ХРОНИКА ПРАВЛЕНИЯ АВРЕЛИАНА.

…АНТИОХИАН. – … ОРФИТ. 1021 г. от основания Рима. 270 г. от Р.Х.

Аврелиан и Квинтилл, брат Клавдия, провозглашены императорами одновременно: первый – армией Иллирии, второй – войсками, которыми он командовал в Италии близ Аквилеи.

Квинтилл, узнав об избрании Аврелиана, был покинут своими сторонниками и вскрыл себе вены, процарствовав всего семнадцать дней. Он был причислен к богам.

Аврелиан прибывает в Рим для официального признания.

Он возвращается в Паннонию и принуждает готов, пытавшихся совершить новое вторжение, просить мира.

Война за защиту Италии против алеманнов, маркоманов, ютунгов и вандалов.

Аврелиан терпит поражение под Плаценцией. Волнения и мятежи в Риме. Аврелиан берет верх и одерживает над варварами три победы подряд как в этом, так и в следующем году.

Л. ДОМИЦИЙ АВРЕЛИАН АВГУСТ [1]. – М. или НУМ. ЦЕЙОНИЙ ВИРИЙ БАСС. 1022 г. от основания Рима. 271 г. от Р.Х.

Спокойствие в Италии восстановлено. Стены Рима перестроены и укреплены. Новая оборонительная стена протяженностью пятьдесят миль.

Несколько знатных лиц казнены Аврелианом, среди прочих – Домициан, принявший титул Августа.

Смерть Сапора, царя Персии. Его сын Ормизд наследует ему.

…КВИЕТ. – … ВОЛЬДУМИАН. 1023 г. от основания Рима. 272 г. от Р.Х.

Аврелиан отправляется на войну с Зенобией. По пути [через Иллирию] он разбивает несколько отрядов варваров. Победа за Дунаем над Каннабом (или Каннабаудом), царем готов.

Септимий, ненадолго ставший тираном в Далмации.

Аврелиан переходит в Азию. Вифиния добровольно возвращается под его власть. Город Тиана сдается ему благодаря одному из его жителей. Мнимое явление Аполлония Тианского Аврелиану.

Кавалерийская битва близ Имуса, селения в Сирии на некотором расстоянии от Антиохии, где Забдас, полководец Зенобии, терпит поражение.

Аврелиан вступает в Антиохию, которую Зенобия покинула, и проявляет милосердие к жителям.

Битва при Дафне, где сторонники Зенобии разбиты.

Генеральное сражение у стен Эмесы. Зенобия, потерпев поражение, запирается в Пальмире. Аврелиан осаждает ее.

Проб, будущий император, подчиняет Египет и отнимает его у Зенобии.

Смерть Ормизда. Его преемником становится Вараздан.

…ТАЦИТ. – … ПЛАЦИДИАН. 1024 г. от основания Рима. 273 г. от Р.Х.

Некоторые полагают, что Тацит, консул этого года, – это император Тацит, преемник Аврелиана. Однако император Тацит был уже очень стар и, вероятно, должен был быть консулом раньше.

Зенобия, пытаясь бежать к персам, схвачена и возвращена к Аврелиану. Город Пальмира сдается. Победитель обращается с городом гуманно.

Смерть Лонгина.

Аврелиан, находясь уже во Фракии, где он разбил несколько отрядов карпов, узнает, что Пальмира восстала. Он возвращается, сурово расправляется с мятежниками и отдает город на разграбление.

Он приводит в исполнение решение Антиохийского собора против Павла Самосатского.

Он отправляется в Египет и уничтожает тирана Фирма.

Он направляется в Галлию, куда его призывает сам Тетрик, уставший от непрерывных мятежей и волнений среди своих солдат и народа.

Битва при Шалон-сюр-Марн, в начале которой Тетрик добровольно сдается Аврелиану вместе со своим сыном.

Галлия возвращается под власть римских императоров после тринадцати лет раскола: вся империя вновь объединена под единым правлением.

Эти успехи вскружили голову Аврелиану и заставили его забыть о прежней скромности: он принимает диадему.

Он проводит триумф с участием Зенобии и Тетрика.

Затем он обращается с ними милосердно.

АВРЕЛИАН АВГУСТ III. – Г. ЮЛИЙ КАПИТОЛИН. 1025 г. от основания Рима. 274 г. от Р.Х.

Щедрость Аврелиана к народу. Прощение старых долгов государству.

Суровые меры Аврелиана против нескольких членов сената.

Амнистия для тех, кто сражался против него.

Он строит в Риме великолепный храм Солнца, в честь которого учреждает также игры и состязания.

Монетчики поднимают в Риме жестокий мятеж, перерастающий в войну. Аврелиан, разгромив их в сражении прямо в Риме, сурово наказывает виновных.

Он прибывает в Галлию, где возникли волнения.

Считается, что он тогда отстроил город Генабум, который впоследствии получил его имя – это Орлеан.

Ему также приписывают основание Дижона.

Он отправляется в Винделикию, откуда изгоняет варваров.

Он оставляет Дакию за Дунаем, завоеванную Траяном, и переселяет ее жителей на правый берег реки, в часть Мезии, которая с тех пор носит название Дакии Аврелиана: возможно, он поселил там часть народа карпов.

АВРЕЛИАН АВГУСТ. – … МАРЦЕЛЛИН. 1026 г. от основания Рима. 275 г. от Р.Х.

Готовясь к войне с персами, он погибает во Фракии в результате заговора, устроенного против него его секретарем Мнестеем.

Он был причислен к богам.

Он уже собирался начать гонения на христиан, когда был убит.

ТИРАНЫ при Аврелиане:

ЗЕНОБИЯ на Востоке. ТЕТРИК в Галлии. ФИРМ в Египте. ДОМИЦИАН. СЕПТИМИЙ.

Сразу после смерти Клавдия II Аврелиан был возведен в императоры легионами Иллирии, но у него сразу появился соперник. Квинтилл, брат Клавдия, командовал войсками близ Аквилеи, предназначенными, вероятно, для защиты Италии от вторжения варваров, действовавших в соседних областях. Узнав о смерти Клавдия, войска сочли Квинтилла наиболее достойным преемником, и он был провозглашен императором – не по праву наследования, как специально отмечает Требеллий, а благодаря своей добродетели и мягкости нрава. Некоторые утверждают, что сенат также поддержал его.

Однако, если верить Зонаре, чье мнение кажется правдоподобным, Квинтилл был человеком простым и мало способным к управлению государством, поэтому его правление не пошло бы на пользу империи. Узнав, что Аврелиан провозглашен императором в Сирмии, он сильно испугался. Он попытался убедить свои войска сохранить ему верность, но те понимали разницу в заслугах двух претендентов и покинули Квинтилла. Оставшись без поддержки, он по совету друзей вскрыл себе вены, процарствовав всего семнадцать дней [2]. Эта версия его смерти более правдоподобна, чем рассказ Требеллия, который, всегда восхваляя дом Клавдия, утверждает, что Квинтилл пал жертвой солдатского гнева из-за своей строгости, подобно Пертинаксу и Гальбе. Аврелиан, оставшийся, таким образом, единственным и мирным обладателем империи, был, как и многие из его предшественников, солдатом удачи, чьи заслуги возместили темноту его происхождения. Он родился в одной из провинций Иллирии – то ли в Паннонии, то ли в Дакии, то ли в Мезии. Неизвестны ни имя, ни положение его отца, за исключением того, что в «Эпитоме» Виктора сказано, что он обрабатывал земли, принадлежавшие в той местности, где он жил, сенатору по имени Аврелий. Мать Аврелиана была жрицей Солнца в своей деревне, и он сохранил на всю жизнь глубокое почтение к этому светилу, почитая его как своего покровителя и величайшего из богов. Эта женщина также занималась гаданиями; но, судя по тому, что нам известно о жизни ее сына, он не унаследовал от нее слабости к этому занятию.

Аврелиан, живой умом и крепкий телом, с детства проявлял решительную страсть к военному ремеслу: так что не проходило ни дня, даже праздничного или выходного, без того, чтобы он не упражнялся в стрельбе из лука, метании дротика или каком-либо другом военном занятии. Эта склонность сохранилась у него на всю жизнь: став императором, он ежедневно утомлял нескольких лошадей долгими и стремительными скачками. Он поступил на службу, как только позволил возраст, и проявил себя столь пылким, столь стремительным в схватке, столь жаждущим приключений, что, чтобы отличить его от другого офицера с тем же именем, служившего в той же армии, его прозвали «Аврелиан с мечом в руке». Он демонстрировал эту личную храбрость не в поединках с согражданами, а в боях с врагами государства. Говорят, что в один день он собственноручно убил сорок восемь сарматов, а в последующие дни – девятьсот пятьдесят. Мы уже отмечали в другом месте, что он был первым из римлян, кто сражался против франков и удостоился чести их победить.

Его доблесть снискала ему уважение солдат, и они воспевали ее в своих грубых песнях; но его суровость внушала им страх. Действительно, он строго требовал соблюдения воинской дисциплины. Вот как, будучи трибуном, он излагал свои взгляды в письме к офицеру, которого мы могли бы назвать его подполковником:

«Если вы хотите продвинуться по службе, или, вернее, если вы хотите жить, не позволяйте солдатам воровать. Пусть никто не крадет крестьянских кур, пусть никто не трогает овцу, которая ему не принадлежит, пусть никто не срывает виноградную гроздь и не портит хлеб на поле. Не допускайте, чтобы те, кто вам подчиняется, вымогали масло, соль или дрова. Пусть они довольствуются своим пайком; если же они хотят чего-то большего, пусть добывают это кровью врагов, а не слезами подданных империи».

Затем Аврелиан подробно останавливается на их вооружении, одежде, уходе за лошадьми и вьючными мулами; после чего добавляет:

«Пусть служат друг другу, как если бы были рабами друг друга… пусть не советуются с гадателями; пусть в домах, где они размещаются, уважают честь женщин; если кто-то затевает ссору, пусть будет наказан палками».

Таковы были законы, которые предписывал Аврелиан, и он требовал их буквального соблюдения, не допуская безнаказанных нарушений. Узнав, что один солдат совершил прелюбодеяние с женой своего хозяина, он приказал четвертовать виновного, привязав его конечности к согнутым ветвям деревьев, которые затем отпустили, чтобы они, распрямляясь, разорвали его. Это наказание кажется жестоким, и, без сомнения, оно таково. Но великие бедствия требуют великих средств: и автор жизнеописания Аврелиана отмечает, что его беспощадная строгость возымела действие, и солдаты, видя, с каким командиром имеют дело, старались исправиться и воздерживались от проступков, наказание за которые было неизбежным и суровым.

Я уже говорил, что император Валериан опасался за своего сына из-за суровости Аврелиана. Однако это не помешало ему отдать должное редким достоинствам этого воина, и он с удовольствием доверял ему самые блистательные и трудные задания. Он поручил ему инспектировать и реформировать все римские лагеря; дал ему командование Иллирией под началом Ульпия Кринита, который из-за болезней не мог действовать; отправил его послом в Персию; наконец, сделал его консулом и, учитывая его славную бедность, выделил ему из государственной казны средства, необходимые для исполнения этой высокой должности.

