отмечал, был храбр: он быстро поднялся и, не дожидаясь, пока его полностью вооружат, не дожидаясь стражи, вскочил на коня и поскакал к указанному месту, почти без сопровождения. На пути Цекропий (или кто-то из его всадников) пронзил Галлиена дротиком, пущенным сзади. Император упал с лошади, и окружавшие отнесли его в палатку, где он умер спустя несколько часов.

Лесть в адрес дома Константина, главное величие которого происходило от Клавдия, сочинила здесь новую басню. Говорили, что Галлиен, чувствуя приближение смерти, послал Клавдию императорские регалии – абсурдное предположение относительно принца, у которого был брат Август и сын Цезарь.

Они звались один Валериан, другой – Салонин: они были убиты теми, в чьих интересах было уничтожить императорский дом. Клавдий, которого следует считать виновником их смерти, сделал вид, что воздает Валериану последние почести, и приказал воздвигнуть ему гробницу близ Милана, на которой было высечено его имя с титулом императора. Похоже, что Салонин погиб в Риме во время событий, о которых мы сейчас расскажем. Эти два принца не совершили ничего примечательного, и в истории они упоминаются почти исключительно в связи со своей смертью. Замечено лишь, что Валериан не одобрял распущенности нравов своего брата; и единственный известный нам его поступок – совет, который он дал Галлиену, назначить Одената Августом, – свидетельствует о его умеренности и здравом суждении.

Галлиен царствовал пятнадцать лет, если считать со времени, когда он получил титул Августа; но лишь восемь лет, если вести отсчет с того момента, когда пленение его отца сделало его полновластным императором. Он был убит в марте 268 года от Р. Х. Его потомство [13] не погибло полностью вместе с ним: оно еще существовало во времена, когда писал Требеллий.

Его смерть вызвала ропот среди войск. Они ненавидели и презирали его при жизни, но, когда его не стало, осыпали похвалами – не потому, что изменили о нем мнение, а из чистой алчности, желая воспользоваться случаем для грабежа и беспорядков. Корысть была единственной причиной этих жалоб, корысть же их и успокоила. Благодаря двадцати золотым монетам, которые Марциан пообещал каждому солдату, Галлиен в их глазах снова стал тем, кем был всегда. Они объявили его тираном и единодушно избрали императором Клавдия.

В Риме известие о смерти Галлиена было встречено взрывом ликования, дошедшего до исступления. Сенат и народ объединились, чтобы предать его память проклятиям. Его министры и родственники стали жертвами ненависти, которую к нему питали. На них набросились, сбросили с Тарпейской скалы, а тела их поволокли к Гемониям. Весь город был в огне; и Клавдий, став императором, вынужден был остановить эти волнения, опасаясь их последствий. Он приказал пощадить друзей и семью Галлиена и, проявив политичность, выходящую за все границы приличия и разума, потребовал обожествить принца, опозорившего человечество. Предвидя, что сенат лишь с крайней неохотой согласится на такой указ, он оперся на солдат, вновь изменивших свои настроения, и убедил их потребовать божественных почестей для того, кого они только что объявили тираном. Таким образом, сенат постановил апофеоз Галлиена, соединив недостойное со святотатственным и осквернив одновременно величие Верховного Бога и славу добрых принцев, чья добродетель была удостоена этой награды.

Не знаю, есть ли что-то более унизительное для человеческих похвал и способное сделать их более презренными, чем то, как бесстыдно они расточались такому принцу, как Галлиен. У нас сохранился памятник этого жалкого угодничества – триумфальная арка, воздвигнутая в его честь, надпись на которой гласит, что его непобедимую доблесть превзошла лишь его благочестие: Cujus invicta virtus sola superata est. Какая же это доблесть и какое благочестие у Галлиена, который, с одной стороны, погряз в изнеженности, а с другой – был самым неблагодарным и бесчеловечным сыном, какой только существовал!

Пока Галлиену воздвигали алтари, его смерть осталась неотомщенной. Непоследовательность полная. Но те, кто сделал его богом, были теми же, кто его убил.

Не стоит удивляться, что Галлиена так ненавидели, как и презирали. К постыдным порокам – изнеженности, женоподобной жизни, разврату всякого рода – он добавлял жестокость. Помимо уже приведенных примеров, историк его жизни утверждает, что он нередко приказывал разом вырезать три-четыре тысячи солдат. Так он усмирял мятежи, вызванные позорностью его поведения.

