Когда в следующем сентябре он трудился над своими папками в «Форте», в воздухе висело негласное напряжение. Все понимали: следующий шаг — выяснить, сможет ли Митрохин покинуть свою страну не на несколько дней, а насовсем. Желание архивиста уехать навсегда разделяли и охотники за шпионами в Великобритании и США. Им не терпилось, чтобы он выбрался из России, ведь тогда они смогли бы дать ход зацепкам, которые он предоставил. Были также зацепки, касавшиеся союзников. Для МИ-6 это был ценный козырь, позволявший вести торг и укреплять свое влияние. Разведданные бесполезны, если ими не пользоваться. Но их использование всегда сопряжено с риском раскрыть источник. И в данном случае, если бы это произошло, все предпочли бы, чтобы этот источник находился в Лондоне, а не в Москве.

Сделка в общих чертах была согласована с Митрохиным. Побег. Переселение в Великобританию. Публикация его труда. Но над всем этим нависал важнейший вопрос — его семья. Ему нужно было поговорить с Ниной и попытаться убедить ее уехать, иначе все остальное могло пойти прахом.

И дело было не только в жене. С ними жила ее мать. Митрохину ладить с ней было далеко не просто, к тому же она, казалось, с каждым днем все больше теряла связь с реальностью. Нина ни за что бы ее не оставила, но рассказать ей обо всем заранее было решительно невозможно. Она принадлежала к другому поколению и находилась не в лучшем состоянии. Она бы никогда не поняла. И все же он ясно дал понять МИ-6, что ей придется поехать с ними. Потому что если не поедет она, то не поедет и Нина. А тогда не уедет и он.

Сложнее всего обстояли дела с Владимиром. Владимир не знал, что его отец вел тайную жизнь, и не догадывался, насколько все это на самом деле делалось ради него. Митрохин скрывал это от британцев, а возможно, за всеми разговорами о гневе из-за прочитанного в архивах и о надвигающейся тени зверя, скрывал и от самого себя. Но стремление помочь сыну, обеспечив ему лучшее медицинское обслуживание на Западе, когда все остальные средства были испробованы, было его главной движущей силой. Это была его тайная преданность. Владимир должен был выбраться с ними.

Митрохин всегда понимал, что этот момент решит все. Он всегда знал, что семья должна ехать с ним, иначе он сам никуда не поедет. Он не бросит их — это он всегда давал понять со всей определенностью. Он был одиночкой. Но он был не один. От этого предстоящее обсуждение становилось особенно трудным. Джеймс и Роберт обязались вывезти Митрохина и его семью. А для этого требовался план эксфильтрации. Эксфильтрация агента — дело всегда непростое. Но этот случай был особенно сложным.

Тайно вывезти одного старика — это одно дело. Непросто, сопряжено с риском, но вполне возможно. Но жена, престарелая теща, которая едва ходила, и прикованный к инвалидному креслу сын — совсем другое. Их совместный выезд по любому очевидному маршруту сразу вызвал бы подозрения: почему вся семья покидает Россию, куда они направляются и на какой срок? Любые подозрения быстро привели бы к раскрытию связи пожилого архивиста с КГБ, и тогда всему пришел бы конец. Олега Гордиевского перевезли через границу с Финляндией в багажнике машины. Но с четырьмя людьми, двое из которых фактически были инвалидами, такой трюк вряд ли сработал бы. Это добавляло целый пласт новых трудностей. «Хорошо хоть собаки у них нет», — пошутил один из участников планирования. Ведь уже не один агент настаивал на том, чтобы забрать с собой домашнего питомца. А это всегда создавало проблемы, поскольку требовало непростых переговоров с другими ведомствами об исключении из правил карантина.

План эксфильтрации — это спектакль, где каждый участник знает свою роль. Но такой, где в любой момент может потребоваться импровизация. Каждая деталь продумывается и планируется, обсуждается любой непредвиденный случай. Что делать, если пробки на дорогах или опоздание поезда сорвут встречу? Или если пограничник где-то потребует документы? Или если кто-то заболеет? Но в плане Митрохина была еще одна трудность, обусловленная не только присутствием его семьи, но и тем, что они ничего не знали о его деятельности.