Об этом консульстве Аврелиана уже упоминалось в другом месте, но я должен привести здесь разумное и полезное замечание, которое делает по этому поводу историк его жизни.

«Мы недавно видели, – говорит Вописк [3], – как консул Фурий Плацид совершал такие безумные траты на игры в цирке, что казалось, будто он раздает не награды возницам колесниц, а целые состояния. Все честные люди сокрушались об этом, ибо мы дошли до того, что консульство даруется богатству, а не личности. Прошли те счастливые времена, когда достоинства вознаграждались по заслугам, и все вырождается все больше из-за роскоши, стремящейся ослепить толпу».

Аврелиан должен был вступить во владение консульством двадцать второго мая 258 года от Р.Х. [J.-C. 258], за два года до несчастья Валериана. При Галлиене о нём не упоминается – либо потому, что этот государь удалил его из-за ревности и ненависти к его достоинствам, либо потому, что сам Аврелиан пренебрегал службой самому слабому и презренному из людей. При Клавдии, друге и справедливом ценителе добродетели, Аврелиан снова появляется. Он помог этому императору избавиться от Авреола и, ярко проявив себя в войне против готов, был признан достойным, как я уже говорил, наследовать ему.

После смерти Квинтилла он быстро прибыл в Рим, чтобы добиться признания, и, следуя обычаю новых правителей, проявил мягкость, показав готовность прислушиваться к советам, которые ему пожелают дать. Один сенатор, желая польстить его склонности к подчас жестокой строгости, сказал ему, что для надёжного правления он должен использовать железо и золото: железо – против тех, кто не исполняет свой долг перед ним, золото – для награждения верных слуг. Этот льстец получил заслуженную плату за свой низкий совет и первым испытал железо Аврелиана.

Этот государь не мог долго оставаться в Риме и вскоре был вынужден вернуться в Паннонию, так как готы, несмотря на недавнее страшное поражение, грозили новым вторжением. Чтобы помешать им продвинуться далеко, он принял мудрую меру: приказал всем сельским жителям перевезти в города зерно, скот и все запасы, дабы варвары, не найдя ничего для грабежа, были остановлены нехваткой всего необходимого для жизни. Возможно, этих мер было бы достаточно, если бы обстоятельства позволили дождаться их успеха. Но Италии теперь угрожал грозный союз германских народов, готовившихся вторгнуться с оружием в руках. Поэтому Аврелиан был вынужден поспешить завершить войну с готами, перешедшими Дунай, одним сражением. Бой длился до ночи без решительной победы, но варвары уступили римлянам, отступив. Ночью они переправились обратно через реку и отправили просить мира у императора, который им его даровал.

Необходимость звала его в Италию, чтобы отразить упомянутых германских народов. В этой войне мы находим четыре названных племени: алеманны, маркоманы, ютунги и вандалы. Трудно сказать, действовали ли эти народы сообща или каждый самостоятельно. Возможно, ещё сложнее собрать воедино все разрозненные упоминания у разных авторов о подвигах Аврелиана против них. Всё, что можно об этом сказать, неизбежно смешано с путаницей и неопределённостью.

Кажется, театр военных действий сначала находился вблизи верхнего Дуная, и после того, как Аврелиан одержал над ютунгами некоторый успех, эти народы решили отправить к нему посольство с предложением мира. Они совершили этот шаг покорности с гордостью: их послы получили приказ говорить не как побеждённые, принимающие закон, а предлагать свою дружбу и союз при условии восстановления выплат, которые римляне обычно им платили.

Аврелиан, зная, какие инструкции им были даны, захотел произвести на них впечатление и устрашить их великолепным и одновременно грозным зрелищем. Когда они прибыли в его лагерь, он не сразу принял их, а отложил аудиенцию на следующий день. Когда день настал, все римские войска взялись за оружие и выстроились, как если бы готовились к генеральному сражению. Император, облачённый в пурпур, взошёл на возвышенный трибунал. Все высшие офицеры окружили его на конях, образуя двойной полумесяц, ведущий к его трону, а позади него развевались знамёна легионов, золотые орлы и изображения принцепса, а также таблички с названиями легионов, написанными золотыми буквами, – всё это поддерживалось серебряными копьями. Эта пышность действительно поразила послов ютунгов и внушила им восхищение. Они некоторое время молчали. Но вскоре, оправившись от первого впечатления от неожиданного зрелища, они заговорили – и выражались не менее высокомерно.

Они заявили, что если и желают мира, то не потому, будто их мужество было сломлено неудачей, которая едва их затронула, а потому, что убеждены: мир и союз между ними и римлянами будут полезны для обеих сторон. Они похвалились своими силами, с которыми, по их словам, римляне уже испытали на себе при Галлиене, и заявили, что если их вынудят снова сражаться, их оружие будет столь же успешным. Они предупредили Аврелиана не слишком полагаться на фортуну и не обольщаться незначительным преимуществом, обусловленным обстоятельствами, за которым могут последовать неудачи. Наконец, они объявили, что, предлагая римлянам союз, от которого те извлекут большую пользу, они требуют восстановления своих выплат [пенсий] – в противном случае станут столь же непримиримыми, сколь и непобедимыми врагами.

Аврелиан был твердо намерен не уступать ютонгам ничего и мог бы изложить свое решение в немногих словах. Однако историк приписывает ему пространный ответ, содержащий главным образом похвалы благоразумию, которое направляет все действия римлян, в отличие от варваров, всегда неистовых в своих атаках и ослабевающих при первой же неудаче. Он упрекает ютонгов в нарушении договоров и делает вывод, что им не к лицу требовать в качестве дани то, что было лишь добровольным даром или наградой за прежние заслуги. Он объявляет им, что намерен отомстить за их оскорбления, предав их страну огню и мечу, и, дабы предвестить исход, на который им следует рассчитывать, приводит в пример триста тысяч готов, недавно разгромленных и истребленных римлянами.

Посольство ютонгов не достигло цели, и войну пришлось возобновить. Если же мы хотим установить связь между событиями, то должны предположить, что ютонги действовали совместно с маркоманами, а возможно, также с алеманнами и вандалами, – тогда как Вописк рассказывает лишь о маркоманах. Мы будем использовать общее название «варвары», включающее их всех.

Аврелиан, гордый упомянутым успехом, который побудил ютонгов просить возобновления прежних договоров, задумал не просто отбросить варваров в их земли, но уничтожить их, как это сделал Клавдий, и для этого отрезать им путь к отступлению. Он расположился позади них, поставив между собой и Италией. План его был мудро задуман, если бы границы Италии были хорошо укреплены, но этого не было: варвары прорвали их и проникли в сторону Медиолана [Милана]. Тревога в Риме сразу же достигла крайней степени, и казалось, что возрождаются бедствия, которые Италия пережила при Галлиене. Страхи даже вызвали несколько мятежей, которые Аврелиан впоследствии подавил со свойственной ему суровостью.

Он пустился в погоню за варварами и настиг их близ Плаценции [Пьяченцы]. Однако, будучи всегда более склонен к атаке, чем к обороне, он позволил врагам застать себя врасплох: те, укрывшись в густых лесах, к вечеру обрушились на его армию. Римляне потерпели полное поражение, и их потери были столь велики, что возникли опасения за судьбу империи.

Тогда и сам Аврелиан начал тревожиться. Он написал сенату, приказав обратиться к Сивиллиным книгам, – мысль об этом возникла еще в тот момент, когда варвары вступили в Италию, но некоторые льстецы воспротивились, утверждая, что доблесть принцепса избавляет от необходимости взывать к помощи богов. Аврелиан, наученный опасностью, в своем письме к сенату прямо осудил такой образ мыслей и заявил, что нет ничего постыдного в победе, одержанной с помощью Божества. Тогда в сивиллиных оракулах стали искать средство от нынешних бед, и с величайшей тщательностью исполнили все суеверные обряды, которые, по утверждению жрецов Аполлона и понтификов, там предписывались. Они напоминали те, что не раз встречались в истории Республики: очистительные обряды в городе и окрестностях, гимн, исполняемый двумя хорами детей, у которых живы оба родителя, жертвоприношения разных видов. Примечательно, что Аврелиан, предоставляя все необходимое для этих церемоний, обещал прислать пленников любой желаемой народности – новое свидетельство жестокого и нечестивого обычая человеческих жертвоприношений, практиковавшегося в Риме, пока он оставался языческим.

Вописк приписывает этим жалким и преступным суевериям возвращение удачи Аврелиана. Истина же в том, что этот принцепс, будучи умелым воином и наученный поражениями действовать осмотрительнее, вновь одержал верх над варварами. Они продвинулись до Фано близ реки Метавр. Он разбил их там и заставил отступить назад, в их земли. Затем он одержал над ними вторую победу близ Плаценции и третью – на равнинах Тицина [ныне Павия], после чего окончательно изгнал их за пределы Италии. Он преследовал их даже за Альпами – если, как с большой вероятностью делает г-н де Тиллемон, отнести к этому времени сообщение Дексиппа о вандалах.

Эти народы, побежденные римлянами в крупном сражении, запросили мира. Их цари встретились для этого с императором, который не пожелал ничего решать, не узнав мнения своей армии: обстоятельство, доказывающее, в какой степени римские императоры, даже самые гордые и твердые, зависели тогда от солдат. Аврелиан собрал их и изложил дело о начатых переговорах с царями вандалов. Солдаты, уставшие от войны, в которой им пришлось пережить столько перемен, заявили, что не намерены подвергать новым рискам государство и благополучие, которыми они теперь наслаждались. Таким образом, договор был принят, и мир заключен. Вандалы обязались вернуться в свои земли, а Аврелиан – снабжать их припасами до самого Дуная. Вандальские цари, в обеспечение своих обещаний, дали заложниками своих детей и детей знатнейших военачальников, а две тысячи их конников вступили в римские войска.

Большая часть вандалов отступила мирно. Однако некоторые отряды, проходя через имперские земли, рассеялись для грабежа. Римский командующий, следовавший за ними в качестве наблюдателя, напал на них с имеющимися у него войсками и перебил пятьсот человек. Вандальские цари не только не стали жаловаться, но даже приказали пронзить стрелами предводителя этих мародеров.

Аврелиан, избавившись от угрозы с этой стороны, повел армию в Италию, где ютунги готовили новое вторжение. Но эта угроза не имела последствий, по крайней мере, насколько нам известно, и Италия наслаждалась полным миром до конца правления Аврелиана. Столь важная война заняла у императора лишь около года. Она завершилась в 271 году от Р. Х.

Аврелиан вернулся в Рим не с радостью победителя, готового вкусить в столице рукоплескания, заслуженные его подвигами, а с гневом оскорбленного государя, жаждущего мести. Я уже упоминал о некоторых волнениях, вызванных в Риме неудачным началом войны. Похоже, Аврелиан был убежден, что у этих мятежей были тайные вожди, которые двигали толпой из честолюбивых побуждений, стремясь захватить верховную власть, пользуясь вызванными ими беспорядками. Мы не знаем, были ли эти подозрения обоснованны; среди казненных по этому обвинению мы находим некоего Домициана, который, возможно, был тем самым, кто, как сообщают некоторые монеты, присвоил себе имя Августа. История также знакомит нас с полководцем этого имени, победителем Макриана при Галлиене, который утверждал, что происходит из рода Веспасиана.