У сената был особый повод для ненависти к нему. Этот принц, который не мог не понимать, что позорит трон, был завистлив к заслугам других; и, видя, как повсюду поднимаются тираны и узурпаторы, он счел мудрой мерой запретить сенаторам служить в армии, опасаясь, что блеск их достоинства, подкрепленный военным командованием, не придаст им смелости и не облегчит им захват верховной власти. Так это высокое собрание, которое со времен основания Рима поставляло ему всех военачальников и полководцев, лишилось этой славной привилегии; и если прежде его члены сочетали воинскую доблесть с заслугами в соблюдении законов, теперь оно было сведено лишь к гражданским функциям – не менее полезным, но менее блистательным. Тогда среди римлян установилось дотоле неслыханное разделение. Люди меча и люди тоги стали двумя отдельными сословиями, переход между которыми был невозможен.

Это изменение сильно раздражило сенаторов, и они отомстили, как мы увидим, памяти Галлиена и его семье. Но покой – сладкая привычка. Они быстро к нему привыкли; и хотя при последующих императорах, достойных правителях, им легко было избавиться от обязательств, наложенных Галлиеном, они предпочли спокойствие, которым наслаждались, опасностям войны и бурям мятежей; и, казалось, сделали своим девизом: Меньше блеска, но больше безопасности.

Все сословия государства были недовольны Галлиеном. Только христиане имели повод его хвалить. Как только он стал владыкой империи, он прекратил гонения, начатые против них его отцом, и приказал вернуть им кладбища и храмы, которых они были лишены. Было бы лишь догадкой пытаться определить мотив его благосклонности к христианам. Однако можно предположить, что ненависть к Макриану, который, будучи всемогущим при Валериане, поднял мятеж почти сразу после несчастья своего господина, побудила Галлиена защищать тех, чьим заклятым врагом был этот ставший тираном министр, разрушить его дело и прекратить гонения, им начатые.

Легко понять, что литература не процветала в столь бурное правление. Музы – друзья мира, и шум оружия заставляет их умолкнуть. Не то чтобы сам принц не занимался искусствами и не писал – даже лучше многих своих современников – и в прозе, и в стихах, но лишь в легковесном жанре. Уважение к изящным искусствам внушило ему любовь к Афинам, всегда бывшим их обителью и центром. Он пожелал стать гражданином и первым магистратом этого города, войти в число ареопагитов – жалкие и неуместные заботы, когда государство гибло. Тем более можно сказать то же о его расположении к Плотину, платоническому философу, полному странных и причудливых идей, менее достойному уважения за возвышенность мыслей, чем заслуживающему презрения за свои заблуждения. Плотин вознамерился воплотить идеальную систему Платоновой республики, и Галлиен согласился поддержать эту химеру, велев отстроить для него город в Кампании, которым философ управлял бы по платоновским законам. «Завистливые придворные, – говорит Порфирий, – отвратили императора от этого замысла». Здравого смысла было достаточно, чтобы отвергнуть его.

Покровительство, которое Галлиен оказывал наукам, отражало его тщеславный, слабый и капризный характер; и неудивительно, что, к тому же затрудненное тяжелыми временами, оно не принесло прочных плодов. Мы знаем мало трудов, кроме сочинений Плотина, созданных в это правление, и если сожалеем об утрате некоторых из упоминаемых, то лишь как о памятниках. В нескольких библиотеках, по свидетельству Кассобона, хранится сочинение о военных машинах, автор которого, некий Атеней, по-видимому, был инженером, служившим у Галлиена вместе с византийцем Клеодамом для укрепления крепостей Фракии и Иллирии, подвергавшихся набегам и атакам скифов.

Ни одно правление не насыщено так, как правление Галлиена, переплетающимися событиями, чье сложное повествование образует род лабиринта, в котором можно заблудиться. Боюсь, это слишком заметно в изложении, которое я попытался сделать. Метод, которым я руководствовался, чтобы внести ясность, состоял в разделении общего предмета на три части: первая охватывает происходившее на Востоке, особенно подвиги Одената; вторая – события в Галлии и соседних провинциях; третья – смуты и войны в центральных областях, будь то набеги варваров или мятежи тиранов. Галлиен действовал только в Италии, Иллирии и Галлии. На события в других частях империи он влиял почти так же мало, как если бы и не был императором. Волнения в Египте и Африке – изолированные факты, слабо связанные с остальным.