Сын и теща архивиста до сих пор ничего не знали о его скрытой от всех жизни тайного переписчика. Это означало, что они и понятия не имели о его планах уехать и забрать их с собой. Нине он собирался рассказать, но двум другим Митрохин не хотел сообщать ничего заранее. Он слишком хорошо их знал и понимал, что они могут воспротивиться идее навсегда покинуть родину. Никто не знал, как они отреагируют, когда узнают, что уезжают из России. Что, если рассказать им раньше времени, и они откажутся ехать? Весь план Митрохина рухнул бы, ведь он понимал, что они с женой их не бросят. А значит, все зависело от внутрисемейных отношений, которые было невозможно легко предугадать или контролировать.

Сотрудники оперативного планирования в Сенчури-хаус ломали голову над различными вариантами, которые могли бы обеспечить наибольшие шансы на успех. В конце концов они поняли: подобно тому как сын Митрохина занимал центральное место в причинах, побудивших архивиста пойти на все это, Владимир мог стать и ключом к вывозу семьи. Легенда прикрытия гласила, что семья везет Владимира на лечение в специализированную клинику. Учитывая его состояние, эта история выглядела вполне убедительно. А открытие границ позволяло объяснить, почему у семьи впервые появилась такая возможность. Эта легенда предназначалась не только для любопытных пограничников и чиновников. Она была создана и для самой семьи. Теща Митрохина была слаба здоровьем, и никто не знал, как она отреагирует, если ей обо всем рассказать. Да и реакцию самого Владимира предугадать было невозможно. Как этот молодой человек, чья жизнь и без того была столь тяжела, отнесется к суровой правде и необходимости внезапно бросить друзей и всю свою привычную жизнь? Поэтому, как ни странно, легенда предназначалась для самих вывозимых в той же степени, что и для внешнего мира.

План состоял в том, чтобы семья отправилась поездом в Литву. Затем на машине они должны были пересечь Литву и добраться до порта, чтобы оттуда переправиться на катере через Балтийское море. Вариант с авиаперелетом обсуждался, но его сочли слишком рискованным. МИ-6 тесно сотрудничала с небольшой группой литовцев на самом высоком государственном уровне, которым полностью доверяла. Их помощь была жизненно необходима на следующем этапе. Эти литовцы предупреждали, что в аэропорту все еще сохраняется слишком сильное остаточное российское влияние, существует слишком много проблем со списками пассажиров и высок риск слежки. Из-за этого возникала слишком большая угроза задержания или вынужденного изменения маршрута. В случае с самим Митрохиным, когда он выбирался в Великобританию по подложным документам, это еще было как-то осуществимо, но присутствие жены, тещи и сына привлекло бы слишком много внимания. К тому же существовал слишком большой риск того, что кто-то из членов семьи внезапно устроит скандал на глазах у всех. Организаторы надеялись, что, задействовав собственное судно, группа сможет контролировать ход поездки и саму семью на каждом этапе. По крайней мере, таков был замысел.

Все это требовало подготовки. Прежде всего следовало заняться документами. Один из агентов должен был раздобыть документы из той самой клиники, которую якобы собиралась посетить семья. Затем специалисты по подделкам скопировали подпись директора клиники, чтобы обеспечить подтверждение записи на прием на случай, если у любопытных российских пограничников возникнут вопросы. Затем нужно было проработать маршрут. Роберт и Джеймс, все еще казавшиеся довольно странной парой, отправились в Литву на рекогносцировку. На случай если что-то пойдет не так — кто-то заболеет или возникнет заминка, — им требовалась явочная квартира, убежище где-нибудь за городом. Они должны были работать со своими литовскими контактами, чтобы всё прошло гладко. Этих литовцев посвящали в детали операции в разной степени и только в случае крайней необходимости. Всю историю целиком знали лишь двое, но замысел состоял в том, что они смогут привлечь к помощи других людей, которым не нужно было знать лишнего. Затем Джеймс отправился в Швецию. Связи с коллегами из спецслужб в Стокгольме были тесными, и те согласились помочь с катером.