Это лишь довольно слабые догадки, неизвестные Вописку, который, хотя вообще склонен хвалить Аврелиана, все же обвиняет его в излишней суровости в наказаниях, которые более милосердный государь мог бы оставить без внимания, а также в пролитии крови многих знатных сенаторов по обвинениям, часто опирающимся лишь на показания одного свидетеля, порой низкого и презренного. Потому ненависть общества стала справедливой расплатой за такую жестокость. Великие качества Аврелиана – как в ведении войны, так и в управлении государством – признавались, но любить его было невозможно, и в конце концов, как мы увидим далее, он испытал на себе то, чего должен опасаться государь, которого все боятся.

Повторяющиеся опасности, которым Рим подвергался со стороны варваров в последние годы, побудили Аврелиана укрепить его оборону. Со времен войны с Ганнибалом, то есть в течение пятисот лет, Рим не знал страха перед внешним врагом. Далеко не трепеща за свою безопасность, он сам распространял ужас своего имени и своего оружия до краев вселенной. Поэтому укрепления города пришли в упадок: стены обветшали или были разрушены. Аврелиан решил восстановить и укрепить их по принятому тогда способу, одновременно расширив границы города до пятидесяти миль или семнадцати льё в окружности [4]. Он начал работу, а его преемник Проб продолжил и завершил ее. Хотя Аврелиан не закончил эту ограду, она носила его имя и так обозначена на карте Рима, составленной г-ном д’Анвилем и помещенной во главе «Римской истории» г-на Роллена.

Эти заботы занимали Аврелиана лишь мимоходом. Его главной целью после обеспечения безопасности Италии разгромом варваров было воссоединение с империей обширных территорий, отторгнутых вследствие нерадивости и слабости Галлиена. Тетрик, владевший Галлией, не казался опасным, и войну с ним можно было без риска отложить. Зато Зенобия – деятельная, пылкая, честолюбивая правительница, присоединившая Египет к владениям Одената, – распространяла свои притязания и войска вплоть до Вифинии, и Аврелиан счел необходимым начать с ее усмирения, чтобы отвоевать все земли, которые она захватила в ущерб римлянам. Здесь уместно подробнее познакомиться с этой героиней, чье поражение и низложение стали величайшей славой Аврелиана.

Зенобия объявляла себя потомком царей Египта, возводя свой род к Птолемеям и Клеопатрам. Она обладала всеми прелестями своего пола: красотой и правильностью черт лица, живыми, пламенеющими глазами, зубами столь белыми, что их сравнивали с жемчугом; лишь жаркий климат ее родины придал ее коже легкую смуглость. Если она и имела достоинства, присущие ее полу, то не была чужда и его слабостей: любви к нарядам, страсти к богатству, желания блистать роскошью и великолепием. Ее двор соперничал в пышности с дворами персидских царей, и она, подобно им, требовала поклонения. Она заслуживает высокой похвалы за свою целомудренность, доходившую до того, что она признавала законное супружеское соитие лишь ради той единственной цели, для которой Творец его предназначил. От своего мужа Одената она имела нескольких детей, из которых трое известны в истории: Геренниан, Тимолай и Вабаллат [5]. Вероятно, это была причуда их матери, желавшей подчеркнуть их особое положение, что эти царевичи носили имена, взятые из трех разных языков: первое – латинское, второе – греческое, третье – сирийское или арабское.

Благодаря качествам сердца и ума Зенобия возвышалась над своим полом; в ней сочетались все добродетели и все пороки героев: честолюбие, отвага, страсть к завоеваниям, мужество перед лицом опасностей, упорство в труде, широта взглядов, достоинство и властность в управлении. Она неустанно восхваляла Дидону, Семирамиду и Клеопатру и по своим талантам походила на них. Её наряд сочетал роскошь женщины с доспехами воина. После смерти Одената она носила, наряду с диадемой, императорскую кольчугу, украшенную по всему периметру драгоценными камнями. Она обращалась к солдатам в шлеме и с обнажённой рукой. Привыкшая, как и её супруг, к тяготам охоты, она не знала изнеженности; когда она пользовалась колесницами, то предпочитала самые простые и наименее изысканные, удобные для передвижения. Чаще же всего она ездила верхом. Порой она шла пешком и преодолевала переходы в несколько миль. Хотя она была воздержанна, но, поскольку дела требовали общения с мужчинами, она пила наравне с ними, и на больших пирах, которые устраивала, не уступала своим военачальникам, а также персидским и армянским вельможам. Искусная в управлении, она умела сочетать строгость и снисходительность, в зависимости от требований обстоятельств; и, несмотря на склонность к накоплению, золото и серебро не жалела для осуществления своих замыслов.

Эта государыня любила науки и даже сама занималась ими. При ней находился знаменитый Лонгин, бывший её наставником в греческой словесности. Помимо родного сирийского языка, она в совершенстве владела египетским; знала греческий, не была вовсе невеждой в латыни, но, не владея ею достаточно для свободного разговора, не пользовалась ею. Напротив, она желала, чтобы её сыновей, которых она воспитывала как римских императоров, всегда окружала латинская речь, бывшая языком империи. Она изучала историю – школу государей; особенно же увлекалась историей своей страны и историей Птолемеев, которых считала своими предками; и, чтобы лучше усвоить её, сама составила их краткое жизнеописание. Римскую историю она читала в изложении греческих авторов.

Зенобию считают причастной к блистательным успехам, благодаря которым Оденат унизил гордыню Шапура. Но она глубоко виновна, если правда (а есть основания подозревать это), что она обратила против своего пасынка и даже против собственного супруга ту самую отвагу, которая столь украшала её в борьбе с вооружёнными врагами. После смерти Одената она сосредоточила в своих руках всю полноту власти под именем своих сыновей, которых нарекла Августами; а Меоний, который возвёл в заслугу убийство своего государя, чтобы завладеть его достоянием, недолго пользовался плодами своего преступления – и вскоре она осталась единственной царицей и императрицей Востока. Она без труда отразила слабые попытки Галлиена её потревожить. При Клавдии она пошла дальше: расширила свои владения; и пока этот император, занятый войной с готами, соблюдал с ней мир, чтобы не нажить сразу слишком много врагов, она воспользовалась этой передышкой, чтобы вторгнуться в Египет.

Это завоевание не обошлось без трудностей и сражений. Зенобия заручилась поддержкой в стране через посредничество Тимагена, египтянина, состоявшего у неё на службе; а для подкрепления его действий она отправила Забдаса, своего военачальника, во главе армии в семьдесят тысяч человек, состоявшей из пальмирцев и сирийцев. Большая часть египетского народа не была привлечена на сторону Тимагена: напротив, кажется, в этом случае пробудилась старая ненависть египтян к сирийцам, и они выступили против Забдаса с армией в пятьдесят тысяч человек. Произошла битва: египтяне были разбиты; и Забдас, полагая, что завершил предприятие, оставил в стране лишь отряд в пять тысяч человек, а с остальными силами вернулся назад.

В то же время Проб, или, вернее, Пробат, по приказу Клавдия преследовал на море отряды готов. Этот военачальник, узнав о перевороте, только что произошедшем в Египте, прибыл на место и, воодушевив побеждённый народ, который с трудом терпел ярмо пальмирцев – так мы будем называть, следуя древним авторам, всех подданных Зенобии – , без труда, с помощью местных жителей, изгнал пять тысяч воинов, оставленных Забдасом: и Египет с радостью вернулся под власть римского императора.

Но ненадолго. Пальмирцы вновь перешли в наступление; и хотя сначала потерпели поражение в крупном сражении, в итоге добились полного превосходства. Ибо когда победители заняли гору близ Вавилона [6], города неподалёку от Нила, чтобы отрезать пальмирцам путь к отступлению, Тимаген, отлично знавший родные земли, сумел скрытными тропами провести отряд в две тысячи человек на самую вершину горы: оттуда он неожиданно обрушился на врагов, которые ничего не подозревали, и полностью их разгромил. Пробат был взят в плен и в отчаянии покончил с собой. Египет, лишённый предводителя и сил, остался под властью Зенобии, которая правила там беспрепятственно.

Пока её войска побеждали в Египте, она удерживала в повиновении своим авторитетом и грозным именем все народы, соседствующие с Пальмирой. Сарацины, арабы, армяне чтили её и не смели предпринимать никаких действий.

Кажется, эта честолюбивая царица даже замышляла объединить под своей властью всю Римскую империю и, подобно Клеопатре, от которой вела свой род, мечтала подчинить Капитолий своим законам. Несомненно, с этой целью она хотела вступить в союз с Викторией, чьё влияние в Галлии было велико, чтобы атаковать Рим одновременно с двух сторон – с Востока и с Запада. Когда этот план провалился – то ли из-за смерти Виктории, то ли по иной причине – Зенобия не отказалась от своих притязаний. В конце правления Клавдия и в начале правления Аврелиана она расширила свои владения в Малой Азии. Уже Каппадокия и даже Вифиния признали её власть: а оттуда рукой подать до Европы.

Настало время, чтобы Аврелиан остановил свои успехи: и это стало первой заботой этого государя, как только он обеспечил спокойствие на Западе. На второй год своего правления он выступил из Рима, чтобы двинуться против Зенобии, и направился через Иллирию, стараясь искоренить в странах, через которые проходил, все, что могло там оставаться от семян беспорядков. В Далмации он уничтожил тирана Септимия [7], который был провозглашен Августом солдатами под его командованием и которого те же самые солдаты, вероятно, устрашенные или подкупленные Аврелианом, убили спустя несколько дней. Продвигаясь по Иллирии, он разгромил несколько отрядов варваров. Он даже перешел Дунай, чтобы атаковать Канахаса или Каннабауда, короля готов, и в сражении, которое он ему дал, убил его вместе с пятью тысячами его людей. Он одержал еще несколько побед во Фракии над другими варварами, грабившими страну: и так он прибыл в Византию.

Как только он перешел пролив, Вифиния покорилась без сопротивления. Анкира, метрополия Галатии, также открыла ему свои ворота. В Каппадокии Тиана остановила его: это привело его в такую ярость, что он поклялся не оставить в живых ни одной собаки: таковы были его слова. Он начал готовиться к осаде города. Но один гражданин Тианы по имени Геракламмон, понимая, что было безумием пытаться противостоять императорской армии, возглавляемой самим государем, и опасаясь быть поглоченным катастрофой своего отечества, предпочел предать его, чтобы спасти себя, как он надеялся. Он ввел Аврелиана в город и без боя сделал его хозяином положения.