Весь этот отрезок истории был бы крайне интересен, сохранись он изложенным умелой рукой. Никогда не видели столько перемен, столько переворотов и, осмелюсь сказать, столько талантов и доблестей. Почти все эти люди, известные в истории правления Галлиена под именем тиранов, были достойными мужами, сведущими в войне, умевшими вести важные дела и нередко отличавшимися нравственными добродетелями. Оденат и Постум – тому доказательство. Давно замечено, что времена смут и бурь наиболее благоприятны для талантов. Ни одна эпоха римской истории не породила столько великих людей, как последние годы республики и время Галлиена; подобно тому и наша Франция никогда не рождала столько героев разом, как во время войн с англичанами при Карле VII и в ярости религиозных распрей. В такие тяжкие времена достоинство легко пробивает себе дорогу, ибо в нем есть нужда, и оно оттачивается в борьбе с трудностями. Жалкий удел человечества! Ему нужно страдать, чтобы качества, делающие ему честь, обрели поле для проявления.

Требеллий, описывая историю тиранов, возвысившихся при Валериане и Галлиене, почему-то – не берусь объяснить – остановился на числе тридцать; и чтобы его достичь, включил туда и Одената, чье возвышение было законным, и некоего Валента, восставшего против Деция, и детей, которым возраст не позволил сыграть роль, и двух женщин – Зенобию и Викторию. Его высмеяли за включение женщин в список тиранов; и чтобы ответить на упрек, не отступая от любимого числа тридцать, Требеллий задним числом добавил двух тиранов – одного из времен Максимина, другого из времен Клавдия. Если же говорить точно, мы найдем при Галлиене восемнадцать тиранов, включая Зенобию, чьи дерзость и честолюбие вполне заслуживают ей там места. Я перечислил их в конце хроники этого правления.

Примечания:

[1] Зонара и Синкелл называют этого полководца Каллистом, но по ошибке, как заметил г-н де Тильмон.

[2] ЕВСЕВИЙ, «Церковная история», VII, 10.

[3] Город на Драве, ныне Эссек.

[4] Ныне Скопия или Ускопия в Болгарии.

[5] Требеллий помещает это событие в описание празднеств по случаю десятого года правления Галлиена, о которых речь пойдет далее. Но либо эти торжества совпали с триумфом, либо историк ошибочно связал упомянутый факт с ними, хотя по сути он должен относиться к триумфу.

[6] Г-н де Тильмон, следуя хронологическому порядку, связывает этот мятеж с восстанием Макриана, который был признан в Египте так же, как и в Сирии. Однако точные даты всех описываемых нами событий настолько неопределенны и трудны для установления, что, возможно, лучше следовать логической связи фактов.

[7] «Римская история», кн. XL.

[8] «Римская история», т. IX, стр. 169.

[9] Зосим и Зонара относят этот поход готов ко времени Валериана. Требеллий помещает его при Галлиене, и его версия была признана предпочтительной г-ном де Тильмоном.

[10] Требеллий утверждает, что тогда готы были разбиты Макрианом, и это не совсем невозможно, учитывая, что узурпатор как раз в это время переместился в западную часть империи, которую намеревался отнять у Галлиена. Однако несколькими годами позже мы встречаем некоего Маркиана, активно воюющего с готами и преследующего их. Вполне вероятно, что два столь схожих имени могли быть перепутаны.

[11] Требеллий снимает с Постума наиболее отвратительную часть вины за узурпацию, утверждая, что это галлы, не вынося пороков Галлиена и возмущенные подчинением власти ребенка, убили Валериана Цезаря и поставили на его место Постума. Но очевидно, что это слова тех, кто хотел оправдать или хотя бы извинить тирана.

[12] Г-н де Тильмон различает Лоллиана, Л. Элиана и А. Элиана, считая их тремя разными тиранами. Г-н де Валуа («Записки Академии надписей», стр. 585) сводит этих трех правителей к одному – Ульпию Корнелию Лелиану, чье имя могло быть искажено по невежеству авторов или переписчиков. И эта точка зрения кажется мне более убедительной.

[13] Требеллий не уточняет далее. Возможно, Салонин оставил малолетнего ребенка. Возможно также, что речь идет о потомстве братьев Галлиена.