Последние приготовления сводились к проработке каждого возможного сценария. Подобная операция могла закончиться для Митрохина лишь одним из двух исходов. Свобода или арест. И последнее могло означать смерть.

Любая эксфильтрация несла в себе риск разоблачения и серьезного дипломатического инцидента. В случае чьего-либо ареста пришлось бы посреди ночи звонить политическим кураторам Секретной службы и в Министерство иностранных дел, а допускать, чтобы они услышали об этом впервые именно при таких обстоятельствах, очень не хотелось. Высокий риск этой операции означал, что для нее требовалось одобрение на самом высоком политическом уровне. 6 октября глава МИ-6 провел консультации с личным секретарем премьер-министра и постоянным заместителем министра внутренних дел, чтобы убедиться, что все согласны с планом, включая вывоз всей семьи и их последующее обустройство. Министр иностранных дел Дуглас Хёрд был введен в курс дела и 23 октября дал официальное согласие на проведение эксфильтрации. Премьер-министру не сообщали об этом деле до тех пор, пока глава МИ-6 не доложил ему об успешном завершении операции — 13 января следующего года, что, возможно, произошло уже после того, как о случившемся узнал президент США.

Разработчики операции из МИ-6 придумали еще одну амбициозную и интригующую идею. Митрохин был одиночкой. В этом, как они поняли, крылось свое преимущество. Они состряпали план, который казался почти слишком безумным, чтобы быть правдой. Они собирались вывезти архивиста в надежде, что никто ничего не заметит. Руководство службы понимало, что идеальным кандидатом для такой затеи Митрохина делал именно его замкнутый характер. То обстоятельство, что у него, помимо ближайших родственников, почти не было друзей и знакомых, означало, что хватиться его было попросту некому. Это открывало заманчивую возможность. Что, если МИ-6 выведет его из страны так, что российская разведка даже не узнает о его исчезновении? Если бы это удалось, выгода была бы огромной. Это позволило бы вести тщательную и неспешную работу по зацепкам, касающимся ныне живущих агентов. Исчезал риск того, что агентов КГБ предупредят, и они успеют уничтожить улики или сбежать в Москву. Ничего подобного раньше не предпринималось. Когда Олега Гордиевского вывозили прямо из-под носа КГБ в Москве, чекисты поняли, что он исчез, уже через несколько часов после его отъезда. Но он был действующим офицером и находился под подозрением. Митрохин же был на пенсии уже почти десять лет и никогда не вызывал подозрений, так что реальной вероятности ведения за ним активного или хотя бы эпизодического наблюдения не существовало. У преемников КГБ не было особых причин его проверять. А поскольку уезжала и его семья, соседи или знакомые могли просто решить, что они переехали в другое место.

Это вполне могло сработать. Сложный план предусматривал отправку и получение писем из самых разных мест, чтобы создать видимость, будто он по-прежнему получает пенсию, но постоянно путешествует или находится в разъездах. Цель заключалась в том, чтобы представить всё так, будто он до сих пор в России, но просто ведет жизнь отшельника, в то время как его московские соседи думали бы, что семья перебралась на одну из двух дач.