Аврелиан, в столь счастливом и неожиданном успехе, поступил как великий государь, одновременно проявив справедливость и милосердие. Предательство, хотя и принесшее ему пользу, не казалось ему менее отвратительным; и будучи убежден, что он не может доверять тому, кто предал свою родину, он приказал покарать его за преступление, и солдаты убили его по его тайному приказу. Однако, стараясь не переходить границы законной строгости и избегая упреков в алчности, он не наказал невинных детей виновного отца и сохранил их наследство, которое было весьма богатым.

Для несчастных жителей Тианы стало большим утешением увидеть, что их победитель отомстил за них. Более того, они сами испытали милосердие Аврелиана, смягченное, по-видимому, легкостью завоевания. Геракламмон был единственным, кто погиб. Никто другой не лишился ни жизни, ни имущества. Римские солдаты, помня слово, сорвавшееся с уст их императора, попросили у него разрешения разграбить город и перебить всех жителей. «Это не то, что я клялся», – сказал Аврелиан. «Убейте всех собак: я вам это разрешаю». Таким образом, он смягчил неосторожную угрозу, к которой его привел первый порыв гнева, дав ей благоприятное толкование. И римские войска были настолько дисциплинированы под его командованием, что, лишившись надежды на богатую добычу, повиновались без ропота.

Историк здесь добавляет чудесное. Он приписывает мягкость Аврелиана по отношению к жителям Тианы явлению философа Аполлония, который, заступаясь за свою родину, явился императору во сне и, говоря не по-гречески, хотя это был его родной язык, а по-латыни, чтобы быть понятым тем, с кем он имел дело, трижды повторил эти слова: «Аврелиан, если ты хочешь победить, пощади моих сограждан». Автор этого рассказа верил во все басни, распространяемые об Аполлонии, и ему не стоило большого труда добавить эту к множеству других.

Тот же писатель, в подробностях, которые он приводит о взятии города, упоминает обстоятельство, которое, хотя и не относится к разряду чудесных снов, о которых я только что говорил, вряд ли найдет больше доверия у разумных читателей. Он говорит, что предатель указал Аврелиану место, через которое можно было взобраться на стену; что Аврелиан действительно поднялся туда в своей пурпурной броне и, показавшись осажденным и осаждающей армии, одновременно посеял ужас в городе и радость среди своих, став таким образом хозяином положения. Кто поверит, что генерал и император добровольно подверг бы себя опасности в ситуации, где хватило бы и младшего офицера?

Зенобия, либо предупрежденная о быстроте действий Аврелиана, либо не желая слишком удаляться от центра своих владений, ожидала врага у входа в Сирию, где собрала значительные силы. Ее опорным пунктом была Антиохия: и когда она узнала, что римский император приближается, она послала против него своего генерала Забдаса во главе мощной армии. Ожесточенная кавалерийская битва произошла близ Иммы, селения в Сирии, на некотором расстоянии от Антиохии. Аврелиан опасался тяжелой кавалерии восточных войск, которая, впрочем, никогда не казалась грозной древним римлянам, и для победы прибегнул к хитрости. Он приказал своей кавалерии отступать перед вражеской, пока, видя их утомленными и изнуренными стремительной погоней, она не смогла бы развернуться и атаковать с преимуществом. Этот столь обычный в войне маневр удался. Пальмирцы бросились преследовать римлян, чье отступление было притворным: а те, увидев, что их противники измотаны, сломлены жарой и едва могут нести вес своего оружия, повернули назад и, яростно ударив, расстроили их ряды, опрокинули, оставили лежать неподвижными на поле боя, и больше врагов было растоптано копытами коней, чем убито мечами. В этой битве отличился офицер по имени Помпеян, прозванный Франком (Francas). Это прозвище, кажется, указывает на его франкское происхождение, хотя имя у него римское.

Забдас, потеряв часть сил, на которые больше всего рассчитывал, признал себя побежденным и отступил к Антиохии. Он даже опасался, что его не впустят в город, и чтобы обеспечить себе возможность войти, приказал распространить слух, что он победитель и взял в плен римского императора. Действительно, среди его войск вели человека, облаченного в императорские регалии, который имел некоторое сходство с Аврелианом по возрасту и росту. Он вошел в Антиохию благодаря этому обману: и, сообщив Зенобии правду о событиях, ночью покинул город с ней, уведя все пальмирские войска, и они вместе направились в Эмесу, чтобы подготовиться к новому сражению.

Аврелиан, не ожидавший отступления Забдаса, на следующий день после кавалерийского боя выступил из лагеря, чтобы начать генеральное сражение. Но, не видя врагов, он начал преследование и прибыл в Антиохию, откуда большая часть жителей бежала, устрашенная его суровостью. Это была напрасная тревога. Аврелиан объявил, что рассматривает их действия как вынужденные обстоятельствами, а не как проявление злой воли против него или империи. Он разослал воззвания в соседние города, призывая беглецов вернуться, обещая полную безопасность. Они вернулись, и Антиохия вновь наполнилась людьми.

Зенобия, покидая Антиохию, оставила отряд войск на возвышенности, господствовавшей над знаменитым предместьем Дафна. По-видимому, она хотела задержать преследование Аврелиана и выиграть время, чтобы сориентироваться и достойно принять такого противника. Действительно, Аврелиану пришлось дать сражение, чтобы выбить эти войска с трудной и важной позиции, которую они занимали. После этого, продолжая движение к Эмесе, он по пути подчинил города Апамею, Лариссу и Арефузу, которые добровольно открыли перед ним ворота.

Подойдя к Эмесе, он обнаружил пальмирскую армию, ожидавшую его под стенами города и насчитывавшую семьдесят тысяч человек. Нам не сообщают точную численность войск Аврелиана, но можно предположить, что они были равны или даже превосходили силы Зенобии. Кроме того, они в основном состояли из закаленных европейцев, привыкших к постоянным битвам с северными варварами. Среди них были и азиаты, в том числе, как упоминает Зосим, палестинские воины, которые, помимо обычного вооружения, носили дубины и тяжелые палицы, весьма эффективные в бою.

Армии недолго стояли друг против друга, не вступая в схватку, и победа оспаривалась с ожесточением. Пальмирская конница даже получила полное превосходство над римской. Она была многочисленнее, и когда римляне попытались растянуть фронт, чтобы избежать окружения, вражеская кавалерия, атаковавшая их в этот момент, легко прорвала их ещё не сформировавшиеся и ослабленные ряды и обратила в бегство. Однако она лишила своих плодов столь удачного начала, увлекшись преследованием бегущих. Римская пехота, чья сила была непобедима, видя, что восточные войска лишены поддержки своей конницы, двинулась на них, опрокинула и привела в беспорядок. Именно тогда палестинские отряды оказали большую услугу, сокрушая дубинами закованных в железо воинов, уязвимые места которых было трудно поразить мечами и копьями. Римская конница, воодушевленная мужеством и успехом своей пехоты, перестроилась и восстановила порядок, и победа Аврелиана стала полной. Пальмирцы оставили поле боя, усеянное их мертвыми; те, кто смог спастись, бежали в Эмесу.

Зенобия, собрав остатки разгромленного войска, созвала совет, чтобы решить, как ей поступить. Она не могла рассчитывать на преданность жителей Эмесы, которые в душе были римлянами. Кроме того, надвигалась угроза со стороны Аврелиана, не склонного останавливаться на полпути к победе. Поэтому она решила отступить и укрыться в Пальмире, своей столице – укрепленном и хорошо снабженном городе, способном выдержать длительную осаду, во время которой она надеялась найти новые ресурсы и переломить судьбу силой стойкости.

Битва при Эмесе – настолько значительное событие, что её описание не могло обойтись без чудесного элемента. Вописк рассказывает, что в начале сражения, когда конница дрогнула и покинула поле боя, явилось божество в величественном облике, превосходящем смертную природу, и призвало пехоту двинуться в атаку. Тот же автор добавляет, что Аврелиан, после победы вступив в Эмесу (где его встретили с радостью) и посчитав нужным сначала отправиться в храм бога Элагабала, чтобы воздать ему почести, узнал в изображении этого божества того самого помощника, который явился ему в битве. Правда, трудно понять, как это возможно: тот, кто призывал римских солдат к действию, несомненно, должен был иметь человеческий облик, а бог Элагабал изображался в виде конического камня. Но Вописк не вдается в такие подробности: он говорит, что Аврелиан, пораженный этим чудесным совпадением, решил, что обязан победой покровительству этого бога, и потому украсил храм в Эмесе богатыми дарами, а позже воздвиг в Риме великолепный храм Солнцу, который отождествлялся с Элагабалом. Действительно, Аврелиан всячески демонстрировал своё суеверное почитание Солнца. Но мы уже отмечали, что он был воспитан в почтении к этому светилу, жрицей которого была его мать, и его собственные слова ещё во времена правления Валериана подтверждают, что он сохранял эту веру и считал Солнце истинным и величайшим из богов.

Аврелиан не медлил с преследованием Зенобии. На пути от Эмесы к Пальмире его тревожили набеги арабов, уже тогда промышлявших разбоем – их образ жизни и сегодня остается таким же: они привыкли жить грабежом, их атаки и отступления стремительны, как молния. Подобные враги, хотя и крайне досаждали, не могли остановить продвижения Аврелиана. Он подошел к Пальмире и начал готовиться к осаде, чтобы завершить войну взятием этого города.

Пальмира, весьма знаменитый в древности город, от которого, как говорят, до сих пор сохранились величественные руины, была основана, согласно свидетельству Иосифа, Соломоном. Он утверждает, что город, названный в оригинале Писаний Фадмором, и есть Пальмира – так перевел это название наш латинский переводчик в Третьей книге Царств и во Второй книге Паралипоменон. Современный обычай соответствует этому и до сих пор сохраняет за Пальмирой имя Фадмор, или Тадмор. Её местоположение делало её сильной и важной: она занимала плодородную землю, богатую источниками хорошей воды, окруженную поясом бесплодных пустынь, так что, по выражению Плиния, она была словно остров, отделенный природой от остального человечества [8]. Благодаря этому преимуществу, находясь между двумя великими империями – Парфянской (а затем Персидской) на востоке и Римской на западе, – она сохраняла независимость от обеих, всегда была желанным союзником для каждой из сторон в случае войны, но никогда не подчинялась. При Оденате и Зенобии она достигла величайшего могущества, став столицей обширной империи.

Зенобия заботилась не только о том, чтобы сделать город Зенобию богатым, но и о том, чтобы укрепить его для войны. Об этом свидетельствует Аврелиан в письме, написанном во время осады. «Нельзя поверить, – говорит этот государь, – сколько в Пальмире стрел, дротиков, метательных камней; нет ни одной части стены, которая не была бы защищена тремя или четырьмя баллистами; другие машины метают огонь; словом, в городе нет недостатка ни в каком виде военных припасов, и никогда город не был лучше подготовлен к долгому и энергичному сопротивлению».

Аврелиан, предвидя, какие трудности он испытает при взятии Пальмиры силой, решил попытаться путём переговоров. Он, по-видимому, льстил себя надеждой, что его присутствие в стране с победоносной армией ослабит мужество Зенобии и склонит её предпочесть неопределённости войны уверенность в мягком и благоприятном обращении. Поэтому он отправил ей письмо, составленное в следующих выражениях:

Аврелиан, император и восстановитель римской власти на Востоке, – Зенобии и всем, кто связан с ней общим делом.

Вам следовало бы самим принять решение, которое я предписываю вам настоящим письмом. Я приказываю вам сдаться мне под обещание, которое я готов вам дать, – позволить вам жить. Вы, Зенобия, в частности, проведёте свою жизнь спокойно в том месте, где я размещу вас с согласия сената. Я требую, чтобы вы передали во власть римского народа все ваши драгоценности, золото, серебро, шёлк, лошадей и верблюдов. Я сохраню за пальмирцами все права, которыми они пользовались до сих пор.

Это письмо не возымело того эффекта, на который рассчитывал Аврелиан. Зенобия была слишком горда, чтобы согласиться на собственное унижение, и ответила в таком же высокомерном тоне, в каком её атаковали. Вот её ответ:

Зенобия, царица Востока, – Аврелиану Августу.

Никто ещё не требовал письмом того, чего требуете вы. Войны решаются силой оружия. Вы хотите, чтобы я сдалась вам, как будто не знаете, что Клеопатра когда-то предпочла смерть рабству, какими бы послаблениями его ни сопровождали. Мы ждём скорой помощи от персов; сарацины и армяне – на нашей стороне. Арабские разбойники разбили вашу армию, Аврелиан. Что же будет, когда придут союзные силы, на которые мы надеемся? Конечно, тогда вы оставите эту надменность, с которой приказываете мне покориться, как будто уже одержали полную победу.

Ответ Зенобии лишил Аврелиана всякой надежды на добровольную сдачу, и он решил покорить её силой, начав осаду Пальмиры. Он действовал как храбрый и искусный полководец: тщательно обеспечивал снабжение армии, а поскольку стоял лагерем в бесплодной местности, приказал всем подвластным ему соседним народам ежедневно доставлять продовольствие в изобилии. Он разбил персов, шедших на помощь осаждённым, и наполовину принуждением, наполовину убеждением склонил сарацин и армян перейти на его сторону. Он лично участвовал в боях и в одном из сражений был ранен стрелой.

Пальмирцы поначалу оборонялись с таким успехом, что даже издевались над осаждающими, с горькой иронией призывая их не пытаться сделать невозможное. Один из них, нападая на императора оскорбительными речами, жестоко поплатился за свою дерзость: пока он потешался непристойными насмешками, персидский лучник, находившийся рядом с Аврелианом, сказал:

– Государь, если прикажете, я отомщу этому наглецу.

Аврелиан согласился, и перс, пока натягивал лук, велел нескольким воинам прикрыть его. Затем он выстрелил так метко, что пальмирец, высунувшийся по пояс из-за стены, поражённый стрелой, упал мёртвым среди римлян.

Осада длилась долго, и лишь нехватка продовольствия положила конец сопротивлению Зенобии. Однако гордая царица не подчинилась победителю, а решила бежать в Персию, чтобы просить помощи. Она села на самого быстрого верблюда и достигла Евфрата, находившегося всего в дне пути. Но Аврелиан, узнав о её бегстве, сразу отправил за ней кавалерийский отряд, который действовал так быстро, что настиг её, когда она уже готовилась переправиться через реку и находилась в лодке. Римские всадники схватили её и привели к императору.

Когда она предстала перед ним, разгневанный государь спросил, как она осмелилась оскорблять римских императоров. Она ответила лестно, но без унижения:

– Я признаю вас, победителя, императором. Галлиен же и ему подобные никогда не казались мне достойными этого имени.

Судя по рассказу Зосима, даже после пленения Зенобии пальмирцы не сразу согласились сдать город Аврелиану. Вероятнее, что, уезжая, царица призвала их держаться до её возвращения с персидской помощью, и, увидев её в плену, они, лишившись надежды, приняли единственное оставшееся решение – умолять победителя о милости. Аврелиан смягчился и даровал им жизнь и свободу, удовольствовавшись конфискацией их богатств.

Овладев Пальмирой и укрепив свою власть, Аврелиан вернулся в Эмессу, где предал Зенобию и её сторонников суду под своим председательством. Римские солдаты требовали казни царицы, и, если верить Зосиму, она купила себе прощение трусостью, возложив всю вину за войну на своих советников и министров. Но я предпочитаю свидетельство Вописка, согласно которому эта княгиня обязана жизнью великодушию Аврелиана, считавшего низостью казнить пленную женщину. Кроме того, он полагал, что Римская империя обязана Зенобии, чьи мужество и мудрость спасли восточные провинции от персидского вторжения. Наконец, его тщесвие льстила мысль о триумфе с такой знаменитой пленницей. Он гордился этой победой и обижался на тех, кто утверждал, что победа над женщиной – невеликая заслуга. Женщина же, подобная Зенобии, по его справедливому мнению, стоила многих мужчин.

Он сохранил жизнь царице и так же милостиво обошёлся с Вабаллатом, её третьим сыном. Что касается двух старших, Геренниана и Тимолая, то сведения о них противоречивы. Некоторые (совершенно неправдоподобно) утверждают, что они были казнены Аврелианом; другие – что умерли естественной смертью; третьи – что участвовали в триумфе вместе с матерью. Достоверно известно лишь то, что они правили вместе с ней и что Тимолай в своём возрасте достиг больших успехов в латинском красноречии. Впрочем, они малоизвестны, и Вабаллат – единственный из сыновей Зенобии, упоминаемый в древних источниках после триумфа Аврелиана.

Главные сановники двора Зенобии и все те, чьи советы считали причиной начала войны или чье управление было использовано для ее ведения, не встретили со стороны Аврелиана той же снисходительности, что их царица. Они были либо немедленно преданы казни, либо оставлены для утопления в море при переходе через Фракийский Босфор.

Среди погибших в Эмесе был знаменитый Лонгин, чья смерть покрыла позором приказавшего ее. Ритор и философ, он превосходил в обоих этих искусствах, и до нас дошло свидетельство его выдающихся заслуг в виде трактата О возвышенном, хорошо известного среди нас. Его преступлением было составление письма, которым Зенобия ответила на предложение Аврелиана сдаться. Разве Лонгин был виновен в том, что проникся духом царицы, у которой служил секретарем? Он встретил смерть с твердостью, утешая даже тех, чей гнев и жалость возбуждала его печальная участь.

Пока Аврелиан воевал с Зенобией на Востоке, он отнял у нее Египет через посредничество Проба. Этот полководец, впоследствии ставший императором, преодолел все усилия пальмирцев, сражавшихся храбро за свою добычу, но не сумевших противостоять превосходящим силам и искусству врага. Таким образом, Аврелиан, вернув Римской империи все, что признавало законы Зенобии, двинулся обратно в Европу.

Он уже перешел Босфор и даже разбил несколько отрядов карпов, рассыпавшихся по Фракии, когда узнал о восстании жителей Пальмиры. Некто Апсей, бывший приближенным Зенобии, избежавший розысков и мести Аврелиана, вернулся на родину и призвал сограждан сбросить ярмо рабства – и был услышан. Они зондировали Маркеллина, командовавшего в Месопотамии, пытаясь склонить его принять пурпур. Тот, оставаясь верным своему государю, уклонялся от их предложений под разными предлогами, пока тайно извещал Аврелиана. Устав ждать его решения, пальмирцы перебили римский гарнизон в своем городе вместе с его командиром Скандарионом и провозгласили императором родственника Зенобии, именуемого у Вописка Ахиллеем, а у Зосима – Антиохом.

Аврелиан, всегда деятельный, немедленно повернул назад и оказался уже в Антиохии, когда его все еще ждали в Европе. Пальмирцы, пораженные его невероятной быстротой, не оказали сопротивления и открыли ворота императору. Но эта вынужденная покорность не спасла их от сурового наказания, которое, по мнению Аврелиана, заслуживал их мятеж. Город был отдан на разграбление солдатам, которые грабили, разрушали, лили реки крови, не щадя ни женщин, ни стариков, ни детей. Похоже, эта ужасная расправа длилась несколько дней, после чего Аврелиан, наконец удовлетворенный, приказал прекратить истребление жалких остатков некогда цветущего народа. Узурпатора, присвоившего императорский пурпур, он презрел настолько, что оставил ему жизнь. Что же касается городских построек, он не стал наказывать их за преступления несчастных жителей [9]. Он даже повелел восстановить во всем великолепии храм Солнца, чьи украшения и богатства расхитили солдаты. Пальмира не была полностью уничтожена, но сильно пострадала и долго не могла оправиться от этого страшного удара. Она оставалась в руинах и запустении, пока Юстиниан не восстановил и не укрепил ее вновь, сделав преградой против набегов сарацин.

После расправы с Пальмирой Аврелиану предстояло усмирить и Египет, восставший в то же время. Виновником этого мятежа был Фирм, старый друг и союзник Зенобии, который, видя гибель ее власти, действовал в своих интересах и, воспользовавшись отсутствием победителя, а также легкомыслием александрийцев, всегда жаждавших новизны, провозгласил себя Августом. Его богатства способствовали успеху предприятия: он владел значительной частью египетских бумажных мануфактур [10], вел торговлю с Индийским морем и извлекал из этого огромные доходы. Его союзниками были воинственные блеммии [11] и сарацины, а сам он был человеком умным и решительным, способным вести важные дела. Аврелиан двинулся из Месопотамии в Египет, чтобы сразиться с ним. Война была недолгой, а исход – предрешенным. Сам Аврелиан в эдикте, обращенном к римскому народу, выразился так: Мы обратили в бегство египетского разбойника Фирма, осадили его, взяли в плен и предали мучительной смерти.

Последние строки сохранившегося у Вописка фрагмента этого эдикта примечательны и показывают, насколько римский народ утратил былую славу, превратившись в толпу праздных и изнеженных людей. Объявив, что поставки египетского хлеба, прерванные Фирмом, возобновятся, Аврелиан добавляет: Я позабочусь, чтобы Рим не знал тревог. Занимайтесь играми, занимайтесь гонками колесниц в цирке: общественные нужды – наше дело, ваше же – удовольствия.

Фирм мог править лишь несколько месяцев. Его честолюбивое возвышение и падение уместились в 273 год от Р. Х., когда была взята Зенобия и разорена Пальмира. Рассказывают удивительные вещи о физической силе этого тирана и вместимости его желудка для еды и питья. Любопытные найдут эти мелкие подробности у Вописка.

Разрушение Брухия, большого квартала Александрии, который, согласно Аммиану Марцеллину, был разрушен при Аврелиане и с тех пор оставался в запустении, можно отнести либо к войне Аврелиана с Фирмом, либо к более ранним действиям Проба в Египте.

Аврелиан, покорив Пальмиру и Египет, вернулся на Запад, чтобы завершить воссоединение отпавших частей империи подчинением Галлии. Эта экспедиция прошла без труда, поскольку ему помогал тот, против кого он воевал.