В случае с Митрохиным было и еще одно преимущество. Зачастую шпионы похищали сами документы или чертежи. Но Митрохин на самом деле не украл ни одного оригинального документа. Он просто их скопировал. Даже если бы кто-то устроил проверку официального архива, он не обнаружил бы, что пропала или лежит не на своем месте хоть одна папка. Более того, даже когда они поймут, что он исчез, они понятия не будут иметь, что именно он забрал. Всякий раз, когда разоблачают шпиона, пострадавшая организация, чьи секреты были похищены, проводит оценку нанесенного ущерба. В МИ-6 понимали: даже когда российская разведка осознает, что Митрохин исчез, она не сможет догадаться, что именно он скопировал. А по законам работы спецслужб, если существует хотя бы малейшая вероятность того, что агент или операция раскрыты, действовать нужно так, словно это уже произошло. Учитывая колоссальный уровень доступа Митрохина и его многолетнюю службу, Москве пришлось бы исходить из допущения, что абсолютно каждый агент и каждая операция, имевшие место до его выхода на пенсию в 1984 году, могли быть раскрыты. Всё без исключения. Каждый нелегал. Каждый завербованный агент.

Как отмечают профессионалы разведки, из разведывательной операции всегда можно извлечь не одну лишь выгоду. Дело не только в конкретных секретах, которые вы получаете, но и в том, как вы можете использовать сам факт их кражи, чтобы играть в психологические игры с противником, заставить его сомневаться в себе и подозревать всё вокруг. Именно это в начале холодной войны проделал с МИ-6 Ким Филби. Его предательство заставило британскую разведку замкнуться в себе, погрязнув в трясине попыток скрыть правду, взаимных обвинений, сведения личных счетов и ведомственного соперничества, что подогревалось сокрушительным осознанием: человек, которому столь многие доверяли, всё это время обводил их вокруг пальца. Митрохин — пусть и совершенно иначе — давал шанс поквитаться. Перспективы того, как можно разыграть это дело, заставляли сотрудников русского отдела МИ-6 довольно потирать руки. Большая часть плана, хотя и не весь целиком, обсуждалась с ним самим, пока он находился в Великобритании. Ему не нужно было знать ничего сверх того, что требовалось сделать лично ему.

13 октября его работа в Великобритании на какое-то время была завершена. И Митрохин отправился в путь, который — если всё пойдет по плану — должен был стать его последней поездкой домой, в Россию.

Когда Джеймс прибыл с ним в Хитроу, произошла накладка из тех, что невозможно предугадать. Они подошли к стойке регистрации на рейс до Копенгагена. Ему заявили, что зарегистрироваться невозможно: он уже прошел регистрацию. Это не имело никакого смысла. Пока он не понял, что на этот же рейс был забронирован билет на человека с точно таким же именем, как его вымышленное, и тот уже поднялся на борт. На рейсе был овербукинг, сотрудники решили, что произошла ошибка двойного бронирования на одного и того же пассажира, и аннулировали бронь Джеймса. Стоя рядом с Митрохиным, Джеймс принялся терпеливо объяснять, что его, очевидно, на борту нет и ему необходимо на него попасть. В такие моменты навыки, которым МИ-6 обучает своих разведчиков, оказываются как нельзя кстати. Ему удалось убедить сотрудников на регистрации снять с рейса бедолагу-тезку и его спутника, чтобы посадить на борт себя и Митрохина. В конце концов они вылетели. Из Копенгагена они отправились в Вильнюс, где Митрохин переоделся. Вместо элегантного британского костюма на нем снова оказалась простая деревенская одежда.

Прощаясь, Джеймс счел нужным напомнить Митрохину: если тот не свяжется по телефону с их местным контактом в Литве, то они снова увидятся чуть меньше чем через месяц.

Роберт предложил назначить дату эксфильтрации на 7 ноября. Понадобилось немало усилий, чтобы подготовить всё вовремя и уложиться в этот срок. Он не стал объяснять, почему так настаивал именно на этом дне. Но это была его маленькая личная шутка. В этот день исполнялось ровно семьдесят пять лет с момента прихода большевиков к власти. Это был дерзкий вызов КГБ со стороны человека, который так сильно его ненавидел. Но для Митрохина этот день открывал куда более важную возможность. Спустя семьдесят пять лет тихий архивист надеялся вбить осиновый кол в немертвое сердце гидры, чтобы она больше никогда не смогла восстать.