Тетрик уже шесть лет правил Галлией, Испанией и Британией; вернее, он носил титул императора в этих провинциях, не обладая реальной властью. Постоянно сталкиваясь с мятежами со стороны своевольных войск, которые к тому же подстрекались неким Фаустином (о котором нам больше ничего не известно), он был так измучен бурными потрясениями, наполнявшими его жизнь, и непрестанными опасностями, которым подвергался, что мечтал о покое частного человека – но не мог его обрести. Его имя было нужно мятежникам, которые прикрывались им; и, будучи тиранизируемым теми, кто называл себя его подданными, он обратился за помощью к Аврелиану, включив в свое письмо полустих Вергилия: Eripe me his, invicte, malis – «Непобедимый государь, избавь меня от страданий, которые я терплю».

Аврелиан не заставил себя долго ждать и отправился в Галлию – ничто не могло быть для него более лестным. Тетрик сделал вид, что хочет сразиться с ним, и армии сошлись близ Шалона-на-Марне; но в начале битвы Тетрик с сыном перешли на сторону Аврелиана и сдались ему. Мятежники, хотя и лишившиеся своего предводителя, проявили крайнее упорство. Они сражались, но с огромным ущербом для себя. Вскоре, из-за отсутствия четкого командования, среди них начался беспорядок, и Аврелиан, разгромив и рассеяв их, одержал полную победу. Исход этого сражения решил войну. Все земли, подчинявшиеся Тетрику, перешли к Аврелиану; и после тринадцатилетнего раскола, начавшегося с узурпации Постума, Галлия, Испания и Британия вновь вернулись под власть Рима и признанных им императоров.

Отвоеванные Аврелианом галльские земли он также защитил от германцев, или франков, отбросив их за Рейн. Жители Лиона подверглись с его стороны суровому обращению, хотя мы не можем точно назвать причину, по которой он был особенно раздражен против них.

Аврелиан весьма плодотворно использовал время своего правления, и трудно назвать другого государя, который за столь короткий срок совершил бы столь великие дела. В год своего восшествия на престол, 270-й от Р. Х., и в следующий он воевал с северными варварами и изгнал алеманнов и их союзников из Италии. В 272 году он отправился на Восток, одержал три победы над Зенобией и осадил ее в Пальмире. Год 273-й был настолько насыщен, что трудно представить, как он мог вместить все деяния, которые Аврелиан совершил один за другим: пленение Зенобии, пытавшейся бежать, взятие Пальмиры, разгром карпов во Фракии, жестокое подавление второго восстания в Пальмире, возвращение Египта, воссоединение Галлии с империей после битвы при Шалоне [12] и капитуляции Тетрика – все это Аврелиан совершил в течение одного года.

Эти успехи ослепили его и породили в нем гордыню – обычное следствие блистательного процветания.

В начале своего правления он был очень скромен во всем своем облике, и было видно, что он помнит о своем незнатном происхождении и скромном первоначальном достатке. Он не видел величия в роскоши убранства, и даже став императором, одевал своих рабов так же, как до возвышения. Он желал, чтобы его жена и дочь вели домашнее хозяйство и соблюдали бережливость, как в частном доме. Он не носил шелковых одежд; и когда императрица пожелала иметь шелковое платье, он отказал ей. «Боги да сохранят меня, – сказал он, – от траты денег на товар, который покупается на вес золота». Такова тогда была цена шелка. На его столе было мало изысканных блюд, никакой роскошной сервировки: обычно она была покрыта лишь жарким, как в героические времена.

Этот дух простоты, который он соблюдал в отношении себя и своей семьи, он распространял и на свое поведение с другими, и на общественные установления. Он помогал друзьям, но умеренно: стремился избавить их от бедности, но не осыпать богатствами, которые вызвали бы зависть. Он запретил мужчинам изысканные украшения, которые разрешал женщинам для их слабости к нарядам. Поскольку евнухи были в большой моде в знатных домах и из-за этого стали очень дороги, он установил, сколько их может иметь каждый в соответствии с его положением. Он намеревался запретить использование золота в галунах и позолоте, что губит столь ценный для общества металл.

Но блистательные победы изменили эту скромную манеру мыслить. Когда он увидел себя победителем Зенобии и всех народов, пришедших ей на помощь – персов, армян, сарацин, – он возгордился своей славой и, как говорит его историк, стал проявлять больше высокомерия и надменности. Он перенял роскошь и пышность побежденных им восточных народов. Он полюбил великолепие одежд и стал носить платья из золотой ткани, украшенные драгоценными камнями. Он принял как великий дар индийскую пурпурную ткань, присланную ему царем Персии, которая затмевала своим блеском все западные ткани.

Можно предположить, что именно тогда он впервые надел диадему, неизвестную до того римским императорам, если не считать, что Калигула и Гелиогабал помышляли украсить себя ею. Но первого отговорили, внушив, что он стоит намного выше царей; а второй осмеливался носить ее только во дворце. Аврелиан же появлялся с диадимой публично и велел изображать себя с нею на монетах. Я не могу поверить, что он использовал тиару, хотя Вописк, кажется, утверждает это. Но весьма вероятно, что именно этот государь ввел в римских армиях обычай использовать драконов в качестве знамен. Такие штандарты были в ходу у персов; и они могли понравиться Аврелиану не только как более устрашающие, но и как более величественные, чем римские. В последующие времена о них часто упоминается.

Аврелиан, ослабив свою первоначальную строгость к себе, поощрял также рост роскоши среди подданных. Он разрешил и сенаторам, и женщинам, и даже солдатам украшать себя и свои экипажи предметами, ранее им запрещенными. Детали не входят в мою тему.

Высокомерие было свойственно этому государю от природы, и неудивительно, что победы усилили его. После того как, возвращаясь в Европу, он разгромил несколько отрядов карпов во Фракии, сенат даровал ему прозвище Карпийский. Аврелиан с презрением отверг этот титул, заимствованный у малоизвестного народа, в то время как он уже носил имена Готский, Сарматский, Парфянский [13], Величайший Пальмирский, Армянский и Адиабенский. В письме к сенату он даже позволил себе оскорбительную шутку над этим собранием, которое хотело его почтить.

Добавим, что он пожелал, как видно по его монетам, именоваться Господином и Богом – святотатственное присвоение, пример которому до него подал только Домициан. Это, без сомнения, вершина надменности, соединенной с нечестием. Но язычники так привыкли обращаться со своими богами фамильярно, что, возможно, еще большее удивление вызывает то, что Аврелиан попрал все приличия, проведя в триумфе Тетрика – римлянина, сенатора, консуляра, который по всем этим званиям должен был быть избавлен от такого позора и который, к тому же, не был побежден силой оружия, а добровольно подчинился ему как другу и освободителю.

Триумф по праву принадлежал Аврелиану: и всё великолепие, которое он там явил, не заслуживало бы никакого порицания, если бы не было омрачено несправедливостью и дерзкой жестокостью, которые я уже отметил в отношении Тетрика. Вот описание этого триумфа, которое оставил нам Вописк.

Там можно было увидеть три царских колесницы: первая принадлежала Оденату, вся сверкающая золотом, серебром и драгоценными камнями. Другая, столь же богатая, была подарена царём Персии Аврелиану. Третья была той самой, которую Зенобия в дни своего наивысшего величия приказала изготовить для своего въезда в Рим. Она не предполагала, что пойдёт пленницей за этой колесницей, на которую надеялась взойти в роли триумфаторши. Вописк также упоминает о четвёртой колеснице, менее роскошной, чем предыдущие, но не менее примечательной. Это была колесница короля готов, запряжённая четырьмя оленями. Аврелиан, захвативший её в бою, пожелал, согласно авторам, цитируемым этим историком, въехать на ней во время триумфа; а достигнув Капитолия, принёс четырёх оленей в жертву, согласно данному им обету. По свидетельству Зонары, колесница Аврелиана была запряжена четырьмя слонами.

Множество животных, привезённых из дальних стран, составляли часть зрелища и торжественной процессии: слоны, львы, леопарды, тигры, лоси, верблюды, за которыми следовали восемьсот пар гладиаторов, предназначенных, по-видимому, для игр, которые должны были состояться в последующие дни. Что касается животных, историк замечает, что Аврелиан после триумфа раздал их частным лицам, чтобы не обременять казну расходами на их содержание.

Длинная вереница иностранцев со всех концов света предшествовала колеснице триумфатора. Но эти иностранцы, насколько можно понять смысл автора, выражавшегося весьма туманно, делились на две категории: послов и пленников. Послы – блеммии, аксумиты [14], жители Аравии Счастливой, индийцы, бактрийцы, сарацины, персы – несли дары, которые их государи преподносили императору. Пленники – готы, аланы, роксоланы, сарматы, франки, свевы, вандалы, германцы – шли печально, со связанными за спиной руками. В этой последней группе находились также несколько знатных пальмирцев, которым Аврелиан даровал жизнь, и некоторое число египетских мятежников. Там же насчитывалось десять женщин, взятых в плен в мужской одежде среди готов; их выдавали за амазонок. Чтобы можно было распознать и отличить столь разные народы, на табличках, которые несли в процессии, крупными буквами были написаны названия всех побеждённых народов.

Шествие пленников замыкали Тетрик и Зенобия, оба великолепно украшенные. Тетрик был облачён в пурпурную императорскую мантию, золотого цвета тунику и галльские штаны. Его сопровождал сын, которому он в Галлии передал титул императора. Зенобия была так отягощена драгоценностями, бриллиантами и всевозможными украшениями, что с трудом выдерживала их тяжесть и часто вынуждена была останавливаться. Золотые цепи на её ногах, руках и шее поддерживались стражами. Её дети обоего пола шли рядом с ней.

Затем несли золотые венки, которые города и народы, по обычаю, прислали триумфатору.

Наконец, появлялся сам Аврелиан, стоящий на колеснице, за которым следовали блестящие отряды войск и все корпорации города Рима со своими знамёнами и знаками достоинства. Сенат занимал первое место, исполненный более восхищения перед победами, чем привязанности к победителю. Сенаторы знали, что в целом Аврелиан не благоволил к ним, и унижение Тетрика, который был одним из них, казалось им пятном на всём сословии.

Такая многочисленная процессия не могла не двигаться медленно. Было уже три часа пополудни, когда она достигла Капитолия, и лишь глубокой ночью возвратилась во дворец.

Удовлетворив своё тщеславие, проведя Тетрика и Зенобию в триумфе, Аврелиан в остальном обошёлся с ними милостиво и великодушно. Он предоставил Зенобии уютное убежище в окрестностях Тибура, неподалёку от загородного дворца Адриана, где она прожила остаток дней, ведя жизнь римской матроны. Некоторые даже утверждают, что он выдал её замуж за сенатора; и, по-видимому, от этого брака произошло римское потомство Зенобии, которое ещё во времена Евтропия существовало в почёте. Однако с не меньшей вероятностью можно предположить, что это потомство пошло от её дочерей, которых Аврелиан, согласно Зонаре, выдал за знатных римлян.

Чтобы завершить рассказ об этой принцессе, добавлю здесь, вслед за г-ном де Тиллемоном, что святой Афанасий считал её иудейкой, разумеется, по религии; и что, согласно Феодориту, ради её благосклонности Павел Самосатский, которого она покровительствовала, принял касательно личности Иисуса Христа воззрения, весьма схожие с иудейскими, считая Его просто человеком, ничем по природе не превосходящим других и отличающимся лишь более обильным участием в божественной благодати.

Я уже говорил, что Геренниан и Тимолай, старшие сыновья Зенобии, мало упоминаются в истории и, кажется, умерли совсем молодыми. Не то можно сказать о Вабаллате, чьи монеты с его именем, соединённым с именем Аврелиана Августа, дошли до нас: это даёт основание полагать, что после триумфа Аврелиан даровал ему небольшое владение, которым тот пользовался под покровительством императора.

Что касается Тетрика, Аврелиан не только возвратил ему сенаторское достоинство, но и назначил его инспектором и реформатором [15] Лукании и даже значительной части Италии; при этом, вручая ему эту должность, он довольно изящно заметил, что управлять областью Италии куда почётнее, чем царствовать в Галлии. Кроме того, он оказывал ему всяческие почести, называя своим коллегой и иногда даже именуя императором. Тетрик-младший также пользовался положенными ему почестями. Он жил вместе с отцом в прекрасном доме в Риме, где они велели изобразить свою историю в мозаике. Аврелиан был представлен вручающим им тогу с пурпурной каймой – одеяние сенаторов, а они вручали ему скипетр, корону и прочие знаки императорского достоинства. Говорят, что когда работа была закончена, они пригласили Аврелиана отобедать у них и взглянуть на это изображение. Оба оказались достаточно благоразумны, чтобы полностью забыть о высоком положении, с которого пали; и плодом их скромного поведения стала спокойная жизнь, без всяких опасностей, и даже пользование большим уважением со стороны Аврелиана и его преемников.

Скалигер, основываясь на некоторых их монетах с надписью CONSECRATIO, утверждает, что им были возданы божественные почести после смерти. Но это маловероятно – апофеоз, дарованный людям, умершим в частном статусе и не связанным с правящей семьёй; и, насколько мне известно, это не имеет прецедентов, по крайней мере, со стороны римского сената. Не исключено, однако, что какой-нибудь народ Галлии, где Тетрики царствовали, пожелал таким образом выразить свою признательность и уважение к их памяти.

Дни, последовавшие за триумфом Аврелиана, были продолжением общественных увеселений: скачки в цирке, театральные представления, бои гладиаторов, охоты, имитации морских сражений. Не то чтобы этот государь любил зрелища – он посещал их редко. Лишь пантомимы его забавляли, а также он очень потешался, наблюдая, как профессиональный обжора совершает невероятные подвиги чревоугодия – съедает за один прием целого кабана, ягненка, молочного поросенка и выпивает через воронку четверть бочки вина. Удовольствия Аврелиана, как видно, были не слишком утонченными и отдавали солдатским бытом. Однако он подстраивался под вкусы народа в развлечениях, которые ему предоставлял: и примерно в это же время учредил навечно игры и торжественные бои в честь Солнца.

Триумфальные празднества сопровождались щедрыми раздачами, в частности, хлеба, который заменил прежние выдачи зерна натурой. Вот как произошло это изменение. Аврелиан, по-видимому, заранее задумал ввести его, чтобы угодить народу, избавив его от хлопот по выпечке хлеба. Отправляясь на войну с Востоком, он пообещал, что в случае победы раздаст гражданам венки весом в два фунта. Народ, всегда алчный, вообразил, что получит золотые венки. Но всех финансов государства не хватило бы на такую огромную щедрость. По возвращении Аврелиан разъяснил свою мысль и объявил, что будет ежедневно раздавать гражданам хлебы в форме венков весом в два фунта, изготовленные из тонкой муки. Похоже, вес этих хлебов соответствовал количеству зерна в прежних раздачах. Вскоре Аврелиан добавил к нему еще унцию, введя для этого новый налог на Египет – на стекло, лен, папирус, паклю и другие товары этой страны. В одном из своих писем он весьма хвалится этим увеличением, считая его великой славой своего правления, и крайне заботился о том, чтобы оно строго соблюдалось. Ибо, говорил он, нет ничего милее римского народа, когда он сыт.

Аврелиан также ввел раздачу свинины и даже задумывался о вине. Его план состоял в том, чтобы выкупить у желающих продать необработанные участки в Этрурии, засадить их виноградниками, которые возделывали бы пленные из побежденных им варварских племен, а урожай посвятить раздаче гражданам. Однако этот замысел он не осуществил – то ли из-за смерти, то ли потому, что его отговорил префект претория, указавший, что если уж давать народу вино, то останется только снабжать его еще и птицей.

Это замечание весьма разумно, и, думаю, всякий согласится, что подобные щедрые раздачи, введенные римскими императорами для завоевания народной любви, лишь поощряли лень и убивали трудолюбие. Безусловно, народ должен жить, но для его же блага и блага государства лучше, чтобы он жил, работая. Тем не менее злоупотребления этими раздачами только росли: при последующих императорах ежедневная порция хлеба на человека достигла трех фунтов, или тридцати шести унций (римский фунт составлял двенадцать унций).

Помимо регулярных раздач, Аврелиан трижды устраивал экстраординарные. Он раздавал даже одежду – белые туники с рукавами (что в старину считалось признаком изнеженности), льняные туники из Африки и Египта и даже платки, чтобы граждане могли размахивать ими в цирке, выражая поддержку тому или иному вознице, – тогда как раньше для этого встряхивали тоги.

Не только римский народ испытал щедрость Аврелиана. Этот государь объявил всеобщую отмену давних долгов государству, а чтобы избавить должников от преследований, публично сжег долговые расписки на площади Траяна. Он желал, чтобы при его правлении каждый спокойно пользовался своим имуществом и правами. Объявленной амнистией он разом прекратил все возможные преследования тех, кто поднимал против него оружие. С крайней суровостью он подавлял доносчиков, которые под предлогом заботы о казне притесняли частных лиц. Жесточайшим казням он подвергал взяточников и расхитителей казны. Это был справедливый правитель – жаль только, что он впадал в излишнюю суровость.

Он действовал так не по необходимости, а по склонности и вкусу. Это видно по тому, что он лично наблюдал за наказанием своих рабов, вместо того чтобы поручить это кому-то из слуг, а также по тому, что часто наказание не соответствовало вине – как, например, когда он казнил за прелюбодеяние рабыню, изменившую с рабом. В этом сословии закон не признавал брак. Это, конечно, было злоупотреблением, но, будучи узаконенным, делало неверность менее наказуемой.

Его суровость, которую можно назвать жестокостью, проявлялась не только к низшим. Часто ее объектами становились сенаторы; Аврелиана даже обвиняли в том, что он иногда возводил на невинных ложные обвинения в заговоре или мятеже, чтобы получить предлог для казни. Поводом для таких слухов могло стать, например, сообщение историка Иоанна Антиохийского о том, что несколько сенаторов были казнены за связи с Зенобией [16]. Мятеж, поднятый в Риме монетариями, также мог послужить причиной репрессий Аврелиана против знати. Ибо он перерос в настоящую войну, и вряд ли он достиг бы таких масштабов, как описано в истории, если бы его не поддерживали влиятельные лица.

Фальшивомонетчики, подделавшие монеты и, вероятно, опасаясь наказания за свое преступление, подняли восстание под предводительством Фелициссима, бывшего раба императора, ставшего хранителем императорской казны. Можно судить, насколько грозной была эта фракция, раз для ее уничтожения потребовалась армия. В стенах Рима произошло кровавое сражение, в котором мятежники были разбиты, но не раньше, чем убили семь тысяч солдат императора. Аврелиан наказал это восстание с крайней суровостью и, возможно, вовлек в свою месть нескольких знатных людей, которых их друзья считали невиновными. Ему даже приписывают казнь сына своей сестры без законных оснований, но подробности этого неизвестны. Все эти факты известны лишь отчасти, и потому мы не можем ни оправдать Аврелиана в деталях, ни осудить его абсолютно. Однако следует признать, что при жизни и после смерти его считали жестоким и кровожадным правителем; что он действительно отправил на плаху многих и потому был страшен и ненавистен сенату, в то время как народ называл его «педагогом».

Что, в конечном счете, должно сделать нас более сдержанными в осуждении памяти Аврелиана, так это то, что он проявил себя достойным не только военными подвигами, но и многими чертами хорошего управления в гражданской сфере. Мы уже приводили доказательства этого, но тема не исчерпана. После подавления мятежа фальшивомонетчиков он изъял все поддельные монеты и выпустил в обращение доброкачественные. Он также издал несколько полезных для государства постановлений, и хотя большинство из них остались нам неизвестны, помимо уже упомянутых, мы знаем, что он запретил содержать наложниц из свободных сословий, что свидетельствует о его внимании к нравственности. Он уважал общественный порядок настолько, что даже своих собственных рабов, если их обвиняли в преступлениях, отдавал под суд обычных трибуналов. Он заботился о снабжении Рима продовольствием и для облегчения и надежности этого учредил корпорации судоходцев на Ниле и Тибре. Его столица обязана ему несколькими сооружениями, полезными для граждан. Я уже упоминал о стенах Рима, которые он перестроил и укрепил. Он обустроил набережные вдоль Тибра, углубил его русло в местах, где недостаточная глубина мешала судоходству, и все это было осуществлено за очень короткое правление, к тому же омраченное почти непрерывными войнами. У него были планы, которые слишком ранняя смерть не позволила осуществить. В частности, упоминаются термы (общественные бани) в районе Рима за Тибром и площадь в Остии, строительство которых он начал, но не успел завершить.

Он любил великолепие и построил в Риме в честь Солнца, своего любимого божества, величественный храм, в котором посвятил до пятнадцати тысяч фунтов золота. Он обогатил дарами все храмы города, и особенно Капитолий, где хранились трофеи, взятые у варваров, побежденных его оружием. Вописк также упоминает о доходах и вознаграждениях, установленных Аврелианом для жрецов, и этот факт вполне правдоподобен; но я не могу поверить, основываясь лишь на авторитете этого писателя, что столь серьезный и суровый князь намеревался восстановить женский сенат, учрежденный Гелиогабалом: такая идея совершенно не вяжется с характером Аврелиана.

Мирные заботы, которые я только что изложил, занимали его лишь в течение довольно короткого времени после его триумфа. Вскоре, в соответствии с активностью его характера, он отправился в путь и прибыл в Галлию, где его присутствие быстро пресекло начавшиеся волнения, угрожавшие провинции. Полагают, что именно во время этого путешествия он восстановил и расширил древний город Генабум на Луаре, дав ему свое имя, которое он сохраняет и по сей день, хотя и несколько искаженное. Он назвал его Aurelianum, откуда путем искажения произошло название Орлеан. С тех пор город стал гораздо значительнее, чем в древние времена, когда он занимал лишь второе место среди поселений карнутов, то есть народа Шартрского края. Основание Дижона также приписывают этому императору и тем же обстоятельствам, хотя изначально это был лишь замок, а не город.

Из Галлии Аврелиан отправился в Винделикию, где хозяйничали варвары, возможно, алеманны. Он изгнал их, восстановил мир в стране и двинулся в Иллирию, где принял решение, продиктованное благоразумием, но которое кажется удивительным для столь храброго и воинственного князя. Отчаявшись удержать Дакию, завоеванную Траяном за Дунаем, он решил оставить ее. Он переселил ее жителей на правый берег реки, в часть Мезии, находившуюся как раз в середине этой провинции, так что новая Дакия Аврелиана рассекала Мезию надвое. В этой Дакии находился город Сардика, известный в церковной истории IV века благодаря большому собору. Таким образом, Аврелиан сузил границы Римской империи, согласившись, чтобы Дунай служил ей рубежом, и это еще один пример, который можно добавить к тем, что я приводил в других местах, свидетельствующих о необходимости, в которой даже во времена языческого Рима оказался бог Терм, отступить, и новый ответ на нападки, которые идолопоклонники направляли против христианства по поводу договора Иовиана с персами.

Можно предположить, что среди жителей, которых Аврелиан поселил в новой Дакии, было немало карпов, ибо он говорит, что переселил на земли империи часть этого народа, а Диоклетиан впоследствии завершил их полное водворение.

Оттуда Аврелиан готовился отправиться в Азию и на Восток, чтобы начать войну с персами, хотя мы не можем назвать другого мотива, кроме того, что, умиротворив и объединив всю империю под своей властью, он считал себя вправе воспользоваться благоприятным положением своих дел и сил, чтобы отомстить за плен и унижение Валериана. Правда, персы, оказав помощь Зенобии, дали римскому императору повод для нападения. Но, должно быть, он заключил с ними соглашение, поскольку получил от их царя колесницу и другие дары, которые красовались на его триумфе. В то время, когда он победил Зенобию, ему еще предстояло вернуть Галлию, и, несомненно, это соображение заставило его отложить месть персам. Когда же он поверг всех своих врагов, он счел, что пришло время потребовать ответа за оскорбление, нанесенное римскому имени Сапором.

Этот князь уже не правил Персией. Он умер после тридцати одного года правления в конце 271 года от Р. Х. Его сменил сын Ормизд, который занимал трон всего год. Затем его заменил Вараран, царствовавший по меньшей мере три года. Таким образом, именно против последнего Аврелиан готовился выступить, когда роковая смерть положила конец его планам.

Его грозная суровость стала причиной и основой заговора, который привел его к гибели. В начале [17] 275 года от Р. Х. в Кенофрурии [18] во Фракии, между Гераклеей и Византией, он ожидал лишь первой хорошей погоды, чтобы переправиться через пролив и начать кампанию. Там у него возникли некоторые претензии к Мнестею, одному из его секретарей, который вызвал у него подозрения, и не без оснований, в вымогательстве и грабежах, и он пригрозил ему наказанием. Мнестей прекрасно знал, что Аврелиан не угрожает попусту, и решил опередить его. С этой целью он придумал гнусный обман. Он привык подделывать почерк императора и составил список имен главных офицеров армии, якобы предназначенных Аврелианом к смерти, подделав его письмо. Он включил в него имена тех, кто имел законные основания опасаться гнева князя, а также верных подданных, чьи заслуги, так плохо вознагражденные, вызывали негодование, и добавил туда свое собственное имя, чтобы придать достоверность своему сообщению. Те, кто увидел свои имена в этом роковом списке, под влиянием мыслей о жестокости Аврелиана, не заподозрили обмана. Они сговорились и, подкараулив момент, когда император вышел без достаточной охраны, набросились на него и убили. Мукапор, важный человек, как можно судить по письму Аврелиана к нему, сохраненному Вописком, возглавлял заговорщиков и нанес своему господину смертельный удар собственной рукой.

Так погиб от предательства своих собственных приближенных государь, которого можно считать героем, который за несколько лет завершил великое дело объединения всех частей империи под единой властью, восстановил воинскую дисциплину в войсках, имел даже великие и благородные замыслы относительно управления и которому можно было поставить в вину лишь суровость неумолимого характера. Но этот единственный порок привел его к трагическому концу и повредил его репутации в глазах потомков. По суждению Диоклетиана, Аврелиан считался государем, более необходимым для империи, чем добрым и достойным похвалы, более полководцем, чем императором; и ни одна хвала в его адрес не обходится без замечания, что ему недоставало милосердия – первой добродетели государя, – а также без упреков в жестокости и кровожадности. Я уже отмечал, что, возможно, его портрет был излишне очернен; допустимо считать, что те, кого Аврелиан казнил, были виновны в мятежных замыслах. Но пролитие знатной крови всегда оставляет пятно на том, кто ее проливает, если только строгое соблюдение судебных процедур не выявит преступление и не оправдает государя.

Сенат мало скорбел об Аврелиане; народ, получивший от него щедрые дары, был тронут его смертью; армия, в рядах которой он был убит, отомстила за него. Мнестей, главный зачинщик покушения, был отдан на растерзание зверям. Среди других заговорщиков солдаты проводили различие и не считали нужным смешивать тех, кого ослепили ложные страхи, с негодяями, чья преступная воля не допускала никаких оправданий. Многие из последних были немедленно казнены. Армия пощадила тех, чье высокое положение или заблуждение, в которое их ввели, казалось, не позволяло отправить их на казнь. Однако она не смогла решиться выбрать из их числа императора и передала эту важную задачу на рассмотрение сената, как мы вскоре расскажем подробнее. На месте гибели Аврелиана был воздвигнут мавзолей, и армия потребовала от сената причислить его к лику богов, что и было без возражений исполнено.

Аврелиан правил почти пять лет. После смерти у него осталась единственная дочь, чей сын, носивший то же имя, что и его дед, был проконсулом Киликии и жил в уединении на Сицилии во времена, когда Вописк писал, то есть при Диоклетиане.

Христиане поначалу не испытывали суровых гонений при Аврелиане. Более того, о нем сохранился факт, доказывающий, что он их выслушивал и поступал с ними по справедливости, как с прочими подданными. Павел Самосатский, епископ Антиохийский, низложенный за свои заблуждения собором, состоявшимся в том же городе, упорно отказывался покинуть епископский дом и удерживал его силой, вопреки Домну, которого собор назначил его преемником. Епископы обратились к Аврелиану, чтобы он привел в исполнение их решение; и этот государь, для которого покровительство Зенобии Павлу Самосатскому не могло быть хорошей рекомендацией, рассмотрел дело и вынес весьма справедливое решение. Он постановил, что епископский дом должен принадлежать тому, кого признают епископы Италии и епископ Рима. [Писатели]

Впоследствии Аврелиан изменил свое отношение к христианам и уже готов был издать против них кровавый эдикт, когда настигла его смерть. Не похоже, чтобы этот эдикт был обнародован. Тем не менее, известная воля государя вызвала гонение, считающееся девятым по счету, которое увенчало мученическими венцами нескольких святых, чью историю можно найти у г-на де Тиллемона.

При Аврелиане литература не породила писателя более знаменитого, чем Лонгин, о котором я уже говорил достаточно. Амелий, платоник, ученик Плотина, близкий к Порфирию, также учившемуся у того же наставника, также приобрел известность в рассматриваемое время. Я не раз упоминал Дексиппа как воина и историка. Вописк свидетельствует, что видел Журнал жизни и деяний Аврелиана, которым пользовался при составлении истории этого государя. Автора он не называет.

[1] М. де Тильмон относит этот консулат Аврелиана к первому, приводя, однако, доводы и авторитеты, которые склоняют считать его вторым (Примечание VII к Валериану). Последующие события побудили меня принять эту вторую точку зрения.

[2] Вописк говорит о двадцати днях; Зосим – о нескольких месяцах.

[3] ВОПИСК, «Аврелиан», 15.

[4] Хотя я уже использовал это выражение в другом месте для передачи того, что римляне называли pomœrium proferre, между ними была разница, которую не так легко уловить. Pomœrium – это пространство, освященное авгурами перед и за городскими стенами; его расширение было правом и честью, сохранявшимися за теми, кто увеличил империю завоеваниями. Для расширения же городской черты достаточно было необходимости разместить больше граждан. Аврелиан, расширяя границы города, не передвигал pomœrium. Он сделал это позже, но не совсем ясно, на каком основании, поскольку не видно, какие земли он присоединил к владениям Рима. Напротив, как будет сказано далее, он оставил Траянову Дакию.

[5] М. Вайан в «Мемуарах Академии надписей и изящной словесности» (т. II) пытается доказать, что Вабаллат был не сыном Зенобии, а внуком Одената через Ирода. Я придерживаюсь общепринятого мнения. В вопросах, о которых осталось так мало свидетельств, крайне трудно судить с полной уверенностью.

[6] Она располагалась выше места, где река разделяется на два рукава, образуя Дельту. Разрушенный квартал старого Каира до сих пор сохраняет название Вавилон.

[7] Септимий мог быть тем же лицом, что и Эпитимий, которого Зосим называет среди сенаторов, казненных Аврелианом.

[8] ПЛИНИЙ, V, 25.

[9] Вописк и Зосим утверждают, что Аврелиан разрушил Пальмиру. Однако письмо Аврелиана, приведенное самим Вописком, прямо указывает, что город уцелел после истребления его жителей.

[10] По словам Вописка, он говорил, что с его бумагой и клеем сможет прокормить армию. М. де Тильмон понимает это как доход от продажи этих товаров. Казаубон и Сомез в своих примечаниях к Вописку, считая такую баснословную богатство невероятной, дают иное толкование слова Фирма. Поскольку сок растения папирус мог служить пищей, как и мучной клей, они полагают, что Фирм утверждал, будто сможет собрать столько папируса и использовать столько клея, чтобы кормить армию, раздавая эти продукты в натуральном виде. Но питание соком папируса и клеем было бы скудным. Эти затруднения помешали мне включить слова Фирма в основной текст, хотя я и не хотел лишать их читателей.

[11] Народ, обитавший на южной границе Египта.

[12] Некоторые относят битву при Шалоне к 274 году. Мы следуем авторитету М. де Тильмона.

[13] Казалось бы, Аврелиана следовало назвать Персидским, поскольку парфяне давно лишились власти, перешедшей к персам; но мы заметим, что римляне еще не привыкли четко различать эти два народа и часто называли один вместо другого.

[14] Аксум был значительным городом Эфиопии.

[15] Так я перевожу титул Corrector – магистрата, введенного при императорах для управления, главным образом, некоторыми частями Италии, с рангом ниже проконсулов, но выше так называемых Præsides.

[16] Если этот факт верен, он должен относиться ко времени до объявления амнистии, о которой мы говорили.

[17] Я не выражаюсь точнее, потому что существуют затруднения и неясности в датах смерти Аврелиана, его восшествия на престол и, следовательно, продолжительности его правления. Можно обратиться к примечаниям 3 и 12 М. де Тильмона об Аврелиане.

[18] Название, составленное из двух греческих слов, означающих то, что по-французски мы назвали бы Нёф-Шато.